Жанр: Любовные романы
Любовники
...ее
любовником, явится на работу и узнает новости!
Виктория налила еще по бокалу шампанского и произнесла тост:
— За
Фрост, Рурк и Бернхейм
— агентство, которое знает толк в
реальном деле!
Все подняли бокалы, чокнулись и выпили до дна.
— Открывай следующую бутылку, Арчи, — потребовала Виктория. —
Отпразднуем новый контракт как следует!
15
Войдя в высокие ворота и сделав первые шаги по просторному, вымощенному
булыжником двору своего парижского дома на улице Вано, Билли почувствовала,
что правильно выбрала то единственное место, которое способно дать ей
некоторое облегчение. Этот дом, в котором ей так и не довелось пожить, она
купила четыре года назад, повинуясь внезапному капризу, в чем готова была
признаться. В тот момент она была не способна устоять перед любым
искушением, лишь бы как-нибудь отвлечься от недавнего развода с Вито Орсини.
Едва увидев, она, не торгуясь, купила этот дом по баснословной цене — восемь
миллионов долларов, сознательно идя на этот шаг безумного расточительства,
ибо с первого взгляда поняла, что он просто создан для нее.
— Мадам будет довольна состоянием дома, — после приветствия
сказала Мари-Жанна, жена привратника Пьера Дюжардена. — Я каждое утро
говорила Пьеру:
Что, если мадам Айкхорн появится сегодня, без
предупреждения?
И поверьте, мадам, мы взяли себе за правило каждый вечер,
ложась спать, удостовериться, что все в доме в полном порядке.
— Благодарю вас, мадам Мари-Жанна. Я знала, что оставляю дом в надежных
руках.
— Давно мы вас не видели, мадам.
— Это уж точно, — согласилась Билли, — но жизнь у меня
довольно сложная.
— Конечно, конечно, мадам, — ответила жена привратника.
Хотя она находила странным, что прекрасный дом в самом престижном
аристократическом районе Парижа пустует, а конюшни забиты до отказа
антикварными ценностями, которые даже не распакованы из ящиков. Однако мадам
Айкхорн платила им с Пьером очень хорошо и регулярно, а сама их сторожка,
куда хозяйка провела центральное отопление и где была оборудована новая
кухня, являлась предметом зависти многих. Тем не менее она была рада снова
видеть мадам Айкхорн, это говорило о том, что она не продала дом каким-то
чужакам, а приехала пожить здесь.
— Как долго мадам намерена пробыть в Париже? — спросила она.
— Пока не знаю, — ответила Билли. — Мадам Мари-Жанна, если не
возражаете, я пройду в дом одна.
— Ну конечно, мадам.
Когда за ней закрылись двойные двери и она очутилась в круглом холле, Билли
сразу же ощутила специфическую атмосферу дома, которая когда-то сразу
покорила ее. Дом, с его идеальными пропорциями, производил впечатление в
равной степени изысканной роскоши и уюта, неся на себе печать времени.
Утренние лучи солнца, проходя сквозь стеклянные двери веранды, заливали
натертые паркетные полы и мраморные камины. По стенам были развешаны
старинные зеркала в резных рамах, переносившие посетителя в неспешные и
славные времена; полы при каждом шаге по-прежнему издавали легкий
приветственный звук, обещающий мир и покой.
Билли, пребывая в своеобразном трансе, обошла все двадцать комнат, как бы
заново открывая их для себя и находя в том некоторое утешение. Наконец она
добралась до зимнего сада, который был пристроен позади дома по ее указанию;
сквозь застекленные стены оранжереи открывался вид на сад из вечнозеленых
растений, поверх стен которого виднелся огромный парк резиденции премьер-
министра Франции под названием
Отель Матиньон
. Она опустилась на широкий
подоконник и погрузилась в раздумья.
Последний раз она была здесь в 1981 году накануне Рождества, и тогда все ее
мысли были о скором вселении в новый дом и праздниках, которые ей предстояло
провести вдвоем с Сэмом Джеймисоном, скульптором из Сан-Франциско, для
которого она была скромной школьной учительницей из Сиэтла по имени Ханни.
