Жанр: Любовные романы
Только по приглашению
... где мой муж, хотя
сама прекрасно знает, что у меня нет мужа.
— Дорин, не порть себе настроение. Не обращай на нее внимания и все.
— И все-таки она невыносима, — сказала Дорин, сажая Кэлли на
специальный высокий стульчик. Элен поставила на поднос тертую морковь и
курицу, а Дорин надела ребенку фартучек. Пока Элен кормила девочку, Дорин
вытащила из пачки
Кэмела
последнюю сигарету, закурила и скомкала пачку.
— Фольга, — напомнила Элен.
— Ах, да.
По дороге в кабинет она сделала несколько глубоких затяжек. Потом достала небольшой рулончик фольги.
— Я забыла про молоко, Дорин. Может быть, ты вытащишь его из
холодильника?
— Конечно, — она потушила сигарету в раковине, налила молоко в
чашку и поставила ее на высокий стульчик. Потом присела, вытряхнула
содержимое из сигаретной пачки и начала аккуратно отдирать фольгу от
бумажной основы, гордясь тем, что ее длинные наманикюренные ногти могут
отдирать большие куски, не то, что эти короткие и неровные, ими только
клочки нарвешь. Она не представляла, каким образом эти жалкие маленькие
кусочки фольги могут служить военным целям, но ее брат Джек утверждал, что
служат, и что весь металлолом, включая фольгу, надо сохранять.
Она подтянула руками колени, оперлась на них подбородком и посмотрела на
Элен. Эта женщина, которую она считала почти старухой, чьи ногти всегда были
короткие и неровные, не то, что ее длинные и ухоженные; чья фигура
расплылась за прошедшие годы, в отличие от ее собственных стройных форм; эта
женщина знала много такого, что Дорин тоже не мешало бы знать. Элен знала,
как обходиться с мужчиной. Дорин заметила, что ее брат Джек, казалось, был
рад приходить вечером домой и проводить время только с Элен.
— Вы счастливы с Джеком, Элен? — спросила Дорин.
— Пожалуй, — этот вопрос удивил ее. — Мы прожили хорошую
жизнь.
Хорошую жизнь
, подумала Дорин.
В этом дерьмовом городишке!
— Ты всегда, казалось, стараешься для него. Взять хотя бы крекеры с
сыром, которые ты готовишь каждый вечер.
— Ах, это! — Элен рассмеялась. — Это началось давно. Я
прочитала в журнале про канапе и стала готовить их каждый вечер. Ты и не
представляешь, какие удивительные вещи я готовила! Подавала их с
Манхэттеном
. Мне казалось, что это очень романтично. Но Джеку все-таки
больше нравились крекеры с сыром. Так что теперь я подаю сыр, крекеры и
пиво. Мы привыкли есть это по вечерам. Что-то типа режима, как ты думаешь?
— Это хорошо, — сказала Дорин. — Послушай, Элен, у тебя не
найдется какой-нибудь пудры для ног? У меня совершенно нет ничего такого. Я
собираюсь вечером к Эдди, ладно? Тебя не затруднит присмотреть за Кэлли?
— Конечно, нет. Кажется, ты проводишь с ним много времени с тех пор,
как вернулась.
— Да, мы были очень близки, когда я училась в средней школе, ты же
знаешь... Пока я не ушла от него к Фрэнку. На самом деле он так и не смог
этого пережить. Сказал, что я разбила ему сердце. Боже, какая я была дура...
Это самая большая ошибка в моей жизни. Фрэнк — это как проигрыш. А Эдди, он
такой, ну, основательный, что ли. У него собственный грузовик. А еще —
замечательные золотые часы. Тебе бы взглянуть на них! Короче говоря, он
повезет груз во Флориду завтра утром и хочет увидеть меня перед отъездом.
— Конечно, Дорин. Иди и хорошо проведи вечер.
Завывал ветер, и мелкий дождь обжигал лицо. Дорин натянула шарф на голову, и
поплотнее запахнула пальто. От дождя булыжник стал скользким, и ей пришлось
осторожно спускаться на высоких каблуках с крутой горки.
Я могу опоздать на
этот проклятый автобус,
— подумала она.
Дорин спустилась, наконец, с горы, перебежала улицу на красный свет к
остановке и увидела огни приближающегося автобуса, расплывавшиеся в пелене
дождя и тумана.
