Жанр: Любовные романы
Серебряная богиня
...ниэль.
— Почему? — с тревогой спросила она.
— Ребенок... еще слишком мал и чрезвычайно слаб... на самом деле,
дорогая, он болен, очень-очень болен...
— Но тогда тем больше оснований, чтобы я поехала к Мей. Может быть, я
смогу что-нибудь сделать для нее, чем-то помочь. Почему... почему ты не
сказал мне раньше, что ее дела так плохи? — спрашивала она с искаженным
от боли лицом и страдающими глазами.
— Господи! Взгляни на себя! — сердито воскликнул Стах. — Я
знал, что не надо тебе об этом рассказывать, что это чересчур тебя
расстроит. Ты была слишком слаба для такого известия и, черт побери, до сих
пор еще недостаточно оправилась для этого.
— Стах! Скажи мне, что с ней? Ты только больше расстраиваешь меня своим
молчанием!
Стах обнял Франческу:
— Она слишком мала, дорогая. Тебе даже не позволят дотронуться до нее.
Теперь послушай меня, любимая, раз уж ты знаешь, что с ней не все в порядке,
я намерен сказать тебе всю правду. Может быть, тогда ты поймешь, почему тебе
пока не стоит видеть ее. Шансов на то, что она выживет, почти нет. Доктор
Аллар считает, и я с ним полностью согласен, что коли ты привяжешься к
ребенку, то... если с ним что-нибудь случится, это может снова ввергнуть
тебя в депрессию.
— Но, Стах, ведь это мой ребенок... мое дитя!
— Нет, Франческа. Нет! Неужели ты не понимаешь, насколько сильно ты
была больна? Абсолютно невозможно подвергать тебя риску, ты можешь вернуться
к недавнему состоянию, это исключено. Ты не должна себя осуждать. Ты еще
недостаточно оправилась после болезни, совсем не так здорова, как тебе,
может быть, кажется. Подумай о Дэзи, если не хочешь думать о себе самой,
подумай о ней и обо мне!
Он сумел найти чудодейственный аргумент. Стах почувствовал, что Франческа
перестала рваться из его рук, с облегчением заметил, что она расслабилась и
дала волю своему горю. Пусть поплачет, пусть порыдает. Все это ужасно,
чертовски плохо, но ничего нельзя с этим поделать.
Недели шла за неделей. Стах неизменно приезжал в клинику и сообщал доктору
Аллару, что Франческа поправляется очень медленно и, по его мнению, еще не
так далеко ушла от депрессии, чтобы позволить ей увидеть малышку Даниэль.
— Она слишком впечатлительна, доктор, — говорил он. — Ей это, без сомнения, навредит.
Возвращаясь домой, Стах рассказывал Франческе, что девочка по-прежнему очень
слаба и доктор Аллар не желает поддерживать в них тщетные надежды. Через
несколько недель она уже избегала задавать ему вопросы про Даниэль. Ей
достаточно было взглянуть на его печальное лицо по возвращении из клиники:
если бы у него были хорошие новости, он немедленно поделился бы ими с нею.
В клинике Стах ни разу не подошел к инкубатору, чтобы взглянуть на Даниэль.
После всего того, что сообщил доктор о ее будущем, он вычеркнул девочку из
своего сердца. Она для него не существовала. Она не имела права на
существование и не должна была существовать. Стах никогда не видел ее и не
имел желания когда-либо увидеть. Природа жестока, в жизни всегда возможны
несчастные случаи, но сильный мужчина может и обязан преодолевать несчастья.
Сама мысль о том, что в его доме будет жить ребенок — его дитя, которое
никогда не сможет вырасти и со временем превратится в непонятное нечто, была
невыносима. Он отказывался даже вообразить подобное. Ну уж нет! Когда эта
мысль приходила ему в голову, он прогонял ее прочь со всей решительностью
своей воинственной натуры. В результате пережитого в детстве, омраченном
картинами медленного угасания его больной туберкулезом матери, сострадание,
столь свойственное человеческой природе, полностью умерло в нем. Судьба,
ожидавшая ребенка, которого он никогда не видел, была столь ужасающей, что
Стах решил раз и навсегда вычеркнуть малютку из своей жизни. Вид
хронического больного — единственное, чего он еще с детских лет страшился на
этом свете. Болезнь матери навсегда поселила в нем животный страх перед
болезнями.