На протяжении почти целого года она успешно обманывала его, преследуя
единственную цель — чтобы Сэм не знал, кто она на самом деле, и относился к
ней не так, как другие мужчины, для которых она была богатой чудачкой,
объектом всевозможных сплетен и домыслов.
Тогда она думала, что так воспринимают ее все мужчины за исключением
Спайдера Эллиота, того самого, который вчера позволил себе в такой
унизительной форме пройтись по поводу финансовой бездарности Билли в
отношении ее денег — как он с иронией выразился,
потом и кровью
заработанных денег
. Он-то отлично знает, что последний раз она работала за
зарплату двадцать два года назад, причем тогда это была ставка младшего
секретаря.
Господи, ну почему они все одинаковые?
— с тоской подумала Билли. И Сэм, и
Спайдер с готовностью примешали в свои отношения с ней факт существования ее
денег. Спайдеру, правда, удавалось на протяжении нескольких лет держать это
при себе, выдвигая на первый план то обстоятельство, что для него она бьша,
как он выразился в одном письме,
податливой глиной, из которой можно
вылепить любую форму
. Сэм один только раз увидел ее в Парижской опере и
узнал, кто она такая, и этого оказалось достаточно, чтобы он отказался от
нее, и даже ее полное боли письмо с объяснениями, которое она послала ему на
следующий день, не возымело на него никакого действия. Сэм был убежден, что
неожиданным успехом своей выставки был обязан ей — дескать, она уговорила
своих друзей купить его работы. Он не дал ей ни одного шанса, ни разу не
усомнился в своей правоте. Но у него хотя бы было оправдание: она в течение
нескольких месяцев обманывала его.
И кто лучше — Сэм, который отверг женщину из-за того, что она несметно
богата, или Спайдер, который этим богатством воспользовался? Нет, не так: не
кто лучше
, а
кто хуже
!
Да гори они оба в аду!
— подумала Билли, выходя излома и окликая
привратника.
— Мсье Пьер, я решила сегодня же заночевать здесь. Пожалуйста,
подберите из тех вещей, что сложены на конюшне, подходящий шкафчик, один-два
стола, зеркало, несколько ваз, подсвечников и пару кресел и расставьте их в
одной из маленьких спален, той, что рядом с ванной.
— Но, мадам, — возразил привратник, — среди тех антикварных
вещей нет кровати.
— Значит, ее доставят через несколько часов, — заявила
Билли. — И благодарю вас, мсье Пьер, дом в прекрасном состоянии.
— Спасибо, мадам, вы тоже прекрасно выглядите. Я так рад вашему
возвращению!
— До встречи, мсье Пьер, — попрощалась Билли и заспешила к стоящей
у ворот машине, где ее дожидался шофер.
— До свидания, мадам, — отозвался Пьер. Мадам выглядела отнюдь не
прекрасно. Мадам выглядела опустошенной и несчастной, насколько это
применимо к красивой женщине.
В мебельной секции
Галери Лафайет
Билли не составило труда заручиться
помощью задерганной продавщицы — она просто сунула ей в руку тысячефранковую
банкноту и пробормотала, что хотела бы, чтобы ее обслужили сейчас же.
— Мне нужны кровать с хорошим матрасом, постельные принадлежности,
несколько светильников, лампочки, свечи, полотенца, светонепроницаемые шторы
на два окна, ковер, корзину для белья... Что еще? Если вспомню еще что-
нибудь, скажу вам.
— Но это все в разных секциях, по всему магазину! — Продавщица
была несколько обескуражена. — Я ведь работаю в мебельном отделе.
— Еще мне нужен человек, который повесит шторы на окна, поставит
кровать и сделает все остальное. Я живу на улице Вано. И все это нужно
доставить сегодня же. Когда все будет сделано, вы получите еще две тысячи
франков, грузчики и водитель тоже в обиде не останутся.
— Конечно, мадам, я с удовольствием окажу вам услугу. Я готова
проводить вас в другие секции.
— Видите ли, — объяснила Билли на своем безупречном
французском, — я из сумасшедших богатых американок. Полагаю, это все
объясняет?
— Ах, нет, мадам, какая же вы сумасшедшая, разве что несколько
импульсивная.
— Именно так это будет написано на моем надгробье, — усмехнулась
Билли. — Давайте начнем, времени у нас мало.
