Жанр: Любовные романы
Импульс
...кусу. - Полновата? Толстуха? Ты когда-нибудь
бываешь серьезен? Ради Бога, Маркус, это тебе не шутки. Ты что, не понимаешь, что это
означает? - Ей вдруг стало не по себе от того, что сама она уже точно это знала.
- Я никогда в жизни не бывал так серьезен, как сейчас, леди, но я и в самом деле не
понимаю, что все это значит. На полотне перед нами - Вирсавия, и это картина, а не просто
библейская история. Короче, тут шестнадцатый век, а не "до Рождества Христова". Ну и в чем
тут дело? Ну, допустим, Тюльп использовала в качестве дублеров двух голландцев, и
Рембрандт был голландцем. В этом что, есть какой-то глубокий тайный смысл? Я зол,
Рафаэлла, ты даже не можешь себе представить, как я зол. Напускаешь на себя таинственность,
тащишь меня в Париж, в этот Лувр - и какого черта, спрашивается, неужели только за тем,
чтобы полюбоваться на портрет толстухи по имени Вирсавия? И при этом все время молчишь.
Призналась бы по крайней мере, что тебя так удручает?
- Тюльп тоже голландское имя.
- Похоже, что так, но она жила в Германии.
- Откуда ты знаешь?
- Доминик предпочитает жить на острове, но кое-что ему известно. Тюльп постоянно
жила в Мангейме.
- Не это ли имел в виду Оливер, говоря о "юге"? Мы что, поедем в Мангейм?
- Нет. Почему бы тебе не рассказать, что ты обнаружила, вспомнила или что-то еще?
Почему ты не хочешь довериться мне?
Она отвернулась.
- Рафаэлла! - Он схватил ее за руку и резко повернул к себе.
Один из охранников сделал в их сторону шаг, но тут же ретировался, наткнувшись на
суровый взгляд Маркуса. Стайка туристов, шепотом комментируя увиденное, обошла
"Вирсавию" стороной.
- Довериться, значит? Ладно, будет тебе доверие. Кто такой Антон Рощ?
Она почувствовала, что угодила в самую точку, ну и отлично. Маркус вытаращил глаза,
потом взорвался:
- Ах так, теперь ты еще и подслушиваешь мои телефонные разговоры!
- Да нет, я просто додумалась перезвонить после тебя диспетчеру, и она сказала, что тебе
звонил этот самый Рощ, и назвала его номер в гостинице.
- И ты побежала наверх шпионить за мной?
- Не устраивай сцен. Кто такой Рощ? Иностранный агент? Что тебя с ним связывает? Ты
тоже шпион?
- Забудь о нем. Он в данный момент ни при чем, и не будь дурой - разумеется, он
никакой не иностранный агент. Почему ты мне не веришь? - Маркус встряхнул ее. - Тебе
ведь что-то известно. И это "что-то" касается твоего родного дома, так ведь? Это можешь знать
только ты, но никак не я. - Рафаэлла молчала, но по ее глазам он видел, что угадал. - Ага,
что-то глубоко личное. Что же именно, Рафаэлла?
Не в силах и дальше бороться с собой, она решила: будь что будет. Сделав глубокий вдох,
Рафаэлла выпалила:
- Нам нужен эксперт. Пусть определит, подлинник ли это.
Маркус уставился на нее, потом перевел взгляд на картину. Она явно не походила на
подделку.
- Ужасно интересно, кто вы, мисс Холланд?
- Я - это то, что ты видишь... почти. Прекрати, Маркус, не заставляй меня все время
обороняться. Ты сам загадочен, как поросенок в космическом скафандре.
- Принимается без дополнительных объяснений. Тебе нужен эксперт - давай найдем
эксперта. Но неужели ты думаешь, Рафаэлла, что чиновники в этом Лувре, одном из самых
знаменитых музеев мира, вот так запросто кивнут и скажут: "О да, разумеется, мисс Холланд.
Вы считаете, что этот шедевр - подделка. Сейчас проверим!"
Очнись, Рафаэлла.
- Я вовсе не уверена, что они согласятся на это. Но ничего не поделаешь - придется
попробовать.