Но Стах предусмотрительно скрывал свои чувства от доктора Аллара и по
временам задавал ему осторожные вопросы, ответы на которые лишь укрепляли
его в принятом решении. Да, вполне возможно, что княгиня невероятно сильно
привяжется к Даниэль; да, матери умственно неполноценных детей очень часто
брльшую часть времени и любви уделяют именно таким детям в ущерб нормальным;
да, не будет ничего невероятного в том, что Франческа откажется отдать
больного ребенка в приют, как бы это ни было необходимо. В самом деле,
известно много подобных случаев. Очень часто материнский инстинкт берет верх
над здравыми представлениями мужчин о том, что полезно больному или
умственно неполноценному ребенку, и нет на свете силы, способной превозмочь
этот инстинкт. Природа — удивительная вещь, князь совершенно прав, и матери
всегда готовы принести себя в жертву даже в ущерб рассудку и
целесообразности. Но так устроен мир, и мужчины ничего не могут с этим
поделать.
Стах угрюмо выслушивал новости о Даниэль. Она начала прибавлять в весе, у
нее совершенно прекратились конвульсии. По мнению доктора Аллара, для
княгини было уже совершенно безопасно навестить девочку. На самом деле он
ожидал, зная ее решительность, что она приедет намного раньше, невзирая на
свою слабость.
— Моя жена не намерена видеться с ней, доктор.
Стах много дней репетировал в уме эту реплику, и вот теперь настал
неизбежный момент, когда понадобилось произнести ее.
— В самом деле?
Маленький доктор вложил в этот короткий вопрос все свое изумление.
Профессия, которой он посвятил многие годы, приучила его никогда не
выказывать своего удивления.
Стах повернулся к доктору спиной и отошел к окну. Стоя там и не
оборачиваясь, он проговорил:
— Мы обсуждали эту проблему неоднократно и всесторонне. Мы решили, что
было бы серьезной ошибкой с нашей стороны попытаться привезти... Даниэль
домой и что сейчас самое время принять решение, доктор. Отрезать раз и
навсегда.
Стах с решительным видом опустился на стул, готовый отразить возможные
возражения доктора.
— Но что вы намерены предпринять? — спросил доктор. — Даниэль
уже весит больше пяти фунтов, и скоро ей будет можно покинуть клинику.
— Естественно, я уже сделал необходимые распоряжения. Как только она
достаточно подрастет, ее поместят в самый лучший приют для подобных детей.
Думаю, что, когда нет проблемы с деньгами, можно подобрать отличный приют.
До этого времени, я надеюсь, она сможет пожить с приемной матерью, берущей
подобных детей на время. Я слышал, что несколько таких женщин живет даже
здесь, в Лозанне. Вас не затруднит просмотреть этот список и назвать мне
фамилию женщины, которую вы могли бы рекомендовать особо?
— Так вот, значит, как вы решили поступить с Даниэль? — задумчиво
спросил доктор. — И княгиня согласна?
— Абсолютно, — заверил доктора Стах, протягивая ему листок с
фамилиями. — Мы всегда единодушны в семейных делах.
Мадам Луиза Гудрон, приемная мать, которую высоко аттестовал доктор Аллар,
была готова взять на себя заботы о Даниэль. Кроме рекомендации доктора
Аллара и банковского чека, который должен поступать каждую неделю, ее не
интересовала больше никакая информация, касавшаяся ребенка и его родителей.
Даниэль была не первым подобным ребенком, нашедшим приют в комфортабельном
светлом доме мадам Гудрон, нынешнее благополучие которого зиждилось на
давнем открытии некой тайны, сделанном его хозяйкой, бездетной вдовой; оно
заключалось в том, что некоторые неизвестные ей по именам богатые люди
предпочитают не обременять себя воспитанием собственных неполноценных детей.
Прошло несколько недель после того, как мадам Гудрон перевезла Даниэль из
клиники к себе, прежде чем Франческа решилась действовать сама. Она
чувствовала себя намного окрепшей физически и способной управлять своими
эмоциями. А поэтому сочла, что обязана повидать свою вторую дочь независимо
от того, что думают по этому поводу Стах или доктор Аллар. Они оба плохо
представляют, на что она способна. Эти двое слишком опекают ее, с нее
хватит. Она обязана увидеть Даниэль независимо от того, находится ли жизнь
ее дочери все еще в опасности, позволят ли ей дотронуться до нее или нет.