— Ну, слава Богу! — вслух произнесла она.
Дорин пробралась по проходу почти пустого автобуса, миновав молодую женщину
с подростком и пожилую пару, разговаривавшую, как она предположила, по-
польски, и выбрала себе место, освещенное маленькой лампочкой в потолке.
Она сняла шарф, и взгляд ее остановился на затылке водителя — розовая кожа с
пучками седых кудрявых волос.
Старье,
— подумала она. —
Это все, что
осталось в этом городе. А молодые либо женаты, либо покалечены
. Ее
захлестнуло желание, когда она представила себе Эдди, не молодого и не
старого, а глухота, которая уберегла его от службы, совсем его не портила.
По нынешним временам это была хорошая добыча. Она представила себе шрам,
украшавший его щеку, — память о жестокой драке.
Отогнав от себя эти мысли, Дорин порылась в сумочке, ища расческу и помаду.
Она протерла шарфом стекло, чтобы смотреться в него, как в зеркало, и,
выжидая, когда будет поменьше трясти, нанесла на губы ярко-красный слой,
затем с помощью расчески аккуратно уложила свои платиновые волосы так, чтобы
они волной спадали на лоб. Дорин последний раз оценивающе посмотрела в окно,
и ее удивило, что капли стекают по стеклу точно так же, как слезы по щеке,
которые невозможно удержать.
Вдоль извилистого Пэрри-хайвея зажглись фонари. Они вырывали из темноты
мрачные куски кирпичной кладки и кровель на склонах холмов. На Рочестер-роуд
автобус остановился и вышла польская пара. Дорин приподняла юбку и проверила
ноги. — Черт! — От дождя пудра разводами стекла вниз. Она порылась
в сумочке, достала оттуда маленькую губку и тщательно вытерла все бежевые
пятна. Автобус прогромыхал по Сикли Окмонд-роуд, когда она, наконец, собрала
все свои вещи и последний раз посмотрелась в стекло. Придерживаясь за спинки
сидений, она потихоньку пробралась вперед. Водитель поднял на нее глаза.
— У вас есть зонт? — спросил он.
— Я забыла, такая вот дурочка. Но мне недалеко.
— Ну ладно, счастливо. — Он улыбнулся, открывая двери на Ингомар-
роуд, и она вышла в темноту. Автобус тронулся, подняв тучу брызг, которые
запачкали ей ноги.
— Пошел ты к черту! — воскликнула она в темноте.
Дорин вышла из туалета через дверь, украшенную розовым профилем, который
напомнил ей Бетти Гэйбл в шортах и на высоких каблуках, и ее тотчас же
поглотила атмосфера, насыщенная запахами хлебной водки, пива и сигаретного
дыма. Она прошла сквозь голубую дымку вдоль длинной стойки, ритмично
покачивая бедрами в такт мелодии Глена Миллера, раздававшейся из
музыкального ящика, к темной кабинке в углу.
— Он опять опаздывает, подружка? Тебе его надо лучше
воспитывать, — официантка притронулась к своей темной высокой прическе.
— Он не опаздывает, Вера. Просто я пришла немного раньше, вот и все.
— Ну, конечно, извини! — Вера ухмыльнулась. — Что ты будешь?
Как обычно?
— Нет, не сегодня. Сегодня особенный вечер. Я бы выпила
Манхэттен
.
—
Манхэттен
, — повторила Вера, передразнивая ее.
— И, Вера, у вас есть какие-нибудь канапе?
— Канапе? — повторила Вера. — Что это за штука — ка-на-пе?
— Сыр и крекеры, Вера! Есть у вас какой-нибудь завалящий сыр и крекеры?
— У нас есть орешки к пиву.
— Прекрасно. Принеси мне орешков к пиву. — Дорин почувствовала в своем голосе раздражение.
— Один
Манхэттен
— и орешки к пиву, — Вера засунула карандаш
обратно в прическу.
Не раздражайся по пустякам
, — уговаривала Дорин сама себя. —
Надо быть жизнерадостной. По-настоящему приветливой. По-настоящему
радостной
. Сквозь сигаретный дым, наполнявший комнату, она всматривалась в
голову лося, укрепленную на противоположной стене. С одной стороны ее
располагались две позолоченные руки, сложенные для молитвы, а с другой —
изображение оранжевого автомобиля с маленькими настоящими электрическими
лампочками вместо фар, выполненное на черном бархате.