Имя Чарльза Уинстона Ратледжа Третьего в конце концов возымело действие, и
эксперту-искусствоведу из Галери-де-ля-Рош месье Андре Фламбо было дозволено
освидетельствовать Рембрандта на следующее утро. Месье Дидье, один из заместителей
директора Лувра, нервно выглядывал из-за спины Фламбо, хмурился, поджимал тонкие губы и
вообще выглядел крайне обеспокоенным. Он то и дело повторял:
- Разумеется, это подлинник, certainement. С'est ridicule, vraiment, ridiculel
Он что-то бубнил насчет документов на картину и их происхождения, то и дело повторяя
слова "полнейшая достоверность" и "подлинность". Казалось, этому не будет конца, и дело
уже шло к вечеру, когда месье Фламбо потребовал вызвать своего коллегу из Сорбонны. Тот -
в необычайном возбуждении - вскоре прибыл в Лувр, и оба эксперта уединились. Потом они
вновь принялись колдовать над картиной, пока наконец где-то около полуночи Фламбо не
откинул голову назад, устремив взор в пространство.
Месье Дидье нетерпеливо пританцовывал вокруг, и Рафаэлла заметила, что его ногти
обкусаны почти до мяса. Он был готов взорваться в любую секунду. Очень медленно,
тщательно выговаривая английские слова и глядя в лицо Рафаэлле и Маркусу, Фламбо
произнес:
- Я не понимаю, как вам это удалось, как вы - по вашему собственному признанию,
дилетанты - сумели определить... Но вы оказались правы. Это одна из самых блестящих
подделок, встреченных мной за всю мою карьеру, но это определенно подделка.
На следующий день, когда появилось сообщение в печати, в Париже разразилась
настоящая буря.
Остров Джованни
Апрель, 1990 год
Доминик склонился над газетой с зернистым фотоснимком рембрандтовской "Вирсавии".
В статье упоминалось, что двое американцев - их имена были опущены - навели
администрацию Лувра на мысль о необходимости экспертизы.
Маркус и Рафаэлла? Доминик был уверен, что это они, наверняка они. Странно, что мысль
о картине не пришла ему в голову, да и никому другому, кроме Рафаэллы. Глупо, в самом деле.
Уж ему-то сам Бог велел догадаться об этом сразу. Он увлекался искусством, даже был в
некотором смысле знатоком, но тут вышла осечка: мысль о картине его так и не осенила. Более
того, Доминик и понятия не имел, что в Лувре висит подделка.
А раз подделка, то не трудно будет выяснить, кто приобрел оригинал. Он свяжется с
Аммоном Сивитой, брокером из Амстердама, занимающимся подобными операциями с
крадеными произведениями искусства. Если это не сам Аммон, то он наверняка знает, кто
провернул это дело.
Спустя час Доминик откинулся в кресле, все еще размышляя. Луврская "Вирсавия" была
подделкой и провисела там вместо подлинника не менее десяти лет. Автор копии - Иван
Дюкроз.
После подмены судьбой полотна распорядился Аммон Сивита. Теперь Доминик знал, кто
именно приобрел подлинник, но по-прежнему вынужден скрывать это, поскольку картину
невозможно легализовать.
Доминик почувствовал во рту отвратительный привкус - его предали. Теперь это
доказано, и он предпримет необходимые шаги.
А приобрел подлинную "Вирсавию" человек по имени Чарльз Уинстон Ратледж Третий
- богатый и могущественный отчим Рафаэллы Холланд.
Доминик не стал размышлять о побудительных мотивах Ратледжа - они пока не имели
значения. Сейчас он думал только об одном - о мести, сладкой, изощренной, невиданной.
Он просидел в задумчивости целых два часа, потом потянулся к телефону.
Глава 21
Париж
Апрель, 1990 год
Их долго допрашивали, но в конце концов были вынуждены отпустить - полицейским
чинам оставалось лишь развести руками и сдаться: у них не было ни малейших доказательств
соучастия Рафаэллы и Маркуса в похищении картины, свидетельств, мотивов, чего бы то ни
было.