Будет намного хуже, если ее девочка умрет и она больше ни разу, кроме первых
минут после рождения, не увидит ее. Как они не могут понять это?
— Но это невозможно, бедняжка моя, — выслушав жену, сказал Стах.
— Невозможно? Говорю тебе, я готова. Можешь не беспокоиться за меня,
Стах, я все вынесу, но только не эту ужасную неизвестность. Неужели ты не
понимаешь, что прошло уже больше пяти месяцев и девочка все еще жива?
Стах не стал колебаться. С тем выражением лица, которое появлялось у него во
время воздушных боев, когда он нажимал на гашетку пулемета, чтобы сбить
противника, он взял обе руки Франчески в свои и привлек ее к себе:
— Моя дорогая, моя любимая, ребенок умер.
Она пронзительно вскрикнула от предчувствия нестерпимой боли, как бывает,
когда, глубоко порезав палец, еще не чувствуешь ничего и не видишь готовой
хлынуть крови. Ее глаза сверкнули и потухли, как гаснет последняя свеча в
темной комнате. Стах крепче прижал жену к себе, чтобы она не видела его
лица.
— Она умерла вскоре после того, как мы принесли Дэзи домой, —
продолжал он. — Я не говорил тебе об этом, ожидая того момента, когда
ты будешь способна услышать это известие. Она была больна намного серьезнее,
чем ты думала, и никогда не выздоровела бы, — торопливо забормотал он,
нежно гладя ее по голове. — Она была тяжело больна с самого рождения.
Мы не хотели говорить тебе, что у нее нет будущего, она никогда не стала бы
нормальной — родовая травма мозга... никто не виноват в этом. Но ты не
поняла бы этого, если бы я сказал тебе раньше, когда ты еще пребывала в
эмоциональном расстройстве.
— Я знала... — прошептала Франческа.
— Не может быть...
— Да, у меня было такое ощущение все время. Я понимала: случилось что-
то плохое, от меня что-то скрывают, но я слишком боялась, я не хотела знать,
в чем дело. Я боялась... трусила...
— Не упрекай себя, любовь моя. Твой инстинкт не обманывал тебя, ты
просто спасалась сама и спасала нас всех. Что сталось бы с Дэзи, лишись она
матери? Что я делал бы без тебя?
— Но я знала! Я все это время знала!
Она бурно разрыдалась, оттолкнула его и рухнула на колени, свернувшись затем
в комок на ковре, — судороги сотрясали все ее тело. Пройдет много
времени, думал Стах, пока наконец она позволит ему утешить ее, снова обнять
и прижать к себе, но теперь нужно ждать, пока известие о смерти дочери
постепенно овладеет всем существом Франчески, вынудив ее снова цепляться
только за него, ища поддержки, как она поступала с самой первой минуты их
встречи. Ему оставалось только ждать, и он, не привыкший никого и ничего
дожидаться в этой жизни, терпеливо выжидал.
Через несколько недель Стах, пристально следивший за состоянием Франчески,
решил, что пик ее горя и потрясения пройден, и позволил журналу
Лайф
прислать Филиппа Хол-смена, чтобы сделать снимки для обложки очередного
номера. Франческа теперь почти все время проводила с Дэзи, которая быстро
развивалась и, помимо своих погремушек, стала проявлять неподдельный интерес
к драгоценностям матери, в частности к очаровательному браслету на запястье
у Франчески. Малышка заливалась звонким смехом, и казалось, ничто на свете
не доставляет ей большего удовольствия, чем разрешение вцепиться в этот
соблазнительный предмет. Вот это была игра так игра, и Дэзи пронзительно
взвизгивала от восторга всякий раз, когда ей удавалось поймать браслет и
потянуть к себе изо всех сил, почти срывая поделку с руки матери. Стах и
Франческа, затаив дыхание, часами могли наблюдать, как этот толстенький
веселый колобок перекатывается со спинки на живот и обратно. Огромные глаза
Дэзи постоянно светились радостью и интересом ко всему окружающему, пока она
бодрствовала, а когда спала на животе, подтянув крохотные пятки к
завернутому в кружевную пеленку тельцу, она казалась Франческе похожей на
приготовившегося к прыжку толстенького лягушонка. Чудо чудес, но она,
кажется, разговаривала со своими маленькими плюшевыми игрушками на
собственном, больше никому не известном языке. Когда родители укладывали ее
голышом на меха Франчески, девочка весело поднимала голову и выпячивала
грудку, издавал удивленные радостные звуки.