Совершая долгий рейд по огромному магазину, Билли подумала, насколько было
бы проще остановиться в
Рице
, где она обычно занимала четырехкомнатный
номер
люкс
, но если ее захотят разыскать, то звонить будут прежде всего
туда. Первую ночь после прилета она провела в отеле аэропорта, а наутро
договорилась о машине с шофером из того же агентства по прокату лимузинов,
услугами которого пользовалась на протяжении тех долгах месяцев, когда была
влюблена в Сэма Джеймисона и вела настолько сложную двойную жизнь, что
объяснить ее можно было только безумной страстью.
На что я готова ради любви...
Есть такая песня, — вспомнила Билли,
проверяя на упругость матрас. — Должно быть, ее написали о других
дурочках, которые были так же обмануты, как и я, но ни одна из них так
безнадежно не ошибалась в собственных чувствах, это уж точно. И скорее
всего, француженок среди них не было.
Менее четырех лет прошло с тех пор, как Билли научилась играть две разные
роли. По одной она — американская миллионерша Билли Айкхорн, занимавшая
лучшие апартаменты в
Рице
, взбалмошная светская львица, проводящая время у
портних, в антикварных лавках, на приемах, а ночью бывающая — кто знает где?
По другой — Ханни Уинтроп, школьная учительница из Сиэтла, приехавшая в
Париж в академический отпуск, занимающаяся исследованиями Вольтера и
проводящая пять ночей в неделю с Сэмом Джеймисоном в его скромной студии
рядом с площадью Вогезов.
Теперь же у нее была только одна жизнь и одна постель, теперь ее никто не
ждет, она не делает безумно дорогих покупок, не ходит на званые обеды, не
одевается у Диора или Живанши, у нее нет любовника, ей не надо никому лгать,
у нее нет ни машины, ни своего шофера — один только полупустой дом и
присматривающие за ним люди, достаточно деликатные для того, чтобы не
задавать лишних вопросов. В течение первых же двух дней Билли убедилась, что
ее передвижения по Парижу остаются для всех незамеченными.
Район вокруг улицы Вано был лишен привлекающих туристов
достопримечательностей, и поэтому в ночное время здесь стояла воистину
деревенская тишина, хотя достаточно было прислушаться, чтобы различить в
отдалении ненавязчиво зовущий к веселью, непрекращающийся гул столичной
жизни, нетерпеливые автомобильные гудки и, как ей казалось, даже
заговорщицкий смех женщин и мужчин.
Билли пришла к заключению, что если она ограничит место своих прогулок
районом между домом и Люксембургским садом, то может не опасаться, что
случайно встретит кого-то из старых знакомых. Менее всего ей хотелось бы
сейчас наткнуться на знакомое лицо и отвечать на вопросы о том, что она
делает в Париже. Но вероятность этого сводилась практически к нулю. Лучшие
отели, торговые центры, а также большая часть прославленных музеев и
ресторанов располагались на правом берегу, а антикварные лавки, шикарные
бистро и художественные галереи находились на левом, но в другой его части,
ближе к Сене.
Билли испытывала безотчетную потребность ходить, ходить и ходить до полного
изнеможения. Только в неустанном движении она могла найти избавление от
одолевавших ее мыслей, с которыми была не в силах бороться. Единственным
спасением были многочасовые пешие прогулки. Ее манил Люксембургский сад, но
риск встретить кого-нибудь из знакомых в этом оживленном месте останавливал
Билли. Некоторое время она пребывала в нерешительности. Прямо напротив нее
находился боковой вход в ту часть сада, в которой было меньше всего
посетителей. Стоит только пересечь улицу — и она в одном из крупнейших садов
Парижа, излюбленном месте отдыха горожан и туристов.
Кроны деревьев уже приобрели тот особый оттенок старого золота, какой
характерен именно для парижской осени. Билли ощутила настоятельную
потребность пройтись по чисто выметенным аллеям Люксембургского сада,
очутиться в уединении садов, посаженных монахами Шартреза еще в 1257 году,
посидеть на скамье, глядя в чистое небо.