Рафаэлла много раз наблюдала работу полиции с подозреваемыми и свидетелями и была
хорошо знакома с методами дознания. В отличие от американских полицейских галантные
французские gendarmes обладали индивидуальностью. Например, у одного из них был
потрясающий низкий голос и располагающие манеры, другой говорил, как рычал, а третий
изощренно ругался. Разумеется, их угрозы в адрес американцев отличались особой
чудовищностью деталей и кровожадностью. При этом не раз с легким налетом ностальгии
упоминалась гильотина, запрещенная почти столетие назад. Рафаэлла держалась стойко и
твердо. Она вела себя подчеркнуто вежливо, отвечала убедительно и с достоинством, ровным,
уверенным тоном - в идеальной бостонской манере. Ей нечего им сказать, абсолютно нечего.
Да, она не профан в искусстве, вот и все. В той картине было нечто такое... Нет, более
конкретно она сказать не может - то было какое-то наитие, какое-то мимолетное ощущение,
которым она не могла не поделиться. Это ощущение потребовало от нее решительных
действий. Неужели это им не ясно? Это ощущение, сознание того, что не все в порядке... вот
именно, она не сомневается, что месье Лабисс ее понял, ведь он, по всему видно, такой
глубокий, тонко чувствующий человек.
Месье Лабисс про себя размышлял, что все эти сказки о мимолетных ощущениях -
merde, но он был неглуп и к тому же искушен в политике. Отчим этой юной особы -
могущественный Чарльз Ратледж Третий, а он, как известно, водит дружбу с министрами. Нет,
месье Лабисс не дурак. Что бы это ни значило, он очень скоро все выяснит, и если эта молодая
дама замешана - тут уж ничего не поделаешь. А пока он будет действовать предельно
внимательно, предельно осторожно.
Что касается Маркуса, то он моментально выучился элегантно, на галльский манер,
пожимать плечами и метать в инквизиторов недоуменные взгляды, не оставлявшие сомнений в
его полнейшей непричастности. Молодчина, не раз думала о нем Рафаэлла за эти долгие часы в
полицейском участке. Он, дескать, не имеет ни малейшего понятия о живописи и ничего не
ощутил, увидев ту картину, твердил Маркус, изображая простака, да и вообще, мол, оказался
там случайно, за компанию. Получалось у него это лихо и настолько профессионально, что ее
снова стал мучить вопрос, кто он такой на самом деле.
Их выпустили только к трем часам следующего дня - в ужасном виде, измотанных и
опустошенных, но все, казалось, осталось позади. Не тут-то было - на улице их встретила
толпа репортеров, которые жаждали сенсации и набросились на них, словно стая голодных
шакалов.
- Никаких комментариев! - заорал по-английски Маркус.
Он покосился на бледную как полотно Рафаэллу и скомандовал:
- Давай смываться, крошка, бежим отсюда! Ну же, Рафаэлла, да что с тобой такое?
Маркус остановился, повернулся к девушке и увидел, что она вдруг застыла на месте,
как-то неестественно съежившись и держась за живот.
- Да в чем дело, Рафаэлла, что с тобой? - Маркус подскочил к ней, обнял и попытался
увести, видя, что репортеры смыкают кольцо. - Может быть, вызвать "скорую"? Тебе плохо?
Живот... Судороги? Аппендицит?
Рафаэлла не двигалась с места еще секунд десять. Репортеры со всех сторон облепили их,
пытаясь воспользоваться замешательством, но ей было явно не до них. Маркус был рядом, и
она могла положиться на него. Ее колотила дрожь, голова сильно кружилась, а сильнейший
желудочный спазм причинял невыносимую боль. Она не могла понять, в чем причина столь
внезапного приступа, а колики становились все сильнее и сильнее, и Рафаэлла испытала прилив
безотчетного ужаса. Но тут боль неожиданно отпустила. Чудеса! Медленно, очень медленно
Рафаэлла выпрямилась. Все.
- Понятия не имею, что на меня нашло, - сказала она своим обычным деловым тоном, и
Маркус взглянул на нее сверху вниз, не зная, что сказать и что делать дальше.
- Тогда давай прямым ходом в отель, если, конечно, ты не хочешь показаться врачу.