— Что это такое ты пьешь? — спросил Эдди, плюхнувшись на стул
напротив нее.
— Ах, это ты, милый. Как дела? Такая ужасная погода, правда? Ты хорошо
выглядишь.
— Что это за ерунда? — повторил он, ладонями загладив назад волосы
на висках, намоченные дождем, вытер руки салфеткой и энергично потер их друг
о друга.
— Это
Манхэттен
, милый. Хочешь попробовать?
— Нет, — он повернулся к Вере.
— Ну, что будешь ты? Как обычно, или тоже какую-нибудь ла-ди-ду? —
спросила она.
— Как обычно, — сказал он и рассмеялся резко и невесело, как
всегда.
Вера принесла виски и пиво. Дорин подождала, пока он выпьет виски и запьет его большим глотком пива.
— Попробуй это, милый, — она предложила ему орешков. Он взял
горсть и отправил в рот, запив еще одним большим глотком пива. Дорин
перегнулась через стол и взяла его за руку.
— Эдди, милый, я тут думала... У меня есть одна мысль...
Эдди глотнул еще, поставил пустой стакан и поднялся. Громко рыгнув, он взял
ее за руку и оторвал от сиденья.
— Хорошо, ты расскажешь мне об этом в грузовике.
— Я не знаю, чем ты так расстроен, Джек. — Дорин не отрывала глаз
от пачки маргарина. Она вытащила маленькое зернышко пищевого красителя,
прилагавшегося к упаковке, и осторожно, стараясь не повредить оболочку,
вдавила краситель в белую жирную массу, превращая ее в золотистую — цвета
настоящего масла, которого она не видела с начала войны.
— Ты не знаешь, чем я расстроен? — Джек старался сдержаться.
— Посмотри на свою дочь. — Он указал на высокий стульчик, где
Кэлли играла с сухариком. — Слава Богу, ей только два года. Ей нужна
мать!
— Я же не бросаю ее, Джек! Это только пока я не подыщу нам место и не
найду работу. Эдди везет сталь в Панасколу. Это дело двух недель. Из Окалы
он повезет сюда редиску. Мы не можем взять ее с собой в машину, вот и все. Я
вернусь с ним и заберу ее.
— Господи, Дорин, тебе всегда нужен разбег...
— Я просто не могу оставаться здесь, Джек. Здесь все знают, что у меня
нет мужа. Я могла бы сочинить историю, что его убили на войне или еще что-
нибудь, но все знают, что это не так.
— Джек, — мягко вмешалась Элен. — Может быть, в этом есть
своя правда. Ей здесь нелегко.
— Я просто не могу представить, как она сможет бросить эту
очаровательную...
Он отвернулся, чтобы не видеть лица Кэлли.
— Я все объяснила. Я ее не бросаю. Джек затянулся сигаретой и
закашлялся.
— Делай, как знаешь, Дорин. Ты знаешь, мы любим Кэлли, так что не
беспокойся.
— Я, правда, ценю это, Джек. Правда.
Она поцеловала его в щеку и сняла Кэлли со стульчика.
— Ты крепко поцелуешь и обнимешь маму, да, мой милый зайка? Я вернусь
раньше, чем ты заметишь, что меня нет.
Дорин передала дочь Элен, собрала чемодан и быстро ушла. Всю дорогу, пока
спускалась с холма, она слышала плач Кэлли.
Держа пухлыми ручками чашку с мыльной водой, Кэлли плечом открыла дверь,
которая со стуком захлопнулась за ней. Она уселась на кирпичные ступеньки у
входа и поставила чашку рядом. Поправив уже замучившую ее бретельку
платьица, которая снова сползла с плеча, она откинула со лба рыжие кудряшки
и достала из кармана соломинку, которую опустила в чашку с водой. Потом
поднесла ее ко рту и аккуратно выдула целый каскад мыльных пузырей.
Откинувшись назад, она полюбовалась на свое творение. Ей нравились маленькие
радуги внутри каждого пузыря, их переливы, особенно яркие как раз перед тем,
как пузырь лопнет. Она подождала немного и снова опустила соломинку в чашку.
Соломинка хранила застарелый привкус мыла — каждое утро Кэлли проводила на
кирпичных ступеньках, пуская мыльные пузыри в ожидании почтальона мистера
Пауэлла. Она услышала, как взорвался лаем Пилигрим, и еще раньше, чем смогла
разглядеть за мыльными пузырями, поняла, что появился Пауэлл. Она сунула
соломинку в чашку, подбежала к калитке и прислонилась к почтовому ящику.