Она огляделась по сторонам, стремительно перешла через дорогу и в считанные
секунды оказалась под сенью деревьев Люксембургского сада. Вдохнув полной
грудью воздух свободы, она принялась энергично мерить шагами аллеи,
совершенно не задумываясь над тем, куда повернуть на пересечении с каждой
новой дорожкой. Она ходила и ходила, пока не устала до такой степени, что
буквально рухнула на ближайшую скамью.
Билли чувствовала, что, прежде чем принять какое-то важное решение, ей
необходим определенный период отшельничества. У себя в саду она пыталась
создать подобие такого уединения, но ей не удалось добиться того ощущения
полной оторванности от мира, какое царило здесь, за шесть тысяч миль от
дома, в центре большого старинного парка. У себя в Калифорнии, как бы далеко
в лесную глушь ни забрела Билли, она продолжала бы чувствовать связь с домом
и домочадцами с их бесчисленными проблемами. Собственно, от этих проблем она
и пыталась сейчас укрыться. Билли была импульсивной натурой и прекрасно это
сознавала, и нынешний приезд в Париж, при всей его неожиданности, был всего
лишь способом оттянуть на время какие-то конкретные действия.
Его можно
назвать поступком антиимпульсивным
, — рассудила Билли.
Надо ли беспокоиться по поводу того, что она вдруг оказалась в полном
одиночестве? Как это все смешно и нелепо! Едва ли можно чувствовать себя
отрезанной от остального мира, находясь в двадцати пяти минутах ходьбы от
собственного дома. К тому же стоит ей поймать такси и появиться в вестибюле
отеля
Риц
, как к ее услугам будет весь персонал, не говоря уже о том, что
она могла бы прямо сегодня улететь на
Конкорде
в Нью-Йорк, а оттуда —
ближайшим рейсом в Лос-Анджелес.
Но, с другой стороны, объективно Билли одна, наедине с собой, и никто во
всем свете, за исключением привратника и его жены, не знает, что она в
Париже. То обстоятельство, что она имеет возможность в любой момент прервать
это уединение, не значит, что она не сумела укрыться в этом городе — самом
центре земной цивилизации — столь же успешно, как в какой-нибудь дикой
пещере в безлюдной глуши. Когда Билли решила улететь сюда после ссоры со
Спайдером, то в ней скорее говорил инстинкт. Это был ее город, она никогда
не бывала здесь с ним вдвоем, и она знала этот город так хорошо, как никогда
не узнает Лос-Анджелес.
Сколько она здесь еще пробудет? Быть может, тот инстинкт, который привел ее
сюда, велит ей остаться здесь навсегда? С этой мыслью Билли зашагала обратно
на улицу Вано, приняла душ, переоделась и отправилась обедать. В тот момент
ее занимал один вопрос — взять ли на закуску порцию сардин из Бри-тани, а на
первое — овощной суп либо предпочесть ломтик сочного, нежно-розового
окорока, запеченного на косточке? Билли почувствовала, что у нее разыгрался
такой аппетит, что она готова съесть что угодно.
На протяжении последующих пяти дней Билли по пять-шесть часов гуляла пешком,
по десять часов спала и, просыпаясь, не могла припомнить ни одного сна. Она
жила одним днем, отгоняя всякие мысли о прошлом и будущем с помощью
детективов, один из которых всегда лежал у нее в сумке. Единственным
отклонением от рутинного распорядка стало посещение парикмахерской в двух
кварталах от дома. Она была твердо убеждена, что в Париже нельзя ходить
плохо причесанной. Билли так осмелела в своем инкогнито, что время от
времени позволяла себе присесть у маленького бассейна в саду, который
облюбовали мамаши с детьми. И вот в один прекрасный день, находившись
вдоволь, она почувствовала себя настолько расслабленной и умиротворенной,
что пригрелась на октябрьском солнышке и погрузилась в блаженную дрему.
— Говорят, что, если сидеть здесь достаточно долго, можно увидеть всех,
кого когда-то знал, — раздался голос Сэма Джеймисона.
Приснилось
, — подумала Билли, даже не открывая глаз.
— Ты по-прежнему зовешься Ханни Уинтроп? — Голос был тот же,
серьезный и ироничный одновременно.
Она не разжимала век, но уже знала, что это не сон.