- Нет, нет, поедем в отель. Я в полном порядке. Наверное, я что-нибудь не то
проглотила.
- Я ел то же самое - резиновую пиццу со странного вида сыром.
- Скорее всего это она. Ты ведь у нас могучий парень, и пищевое отравление тебе не
страшно. Быстрее, Маркус, иначе эти стервятники разорвут нас в клочья.
Маркус мгновенно поймал такси и уже в машине возобновил прерванный было допрос:
- Ты что, устроила весь этот спектакль для того, чтобы оттянуть момент, когда придется
рассказать мне, что все это значит?
- Нет, это не спектакль. Я действительно в какой-то момент почувствовала себя плохо.
Но сейчас все позади, так что давай забудем. - Она говорила правду: еще в Лувре да и в
полицейском участке странные боли время от времени мучили ее. Но теперь, слава Богу, все
прошло. - Что до остального, Маркус, то только не сейчас. Прошу тебя, повремени. Все это
настолько фантастично, что даже мне не верится. Тут замешаны другие, не я одна, так что я не
могу...
Он рубанул рукой воздух, оборвав ее на полуслове:
- Значит, не желаешь со мной откровенничать! Я для тебя то же самое, что эти фараоны,
и ты мне тоже намерена лгать, обращаться со мной словно с законченным идиотом, с врагом!
- Нет, Маркус, ничего подобного. Уверяю тебя, если бы речь шла только обо мне, тогда
другое дело, но...
- Довольно. Я устал от вас, леди, слишком устал, чтобы продолжать этот спор. С меня
хватит. Грош цена всей этой брехне о доверии, партнерстве и прочем. - Он дотронулся до
плеча водителя: - Arretez! Laissez-moi descendre!
Потом он повернулся к ней и сказал:
- Ты права - это был всего лишь секс.
Рафаэлла не ответила. Как он может быть так непробиваемо глух? Пусть катится к черту,
пусть себе дуется сколько угодно, дурак несчастный. Она не чувствовала боли, но почему-то
обхватила обеими руками поясницу, потом приказала таксисту ехать дальше. Тот покосился на
Рафаэллу, затем пожал плечами. "Мужская солидарность", - подумала она. Разумеется, во
всем виновата она.
Он вел себя совершенно по-дурацки - Маркус осознал это в ближайшие десять минут.
Он шагал по рю Карфур, нахмурившись и засунув руки в карманы. Господи, как же он зол на
нее! Так и не сумел ничего выведать. Маркусу вдруг захотелось посоветовать ей побыстрее
научиться доверять ему - ведь очень скоро он станет ее мужем.
Ее мужем.
Тут он наскочил на какую-то толстуху с торчавшим из голой подмышки длинным
батоном, принялся извиняться на ломаном немецком, забыв, где находится, потом зашагал
дальше. Да, он хочет жениться на ней, на этой сумасшедшей девчонке. Маркус остановился у
витрины ювелирного магазина и стал разглядывать обручальные кольца. Он уже совсем
собрался было войти, но внезапно вспомнил о случившемся и подумал, что как раз сейчас
Рафаэлле может быть совсем худо. Где же его сострадание, где разум? У него было какое-то
странное ощущение - все чувства притупились, он утратил способность ориентироваться во
времени. Маркус объяснил себе это неприятное состояние сумятицей незнакомого города и,
естественно, многочасовым допросом в полиции, где угрозы пришлось выслушивать каждый
раз дважды - в оригинале и затем в переводе: он, разумеется, не признался жандармам, что
вполне сносно владеет французским. И наконец, больше всего Маркуса потряс тот факт, что
он... влюблен, и это с ним впервые со времен несчастной Кэтлин. Да, он накинулся на нее, он
винил ее за скрытность, но ведь она сама довела его до белого каления.
Полчаса спустя Маркус вошел в их гостиничный номер. Он громко позвал Рафаэллу и тут
же увидел, как она выходит из ванной. Она сгорбилась, держась за живот, только на этот раз по
ее ногам стекала кровь, проступая бурыми пятнами сквозь измятую голубую юбку, капая на
ковер между ступней. Он сразу понял, в чем дело.