— Ей надо привыкать к соболям, — заявил Стах.
— Ты испортишь ее вкус.
— Разумеется, это я и намереваюсь сделать.
— Но почему бы тогда не начать с норки? Чтобы хотя бы приучить ее к
самоограничению.
— Ерунда. Не забывай, что она — Валенская. Кстати, — сказал Стах,
внезапно посерьезнев, — мне действительно кажется, что довольно нам
жить в деревне, ты не находишь? Я сыт по горло Швейцарией и устал от нее.
Как ты смотришь на то, чтобы наконец переехать в Лондон? У меня там масса
знакомых. Мы сможем вновь появляться в свете, ходить в театры, принимать
гостей, видеться с друзьями...
— О да! Да! Я жажду уехать отсюда. И поскорее. — Франческа
замолчала, понимая, что ей больше никогда не захочется вернуться назад, в
Швейцарию.
— Теперь самое время перебираться в Лондон, в тот дом, который я тебе
обещал. А потом мы отправимся на поиски приключений — мы все втроем!
— Меня предупреждали насчет ваших плебейских замашек, князь! Не
думайте, мне все известно о ваших похождениях во время странствий по свету.
О, какие истории мне рассказывали!..
— И все — правда.
— Но теперь с этим покончено? Или вам уже наскучила семейная
жизнь? — поддразнивала его Франческа, которая снова выглядела такой же
красивой, как много месяцев назад.
— Прошлое забыто! У меня есть все, о чем можно только мечтать.
Он снова испытывал головокружение от того удовольствия, которое только она
одна была способна доставить ему, он обожал каждую черточку ее лица, как
никакого другого. Снова, как прежде, его неистовое желание встречало столь
же неистовый отклик с ее стороны, и они с неописуемым восторгом сливались
воедино.
Чем скорее мы покинем Швейцарию и доктора Аллара с его клиникой, тем
лучше
, — подумал Стах, подняв Дэзи с материнской собольей шубы и
пощекотав ей животик.
— Давай поедем в Лондон выбирать дом. Ты сумеешь до завтра собрать и
упаковать свои вещи? — спросил он Франческу.
— Нет, поезжай один, дорогой. Я не хочу оставлять Дэзи на попечение
Маши и слуг — с ума буду сходить от беспокойства за нее.
— Ты права. Но если я выберу дом, который тебе не понравится, ты
вынуждена будешь смириться.
— Вот теперь ты заговорил как настоящий князь, — рассмеялась
она. — Последний человек в мире, не знавший проблем с наймом прислуги.
Я уверена, что ты выберешь лучший дом в Лондоне — ведь все они рассчитывают
на тебя.
— Чем ты недовольна? Я знаю немало женщин, готовых умереть, лишь бы
оказаться в твоем положении, — проворчал Стах.
— Не надо сердиться, по крайней мере серебро у нас всегда
вычищено. — Она кинула в него подушкой. — Отдай мне ребенка. Ты
слишком давно с ней возишься. Бедняжка, ей всего шесть месяцев, и она уже
устала.
В тот день, когда Стах уехал в Лондон, Франческа отправила Машу в Лозанну с
расписанным до малейших деталей перечнем предметов, которые необходимо было
купить.
Должно быть, я действительно повредилась рассудком, — подумала
она, — ведь Маша обязательно купит чулки не того оттенка
. Но она давно
запланировала провести этот день вдвоем с Дэзи. Много недель назад они
уволили дипломированную сиделку для Дэзи, Маша же, несмотря на весь свой
опыт бывшей кормилицы Стаха и несколько десятилетий службы у Валенских, так
и не научилась стучать в дверь перед тем, как войти. Она имела обыкновение к
любой момент появляться на пороге, пока Франческа возилась с Дэзи, и затем
околачиваться рядом, отпуская добродушные, но ворчливые критические
замечания по любому поводу. Попросить старую няньку оставить их вдвоем было
совершенно невозможно, ибо это означало смертельное оскорбление в ее лучших
чувствах. Франческа, сама еще так недавно вернувшаяся в мир повседневных
радостей, была не способна никого обидеть.