— Между прочим, это самая короткая дорога от моей студии до бульвара
Монпарнас, если тебе это интересно, — продолжал Сэм. — Я собирался
сходить туда в субботу, но погода сегодня уж слишком хороша, чтобы сидеть
дома. Я вижу, ты того же мнения, иначе с чего бы ты здесь торчала? Я не
знал, что ты опять в Париже. А я так никуда и не уезжал, как тебе, должно
быть, известно. Хотя нет, откуда тебе знать? Вряд ли ты читаешь журналы по
искусству. В прошлом году у меня была выставка в Лос-Анджелесе, но я не стал
тебя приглашать, это показалось мне не самой удачной идеей...
— Что ты трещишь, как болтливый идиот! — Билли не на шутку
разозлилась и повернулась к нему. — И у тебя хватает наглости говорить
со мной? Знаешь что? Или ты сейчас уйдешь, или я!
— А ты все еще злишься, — отозвался Сэм. — Если бы ты просто
рассмеялась мне в лицо, это произвело бы куда более сильное впечатление.
— Не обольщайся! Неужели ты возомнил, что мне есть до тебя дело? Что я
все еще на тебя злюсь? Слишком много о себе воображаешь!
— Это оттого, — протянул Сэм, — это все оттого, что я был
полным идиотом и подлецом. Мне кажется, даже если бы ты сердилась на меня до
конца своих дней, ты все равно имела бы для этого все основания.
— Если это извинение, то оставь его при себе! Меня это не интересует.
Билли вскочила и быстро зашагала к фонтану Медичи, он легко поспевал за ней.
Он почти не изменился внешне — все тот же рыжеволосый долговязый парень,
которому она когда-то позволила себя подцепить и швырнуть голой на постель
после часа знакомства.
Сильными пальцами скульптора Сэм схватил ее за плечо.
— Пожалуйста, Ханни! Не убегай! Если ты правда больше не сердишься, то
прошу тебя, дай мне хотя бы минуту, я тебе все объясню.
Билли поняла, что попалась. Если она не даст ему эту минуту, то он всю
оставшуюся жизнь будет думать, что по-прежнему что-то для нее значит, а ей
меньше всего хотелось тешить его самолюбие.
Она взглянула на часы.
— Минуту? Ладно. Только не называй меня Ханни.
— Билли Айкхорн?.. Я помню тот вечер, когда ты мне сказала, кто ты
такая на самом деле. Ты по-прежнему носишь это имя?
— Неважно, — отрезала она.
— Билли, я прочел твое письмо, но не мог поверить.
— Тоже мне новость. — Билли пренебрежительно пожала
плечами. — Анри мне говорил — после того, как ты фактически плюнул мне
в морду в ресторане Липпа.
— Ну, как ты не понимаешь? — снова начал Сэм, испытывая
неловкость, но преисполненный решимости довести дело до конца. — Я за
один вечер продал пять крупных работ. Пять! Больше половины всей выставки,
моей первой в Париже выставки, над которой я работал много лет. Я в один миг
превратился из никому не известного художника в знаменитость. Конечно, я был
уверен, что ты приложила к этому руку, и так подумал бы любой на моем месте.
И я только что узнал, что ты очень богата! Будь же справедлива, ведь ты мне
все время лгала...
— Я тебе написала, почему я это делала. — Билли была неумолима.
— Буквально через несколько минут после того, как я прочел твое письмо,
продалась первая работа. Эти первые клиенты — я просто поверить в них не
мог! И с каждой проданной работой я все меньше верил в себя! У меня было
такое чувство... господи... как будто я был на содержании! Это был худший
день в моей жизни. Я стал устанавливать связи всех клиентов, выспрашивать,
не знакомы ли они с тобой, — все решили, что я помешался, — но в
конце концов я понял, что ты не имеешь к этому никакого отношения. Но ты к
этому моменту уже исчезла. Я простить себе этого не мог!
— Вот несчастье-то! — безжалостно съязвила Билли. — Если ты
чувствовал свою вину передо мной, то почему ты мне не написал? Тебе стоило
послать письмо в
Риц
, и оно бы меня нашло.
— Я... Это трудно объяснить... — Он густо покраснел, как бывало с ним в
минуты душевного волнения.