Рафаэлла взглянула на него исподлобья мутными от боли и ужаса глазами.
- Помоги, Маркус. Умоляю, помоги мне.
Маркус ничего не знал о выкидышах, но какое это имело значение. Независимо от
причины, главное - любым способом немедленно остановить кровотечение. Он подскочил к
Рафаэлле, схватил ее на руки и положил на кровать. Принес белые махровые полотенца из
ванной, все четыре.
- Все будет в порядке, Рафаэлла, держись. Надо остановить кровь. - Он приподнял ее и
подсунул подушку под ягодицы. Потом высоко задрал ее юбку и стянул окровавленные
колготки и трусики, повторяя при этом: - Все будет хорошо. Давай-ка приподнимемся
чуть-чуть... вот так... отлично, дорогая. Застынь вот так еще на минуточку, молодец. Милая
моя, я тут, рядом с тобой. Все будет нормально, просто полежи тут тихонько. Помнишь наше
свидание на пляже... ты была великолепна.
Его ровный, уверенный голос - не слова, а именно тембр - успокаивающе подействовал
на Рафаэллу, страх, парализовавший ее, исчез. Но боль стала еще острее, и, не в силах больше
сдерживаться, она громко застонала, судорожно пытаясь подтянуть колени к подбородку.
Маркус крепко держал ее за лодыжки, прижимая их книзу, пока она не ощутила в животе
сильнейший спазм: что-то лопнуло у нее внутри и выплеснулось горячим потоком - ее
собственная кровь смешалась с кровью плода.
Самое страшное было позади. Маркус подмыл ее, подложил чистые полотенца и быстро
укрыл всеми оказавшимися в наличии одеялами.
- Теперь лежи смирно, не двигайся, - сказал он и добавил неизвестно зачем: - У тебя
выкидыш. Теперь все будет нормально.
"Господи, крови-то сколько, - подумал он, собирая насквозь пропитавшиеся кровью
полотенца, - слишком много крови".
Снова подойдя к кровати, Маркус заметил, что Рафаэлла уснула, и только теперь перевел
дух. Крайняя усталость и стресс - вот что наверняка спровоцировало выкидыш. Он нащупал
пульс - ровный. Ему даже показалось, что она чуточку порозовела. Тем не менее Маркус
понимал, что ему все равно придется везти ее в больницу. Она потеряла слишком много крови
и, возможно, нуждается в переливании и прочих неведомых ему процедурах.
Маркус предпочел вызвать такси, а не машину "скорой помощи". Саморекламы на
сегодня уже было достаточно. Он завернул полусонную Рафаэллу в одеяло и крепко прижимал
к себе до самых дверей приемного отделения больницы Святой Катрин. В регистратуре Маркус
уверенно назвался ее мужем, сообщив, что у его супруги произошел выкидыш. Про себя он при
этом молился, чтобы никто не узнал в них двух американцев, накануне всполошивших мир
искусства.
Их не узнали. Он назвал свое настоящее имя - Маркус Райан О'Салливэн. Заполняя
формуляр, он подумал, что "Рафаэлла Холланд О'Салливэн" звучит очень даже неплохо, а
заодно действует и определенная конспирация. Он думал об этом и молился, молился о
будущем для них обоих.
Два часа спустя ему разрешили пройти к ней в палату. Он заранее оплатил наличными
отдельную комнату, чтобы лишний раз не рисковать, - ей могла попасться слишком
информированная соседка. Рафаэлла не спала, была по-прежнему бледна, но она была снова с
ним, слава Богу.
- Привет, мисс Холланд, то есть миссис О'Салливэн. - Он присел рядом с ней на край
кровати и взял за руку, а затем поцеловал подряд все пять пальцев.
- Спасибо тебе, Маркус. Я ничего не соображала. Наверное, выглядела полной идиоткой,
когда стояла перед репортерами столбом... кошмар!
- В таком состоянии простительно. Вот мне действительно нечего было беситься и
бросать тебя одну. Ведь я видел, что тебе нехорошо, но все же взбеленился и удрал.
Рафаэлла пропустила покаяние мимо ушей.