Она удивленно взглянула на Машу, когда та вернулась на целый час раньше, чем
предполагала Франческа. Пожилая русская женщина ворвалась в детскую с
выражением гнева на широком, обычно добродушном лице. Ее губы беззвучно
шевелились, казалось, каждая клеточка ее крепкого, плотно сбитого тела
выражает невероятное возмущение.
— Маша, что случилось? — шепотом спросила Франческа. — Дэзи
только что заснула, не шумите, пожалуйста.
Маша была так взволнована, что с трудом заставила себя сдержаться и говорить
тихо.
— Она, эта сестра, сестра Анни из клиники — я встретила ее в
магазине, — так вот, эта тварь имела наглость заявить... Понимаете, я
знакома с ней много лет, и она... нет, я этого не вынесу, ох, я просто не
могу повторить это вранье, эти сплетни, которые люди разносят... — Маша
неожиданно оборвала свою бессвязную речь, не в состоянии говорить дальше от
душившего ее гнева, и рухнула на желтую качалку.
— Маша, так что именно сказала сестра Анни? — спокойно спросила
Франческа, понимая, что, в течение девяти недель находясь в депрессии, она,
вероятно, совершила немало эксцентричных поступков, о которых Маше не было
известно. Конечно, со стороны медсестры было, мягко говоря, нарушением
профессионального долга обсуждать бывших пациентов, но годы, проведенные в
Голливуде, закалили Франческу, научив не обращать внимания на самые
чудовищные сплетни.
— Она сказала мне, она говорит... она... Ах, во что только не верят эти
безумные люди! Она говорит, что наша бедная умершая малышка вовсе не
умирала!
Франческа смертельно побледнела. Сплетни — это одно, но подобная гнусность?!
Такая чудовищная подлость — говорить о ее трагедии как о чем-то
несуществующем, устраивать из ее горя повод для пересудов и небылиц! Однако
стоило ей взглянуть Маше в лицо, как она поняла, что здесь скрывается нечто
большее.
— Я хочу, чтобы вы повторили все сказанное сестрой Анни слово в слово,
Маша. Она — опасная женщина. Расскажите мне все!
— Она сказала, что малютка Даниэль, наша крошка, прожила в клинике
несколько месяцев после того, как вы ушли оттуда, а потом, когда девочка
достаточно окрепла, они отослали ее к мадам Луизе Гудрон, той женщине, что
берет детей на воспитание...
— Они? Она не сказала, кто такие эти
они
?
— Нет, она не знает. Но самое худшее она сказала мне потом, когда я
заявила ей, что это — самая идиотская ложь, которую мне доводилось слышать в
жизни. Она сказала, что я могу говорить все, что мне заблагорассудится, но
она знает некоторых людей, считающих себя достаточно богатыми, знатными и
могущественными, чтобы просто избавиться от своего ребенка, когда им не
нравится, что с ним не все в порядке. Я в ответ пожелала ей сгореть в аду,
княгиня, высказала ей это прямо в лицо!
— Тише, Маша, вы разбудите Дэзи. Невозможно, чтобы сестра Анни, хотя,
конечно, я была груба с ней, оказалась настолько злобной, что выдумывает
теперь в отместку подобные истории. Она сошла с ума. С ней надо что-то
делать. Нельзя допустить, чтобы она находилась рядом с больными людьми. Она
— сумасшедшая, Маша, неужели вы не понимаете, абсолютно невменяемая!
— Ах, княгиня, это все ужасно. А что, если она расскажет еще кому-
нибудь и люди ей поверят?
— Ерунда. Никто, находясь в здравом уме, не станет даже слушать ее.
Князь просто придушит ее, если кто-нибудь узнает. Это все, что она вам
сказала?
— Да, все. Я вышла из магазина и помчалась сюда, чтобы сообщить вам.
— Надо бы прямо сейчас позвонить доктору Аллару. Впрочем, нет,
обождите. Он примет меня за такую же сумасшедшую, как сестра Анни. Вы будете
моим свидетелем. Мы вместе поедем в город завтра утром и первым делом
встретимся с ним. Тогда она не сможет отрицать, что говорила вам, эта тварь,
эта гнусная скотина!
В дверь постучал камердинер Стаха.