— Прощай, Сэм. — Билли порывисто отвернулась. Не нужно ей ничего
знать. И она ничего не хочет знать.
— Нет, подожди, все дело было в твоих деньгах, будь они неладны! —
Он говорил сбивчиво, боясь, что она не выслушает его до конца. — Я
подумал, что, если... если напишу тебе после такого... после такого
свинства... после всех бессердечных, бессовестных слов, которые я тебе
наговорил... ты будешь думать, что я опять... делаю это из-за... денег...
как делали все другие мужчины. Для меня твои деньги не имели значения, но ты
ведь сама написала в своем письме, что твое богатство сильно меняло всех
мужчин, с которыми ты когда-то была близка, и я боялся, что ты будешь
считать меня одним из них.
— Ты всегда страдал чрезмерной гордыней, Сэм. Это не добродетель, а
порок.
— А ты думаешь, я этого не знаю? — Он обеими руками схватил ее за
плечи. — Посмотри, чем я за это поплатился — я так и не смог больше
никого полюбить. А ведь я старался, можешь мне поверить!
— Сэм, не надо преувеличивать. Это на тебя не похоже, да и что это
изменит? Влюблялся ты или нет, для меня это уже не имеет никакого значения.
— Билли, ты для меня была единственной. И осталась.
— Неплохо сказано, Сэм, только поздновато. Считай, что я приняла твои
извинения, но слова ничего не стоят. Давай закончим на этом и разойдемся,
нам все равно не по пути.
— Я не собираюсь прощаться! Я был так поражен, когда увидел тебя
дремлющей на солнце в Люксембургском саду! Я десять минут стоял и набирался
смелости, чтобы окликнуть тебя. Послушай, почему бы нам не прогуляться, не
зайти куда-нибудь выпить? Разве мы не можем пропустить по стаканчику по
старой памяти? Ну, пожалуйста, Билли, позволь мне еще некоторое время
смотреть на тебя, большего я не прошу.
— Сначала ты просил одну минуту, теперь уже зовешь меня в кафе.
Как неосторожно, подумала Билли, так долго смотреть в лицо Сэма, в его
красивые, немного близорукие серые глаза под густыми рыжими бровями; она
позволила ему стоять слишком близко и с удивлением обнаружила, что не забыла
его запах.
А с другой стороны, что она, собственно, теряет? Почему бы и в самом деле не
выпить? Нет нужды навсегда порывать со старыми друзьями, даже возлюбленными,
из-за недоразумения, пускай и нешуточного, тем более если человек просит
прощения.
И читать ей тоже надоело.
Ее молчание означает да
, — догадался Сэм.
— Мы сейчас недалеко от Сен-Жермен-де-Пре, — сказал Сэм. —
Куда пойдем — во Флор
или Де Маго
? Или там в это время года полно
туристов?
— Ты уже должен не хуже меня знать Париж. Ты ведь говоришь, что никуда
не уезжал, а я здесь с тех пор не была.
— Вообще-то я города совсем не знаю, — признался Сэм. — До
нашего знакомства я посмотрел основные достопримечательности, и мне, в общем-
то, хватило. После твоего исчезновения я наконец выучил французский, потом,
когда поверил, что у меня завелись реальные деньги, я перебрался в квартиру
побольше, сразу за углом. Но работаю я по-прежнему в старой студии — я
вообще домосед, за исключением случаев, когда мне приходится ехать с
очередной выставкой за рубеж.
— Ты как старый парижанин, — рассмеялась Билли. — Это они
живут и умирают в своем квартале, не удосужившись за всю жизнь перейти на
другой берег Сены хотя бы из любопытства.
— Левый берег — не моя стихия. То, что я тебя сегодня встретил, —
это редкая удача... Если бы я не пошел в мастерскую... Навряд ли ты бы
собралась навестить меня в студии...
— Уж это точно. И все же никогда нельзя исключить случайности. В
Голливуде, кстати, сценаристам позволено по два случайных совпадения на
сценарий — иначе это чревато осложнениями.
— Нам лучше поторопиться, — сказал Сэм, — иначе у нас точно
будут осложнения. Кажется, ...
Закладка в соц.сетях