- Доктор сказал, чтобы я успокоила мужа: выкидыш ничего не повредил... Он тоже
называет меня миссис О'Салливэн, с таким симпатичным акцентом, точь-в-точь как только что
ты. Кстати, неужели на этот раз это твое настоящее имя?
- Да. Надеюсь, ты не против - это для конспирации. Теперь послушай, прошу тебя. Мне
очень жаль, что так получилось, Рафаэлла. Но я не могу понять. Ведь ты регулярно принимаешь
противозачаточные таблетки.
- Принимаю.
- Помнишь, после того раунда в бассейне я спросил тебя, когда у тебя "эти дела"? И ты
ответила: "Вот-вот".
Рафаэлла была белее подушки.
- Месячных у меня так и не было, - медленно проговорила она. - Но я не обратила
внимания. Столько всего тогда происходило. Я действительно даже не подумала, почему это их
нет. И вот теперь это.
Она беззвучно плакала, и слезы, копясь в уголках глаз, стекали по щекам.
Маркус притянул ее к себе, целовал ее волосы, гладил по спине, повторяя одно и то же:
- Все хорошо, родная моя, все хорошо. Теперь все у тебя будет как надо, клянусь. Не
плачь, а то и вправду разболеешься. Черт возьми, мы же договорились, что со мной ты в
безопасности.
Рафаэлла в последний раз громко всхлипнула, пошмыгала носом и сдалась окончательно,
приняв из его рук бумажную салфетку и высморкавшись. Она буквально разваливалась на
части, но не только из-за выкидыша. Причиной было и нечто иное. Она понимала, что Маркус
сильно напуган и озабочен, поэтому выдавила из себя улыбку и, слегка отстранившись от него,
сказала:
- Ты же у нас могучий парень, не забыл? А такому любая крепость нипочем - от него и
скала забеременеет. Ты ведь у нас устрашающе мужественен.
- Это, конечно, очень лестно, но вот случившееся... - Маркус взъерошил волосы. -
Поверь, Рафаэлла, мне так тебя жаль.
- Ты не виноват. Хватит тебе терзаться, а? Не в тебе дело, Маркус, честное слово, и я
здорово устала. Я в самом деле чувствую себя с тобой покойно. В безопасности.
- Неужели ты впервые подзалетела таким образом?
- Похоже, что так. И пожалуйста, не делай такое лицо. Все-таки мужчины
удивительнейшие создания, - сказала она, по-прежнему улыбаясь ему, и добавила: - Маркус
О'Салливэн. Мне нравится, как это звучит. Очень-очень по-ирландски. Кстати, у тебя волосы
торчат во все стороны.
- Ты устала, - сказал он и поднялся. - Пожалуйста, отдыхай, а я зайду еще раз
вечером.
- А что ты собираешься делать?
- Хочу кое-что разведать, посмотрю, может быть, удастся разузнать, кто приобрел
"Вирсавию" на черном рынке. Тут, в Париже, есть один-два человека, которые могут это
знать. - Маркус заглянул в ее глаза - там была и осведомленность, и боль, и смятение: она
колебалась, не зная, как поступить. Он поднял руку, заранее зная, что за этим последует - те
же самые обычные отговорки. - Нет, ты не обязана ничего мне рассказывать, раз уж ты так
решила. Но если ответа не можешь дать мне ты, я просто пойду и попытаюсь разузнать все это
сам. Ты ведь не возражаешь, а, дорогая?
Она кивнула, проведя ладонью наискось по животу, казавшемуся неестественно плоским
под ослепительно белой простыней.
- Прости меня, но я не могу... не сейчас... Мне надо сначала поговорить с...
Он нагнулся, поцеловал ее и ушел. Рафаэлла лежала и какое-то время всматривалась в
закрывшуюся за ним дверь. Он - хороший парень, а его настоящее имя - Маркус О'Салливэн.
Звучит.
Что же мне теперь делать?
Ответа не последовало: в палате была мертвая тишина.
"У меня был выкидыш, ничего страшного", - безучастно подумала она, но, к ее
удивлению, на глаза опять навернулись слезы.