— В чем дело? — сердито спросила Франческа.
— Княгиня, вас просят к телефону. Это князь, он звонит из Лондона.
— Сию минуту, Мамп!
Телефон находился в библиотеке. Франческа вихрем слетела вниз по лестнице и
схватила трубку:
— Дорогой, я так рада слышать твой голос! Почему? О, я просто чувствую
себя такой одинокой без тебя, вот и все. Это ощущение не покидает меня целый
день.
Говоря все это, она подумала, что нет никакого смысла рассказывать Стаху про
сестру Анни. Он придет в то состояние холодного, дьявольского гнева, в
котором ей уже приходилось видеть его, когда что-то или кто-то осмеливался
вставать ему поперек дороги, и одному богу известно, что он сделает с этой
несчастной, безумной женщиной. Она вполне способна сама устранить
прискорбный инцидент.
— Дэзи? — продолжала говорить Франческа. — Она только что
уснула. Мы чудесно провели день, совсем одни, только вдвоем с нею. Нет,
дорогой, ничего нового. Еще пару дней или, может быть, три? Конечно, совсем
непросто найти подобающую резиденцию для князя. Ладно, не сердись... Да, за
мной здесь прекрасно ухаживают. Спокойной ночи, дорогой. Я люблю тебя.
На следующее утро шофер доставил Франческу с Машей в Лозанну. Франческа
велела Маше подождать в приемной доктора Аллара, а сама прошла в его
кабинет. Как только секретарь ввел ее, маленький доктор вскочил из-за стола
ей навстречу:
— Ага, мамаша, вы передумали! Так я и знал! Я был в этом убежден. Я был
уверен, что такая женщина, как вы, никогда не оставит своего ребенка.
Конечно, всему свое время, но... Что с вами, дорогая моя?
Доктор Аллар едва успел подхватить готовую упасть Франческу. Он принялся
приводить ее в чувство, бормоча себе под нос:
— Ну, конечно, нервы, нервы...
Придя в себя, Франческа ощутила, что к ней подступает какой-то ужас, нечто
страшное, чему нет названия, нечто неопределенное наваливается на нее, гнет
и душит. Она ничего не понимала, только чувствовала, что случилось что-то
очень плохое, даже преступное. Ей пришлось собрать все свои жизненные силы,
чтобы постепенно понять, где она находится, и осознать сказанное доктором
Алларом. Однако затем она сумела проявить такое искусство притворства,
которого даже не подозревала в себе.
— Простите, доктор, должно быть, это реакция на возвращение в клинику.
Теперь со мной все в порядке. Нет, благодарю вас, не надо воды. Я прекрасно
себя чувствую. Ну-с, как поживаете?
Она старалась выиграть время, чтобы обрести равновесие, и любезные слова
срывались с ее онемевших губ так естественно, будто она полностью владела
собой.
— А? Сегодня я самый счастливый человек на свете, княгиня! Когда князь
сказал мне, что вы приняли решение никогда не видеть Даниэль и отказываетесь
забрать ее, я был, клянусь честью, глубоко разочарован. Но я всегда считал
своим долгом не комментировать подобные решения, понимаете ли... ведь это
право родителей — решать. Но что-то мне подсказывало, что, когда вы совсем
оправитесь, обязательно передумаете и измените свое решение.
— Доктор, у меня было очень трудное время. Я не уверена, что даже
теперь, когда выздоровела, совершенно точно представляю, что происходило
тогда. Не могли бы вы объяснить мне подробнее, что же случилось. Я обращала
мало внимания на происходившее, и мне стыдно... я не хочу, чтобы мой муж
знал, что я почти не понимала, что он говорил мне в то время. — И она
улыбнулась доктору, смущенная, очаровательная в своей беспомощности.
Пока доктор вел свой рассказ, припоминая все детали беседы со Стахом,
Франческа сидела молча, в полном оцепенении. Каждое слово доктора тяжелым
камнем падало ей прямо в сердце, нанося удар за ударом. Ей слышалась тяжелая
поступь судьбы, бездна разверзалась перед ее взором. Ей хотелось закричать
что было мочи и заглушить своим воплем голос доктора, лишь бы не слышать,
что он говорит ей. Но вместо этого она услышала собственный голос, глухой,
будто доносившийся с того света:
—
...Закладка в соц.сетях