— Доброе утро, Кэлли! Без сомнения, ты моя самая верная клиентка!
Наверное, ты ждешь письмо от своего дружка.
Кэлли молча ждала, когда он достанет почту из своей большой кожаной сумки,
предпочитая с ним не разговаривать. Она понимала, почему Пилигрим не любит
мистера Пауэлла. У него была худая и болезненная фигура, которая напоминала
ей старую куклу на веревочках на крючке в чулане. Его почтовая униформа
пропахла сигарами и вдобавок вульгарные усы всегда запачканы. Она приняла
почту из худой обветренной руки, поблагодарила и скорей побежала домой.
Кэлли сразу узнала разборчивый почерк на фиолетовом конверте. Бросив
остальную почту на столик у входа, она побежала вверх по лестнице, зажав в
руке конверт.
— Тетя Элен! Письмо от мамы! Прочитай мне его, пожалуйста!
— Хорошо, дорогая, подожди минутку, — ответила Элен.
— Нет, сейчас. Прямо сейчас. Пожалуйста!
— Хорошо, дорогая. Потерпи немного.
Она достала очки из кармана фартука и уселась в кресло-качалку. —
Садись ко мне на колени, здесь хватит места нам обеим, и мы сможем читать
вместе.
— Что она пишет?
— Ну, она пишет, что очень тебя, любит и...
— Нет, тетя Элен, не так. Читай правильно. Каждое слово. Пожалуйста.
— Хорошо, дорогая. Она пишет:
Дорогая Кэлли, я очень тебя люблю и
скучаю...
— Где слово люблю
, тетя Элен? Покажи мне.
— Вот это, миленькая, — сказала Элен, показывая слово.
— Продолжай. Читай дальше.
— Я очень тебя люблю и скучаю по тебе каждый день. Я слышала, что ты
стала очень славной маленькой девочкой. Я знаю, что на следующей неделе тебе
исполнится четыре года. Как бы мне хотелось быть на твоем дне рождения!
— Она не приедет на мой день рождения, да? — Кэлли пристально
смотрела на Элен глазами, полными слез, которые уже текли по ее щекам.
— Нет, миленькая. Твоя мама еще не может приехать.
— Когда она вернется, тетя Элен?
— Ну, миленькая, я не знаю точно.
— Она никогда не вернется. — Кэлли вытерла слезы своими пухлыми
ладошками и повернула заплаканное лицо к Элен. — Теперь ты — моя
мама, — сказала она. — Ты — Дорин. — Она соскользнула с колен
Элен. — И ты никогда не уйдешь.
2
Бруклин, 1952.
Марси Ди Стефано высунулась из окна и крикнула:
— Попридержи коней, Линда! Я сейчас спущусь, подожди минутку.
— Давай быстрей, праздник уже начался! — Линда Монтини оперлась на
олдс-мобил
цвета фламинго и встала на цыпочки на бордюр тротуара,
поглядывая на второй этаж кирпичного дома.
— Отойди от машины! — сердито сказал ее брат. Он сидел с другой
стороны на корточках, тщательно полируя крышку ступицы.
— Я ничего не сделаю с твоей машиной, Джерри. Я просто жду Марси.
Джерри встал и перегнулся через капот. Его темные, зачесанные назад волосы
блестели, как лакированные. Черные глаза с длинными ресницами светились какой-
то женской красотой. Он прикрывал проявление такой потенциальной мягкости
вечно хмурым видом и стиснутыми зубами. Тело его было худым, но крепким, на
обнаженных руках играли мускулы.
Он вытащил пачку
Лаки Страйк
из закатанного рукава своей майки.
— Я сказал, отойди. Пойди, сядь на крыльцо.
Сверкающий розово-кремовый двухместный автомобиль повышенной мощности с
двигателем
Ракета-98
был для Джерри не просто машиной. Это был его диплом,
который говорил о его образовании не менее, чем диплом средней школы. Он
купил его на деньги, заработанные за лето продажей лотерейных билетов по
поручению отца. Только за одно лето. У него и в мыслях не было вернуться в
школу. Его карьера определилась сразу же, как только он купил эту машину.
Линда неохотно отошла в сторону.