Остров Джованни
Апрель, 1990 год
Делорио не мог поверить. Он миллионер. А ведь, в сущности, ничего не изменилось, разве
что старик, которого он за свою жизнь и видел-то всего несколько раз, скончался, и теперь он,
Делорио, чудовищно богат. Он стоял и глупо улыбался - ему просто не верилось. Он
свободен, по крайней мере от опостылевшего деспота отца. Папаша, конечно, напустил на себя
невозмутимый вид, попытался представить дело так, будто ничего особенного не произошло,
но Делорио не проведешь. Он не дурак и понимает, что именно случилось. У игры теперь будут
новые правила, и эти правила установит именно он, Делорио, и никто другой.
Папаша не просто делал вид, что полученное сыном наследство не слишком значительно
- послушать его, так речь шла не о состоянии, а о куче навоза, но Делорио был хорошо
осведомлен о размерах богатства деда. Он мог поспорить на что угодно, что у старика водились
огромные деньги, что он был богаче отца. К тому же в эти сокровища больше не будет
запускать руки мать... хотя вообще-то Делорио не стал бы возражать и против этого, если бы
она несколько сократила свои безумные траты.
Папаша просто болван. Он слишком стар и не понимает, что хорошо для семьи, вернее,
для того, что от нее осталось. Теперь их только двое.
Отец сказал, глядя ему прямо в глаза, что он, мол, переживает гибель Сильвии "в
результате несчастного случая".
- Это ты приказал убить ее? - без церемоний спросил Делорио.
Доминик лишь грустно улыбнулся и ответил:
- Разумеется, нет. Она была твоей матерью, когда-то моей женой. Это был несчастный
случай, трагедия. Ужасно.
Отныне папаша уже не станет доставать его разговорами о вреде наркотиков. Нет у него
больше власти над Делорио Джованни. Делорио - человек будущего, а Доминик Джованни -
пережиток прошлого, ископаемое. Он вполне может отойти от дел - Делорио готов взять
бразды правления в свои руки.
Очень скоро так и будет. У него теперь есть деньги, а ума ему всегда хватало. У него
связи в Картахене и в Майами. Папаша об этом не знает, а ведь Марио Калпас уважает его -
Делорио. Марио верит в него, он понимает, что старик уже выдохся и ему пора на покой. Но
покушение на отца организовал не Марио. Это "Вирсавия". Попроси его Доминик как следует,
он, Делорио, может, и попытался бы разделаться с убийцами.
Этот болтливый ирландский пижон - Маркус Девлин - никуда не годится, мерзавец
отъявленный. Ничего так толком и не сделал, абсолютно ничего. Да, он спас старику жизнь,
верно, но это всего лишь случайность, везение пешки. У него одно-единственное желание -
возиться в постели с Рафаэллой Холланд, до остального ему и дела нет. Делорио сжал кулаки,
потом медленно расслабился и улыбнулся. Теперь ему не стоит беспокоиться о пустяках. Он
выше этого. Он у руля.
В передней Меркел разговаривал по телефону с Келли. Она интересовалась у него
планами Маркуса. Надо было принять кое-какие решения, кроме того, она не знает, что
отвечать на бесконечные вопросы о нем со всех сторон. "Популярный малый этот Маркус", -
подумал про себя Меркел и пообещал Келли, что скоро перезвонит. Он добавил, что Маркус в
отъезде - по поручению мистера Джованни, где-то в Европе. На прощание Келли успела
вставить, что Меркелу стоит заехать к ним на курорт, чтобы полюбоваться на новую прическу
Оторвы - называется "шаровая молния". Она, как всегда, блондинка, но на этот раз начесала
потрясающий, ослепительно красный петушиный гребень... Меркел пообещал заехать. Эта
Оторва всегда что-нибудь выкинет. Закончив с Келли, Меркел решил побеспокоить хозяина,
который о чем-то размышлял в библиотеке. На его появление Доминик отреагировал как-то
вяло, и Меркел, почувствовав себя лишним, занервничал.
- Я только хотел спросить у вас насчет Маркуса, мистер Джованни. Келли звонила с
курорта и спрашивала о нем и его планах. Я сказал ей, что поинтересуюсь у вас.
- Правильнее было бы сп
...Закладка в соц.сетях