— Нервный какой-то, — бросила она через плечо. — Марси, ну
иди же! Быстрее! — крикнула она неожиданно глубоким чистым меццо-
сопрано, перешла через тротуар и устроилась на цементном крыльце. Дверь
напротив отворилась.
— Я уже, — сказала Марси. Линда услышала, как заплакал Джо.
— Это не ребенок, а какой-то рева, — пробормотала она с
отвращением.
— Я хочу, чтобы ты взяла с собой брата.
— О Боже, — прошептала Линда.
— Мама, ну пожалуйста! — Марси умоляюще посмотрела на мать. —
Ему же с нами будет неинтересно!
— Конни, оставь ее. Джо может пойти со мной. Ты пойдешь с Роз и Витто,
а я возьму Джо. С мужчинами он сможет куда угодно пойти, да, дружок? —
Винни взъерошил волосы своему плачущему сыну.
— Ладно, — между всхлипываниями выдавил Джо.
Марси с благодарностью взглянула на отца. Конни Ди Стефано закрыла глаза и
пожала плечами — знакомый жест, означающий уступку. Она знала, что когда
дело касалось Марси, спорить с мужем было бесполезно.
— Спасибо, мам, — Марси быстро сбежала вниз по ступенькам. —
Пошли, — сказала она Линде.
— Эй, веди себя хорошо! — крикнул Джерри вслед Марси.
— Дурак, — дружно сказали девчонки и кинулись вверх по Юнион-стрит
к зданию суда. Над крышами домов из темного камня и кирпича виднелись
мигающие огоньки чертова колеса, вспыхивающие в темно-голубом вечернем
летнем небе. Сложный узор из электрических лампочек и гирлянд из красной,
желтой и серебряной мишуры украшал Корт-стрит; горячий августовский воздух,
насквозь пропитанный запахом сосисок, чеснока и пива, жил веселой путаницей
голосов, музыки и дребезжащего металлического скрежета аттракциона.
— Господи, — охрипшим голосом произнесла Линда. — Как бы я
хотела, чтобы праздник был в каждый выходной.
— Это глупо, — рассмеялась Марси. На ее щеках заиграли ямочки,
когда она откинула с лица свои блестящие волосы.
— А мне так не кажется, — сказала Линда. — Господи, посмотри,
это Доминик Ладжаззи! Бог мой, какой он симпатичный!
— По-моему, ты в него влюбилась, — заметила Марси.
— Ничего подобного. Просто он самый симпатичный парень в восьмом
классе. Ты же знаешь. — Она достала из сумочки помаду
Танги
и,
смотрясь в витрину мясной лавки, накрасила губы.
— Давно ты начала пользоваться помадой?
— Это же
Танги
, это не страшно. Мама сказала, что для начала мне надо
пользоваться
Танги
. Цвет губ остается естественным. — Она посмотрела
на желтую палатку с плюшевыми зверями на другой стороне улицы, там Доминик
бросал мячи в большие корзины.
— Пойдем, посмотрим на него.
— Нет, иди одна. Встретимся потом.
— Ну, пойдем, ради Бога! Я не могу идти одна!
— О Господи! Ну ладно, только на одну минутку.
— Да, конечно, — Линда бросилась через дорогу, ее маленькая,
крепкая фигурка замелькала в толпе.
— Пойдем же, — прошипела она Марси. Привет, Дом, как поживаешь?
— Привет, — он забросил еще один мяч в корзину, повернулся и
кивнул Марси. Она тоже кивнула ему и окинула взглядом зверюшек с розовыми
язычками и блестящими черными глазами.
Как все переменилось
, подумала Марси. Она облокотилась на стойку палатки,
перебирая пальцами веревку, стягивающую брезентовые полотнища. Линда
определенно изменилась. Ее фигура округлилась, в начале лета это не было
заметно, потом еще эта помада. Марси пока оставалась тонкой и длинной. Она
была самой высокой девочкой в седьмом классе, и ей было интересно, будет ли
так же и на следующий год в восьмом. Она была рада, что мама разрешила ей
пойти на праздник одной. В этом тоже была перемена. Раньше мама всегда
приходила вместе с ней и стояла в уголке с тетей Роз и соседками — все в
одинаковых черных платьях — пока Марси каталась на чертовом колесе или
игрушечных машинках.
Марси решила, что она уже достаточно времени провела с Линдой и Домиником.
— Я пойду поем сосисок. Увидимся позже.
— Ладно, давай. Встретимся у гадалки.
Съев пару сосисок с маслом, Марси тщательно вытерла руки сначала бумажными
салфетками, а потом о свои желтые шорты, чтобы подготовить ладони для
гадалки. Она оперлась на столб, поддерживавший маленькую палатку, в которой
гадалка вершила свои таинственные дела, и стала ждать, когда очередная
клиентка получит свою долю предсказаний на доллар. Всматриваясь в толпу,
наполняющую улицу, Марси искала глазами Линду, но так как ее не было, она
опять повернулась к гадалке. Странное лицо, решила она. Не итальянское и не
ирландское, обычные для этих мест, а какое-то широкоскулое, мягкое,
миловидно удлиненное, кожа оливкового цвета без морщин, тяжелые веки, мешки
под большими черными глазами. Вокруг головы повязан цветной хлопчатобумажный
шарф — на алом и желтом, бордовые и голубые пятна — стянутый сзади узлом.
Из-под шарфа виднелись серьги в виде больших золотых колец. Окрыленная
открывшимися ей перспективами, клиентка поднялась с деревянного стула,
горячо поблагодарила гадалку и вышла навстречу своему будущему. Марси
опустилась на стул и протянула свой мятый доллар. Сеанс разочаровал ее. Не
то чтобы ей было не интересно услышать подтверждение того, что она и так
знала. Вовсе нет. Живописная речь и приятный пряный запах, исходивший от
женщины, придавали мистический оттенок всему, что она говорила. И все-таки
для Марси это было не новостью.
— Ты поднимешься над своим окружением, — говорила она, приподняв
ладонь Марси, чтобы удобнее было читать по ней. — Ты видишь красоту,
которую другие не замечают. Слышишь музыку, которую другие не слышат. Ты —
как прекрасная алая роза, проросшая сквозь трещины в асфальте, достаточно
сильная, чтобы пережить засуху, но при этом нежная и прекрасная. Ты
посвятишь свою жизнь искусству... будешь писателем или художником, или
музыкантом, я точно не знаю... В своем искусстве ты будешь использовать все.
Это будет самая большая любовь твоей жизни. Будет и горе, и я должна с
грустью сказать тебе, что я вижу великую печаль, которую ты сможешь сделать
прекрасной. Но я должна предупредить тебя, не растрачивай свой дар в гневе.
Ты — особенная. Она подняла свои натруженные глаза от ладошки Марси и
посмотрела ей в лицо.
— Ты особенная, — повторила она. Но Марси хотелось знать больше.
— Какую печаль ты видишь?
Гадалка пожала плечами, не желая больше делиться секретами будущего за один
доллар. Марси молча согласилась, освободив скрипучий стул для следующего
просителя, вспомнив, как всегда в таких случаях, выражение своей матери:
На
один доллар всего не накупишь
.
То, что она узнала про будущую печаль, особенно ее не расстроило. Итальянцы
знали и принимали эту жизнь, в которой было достаточно трагедий для каждого.
Никто не жаловался. Об этом часто говорил отец Роселли в воскресных
проповедях. Это отразилось в стоических, изможденных заботами лицах ее
матери и тети Роз. То, что в ее жизни, будет печаль, едва ли было
информацией стоимостью в один доллар. А что касается занятий искусством, то
она уже давно знала, что будет писателем. Однако на нее произвел впечатление
тот факт, что гадалка тоже об этом знала. Последняя голубизна уходила с
неба, уступая место более драматическому черному фону для огней праздника.
Она медленно спускалась по Корт-стрит, обходя группы людей, перегораживающих
дорогу, понимая, что Линда вряд ли попадется ей навстречу, но, в то же
время, не предпринимая никаких попыток найти ее. Она медленно шла сквозь
звуки, запахи и огни, принимая и впитывая их: резкие выстрелы механических
игрушечных ружей, палящих в тире по ярким целям, звуки хлопушек,
взрывающихся там и сям, острый запах дыма, поднимающегося маленькими
облачками от остатков ракет, купленных сегодня днем у сапожника Сала, вой
сирен полицейских машин, приближающихся к перекрестку Кэролл-стрит и Смит-
стрит. Всюду кричали дети, которым надоело сидеть у мак на плечах.
Влюбленные украдкой прижимались друг к другу в тени киосков напротив
магази
...Закладка в соц.сетях
