Жанр: Любовные романы
Вторая
...ыта сургучная палочка для печати; во втором — не
зажёгся карманный фонарик; в третьем — звонок в дверь должен был
прозвучать раньше; кофе, который не дымился в чашке, — тоже в третьем;
убавить синевы в лунном свете (об этом я с Жюльеном уже договорился) и
поменять модель телефона... Вы больше ничего не заметили, господин Фару?
— Нет... Нет, старина... Ах да! Абажур, во втором акте... Края слишком
задраны кверху: публике в партере свет бьёт в глаза.
— Это уже учтено господином Сильвестром.
— Больше я ничего не заметил... До свидания, старина! И спасибо.
Внешне он казался спокойным. Но глаза его с отсутствующим выражением быстро
сновали туда-сюда по сцене, которая вдруг опустела, как по мановению
волшебной палочки.
— А где все? — спросила Фанни. — Где они все?
— Кто?
— Ну... Мериа, Шоккар, Дорилис, Марсан...
— Уехали.
— Как так?.. Этого не может быть, занавес только что опустился... Я бы
хотела...
Фару, заматывавший на шее шерстяной шарф, пожал плечами.
— Уехали, говорю я тебе. Уф... Они были великолепны, но я не могу
больше их видеть... до завтрашнего дня. Они тоже не могут больше меня
видеть. Пойми, нас уже тошнит друг от друга...
Он взял женщин под руки и повёл их к выходу.
— Это большой успех, — задумчиво сказала Фанни. Ей хотелось
вынести беспристрастное суждение и отдать должное Фару за то, что он, как
обычно, трудился в одиночестве и самоотверженно. Поскольку энтузиазм к ней
не приходил, она склонялась к тому, чтобы оценить эту работу по тем плодам,
которые она должна была принести.
— Да, это большой успех, — повторила она. — Мне так кажется.
Спускаясь вниз по узкой лестнице, они пошли гуськом. Фару шёл впереди,
размахивая руками. Последние три ступеньки он перепрыгнул одним прыжком и
так широко развёл руки в стороны, что хрустнули суставы.
Как жаль!..
—
вздохнула про себя Фанни.
Вот так, со смутным сожалением, она вздыхала всякий раз, когда ей удавалось
мельком увидеть заточённого в тесной для него оболочке Фару мужчину, который
машет топором, управляет машиной, держит в руках поводья, весло... Жан Фару
шёл сзади них, отбрасывая на стену тень с поникшей головой.
На улице Фару втянул в себя пропитанный дождём воздух:
Ах! Вот бы
возвратиться пешком!..
Но сам тут же юркнул в глубь машины и больше не
шелохнулся.
Фанни сидела справа от него, Джейн — слева. И его руки, за неимением места,
покоились равнодушно на одном и на другом женском плече. Жан Фару, сидя на
откидном сиденье, упорно рассматривал улицы, в два часа ночи совершенно
пустынные. Когда машину освещал внутри свет уличного фонаря, рука Фару,
свисавшая с плеча Джейн, выходила из тени, и Фанни невольно подстерегала
каждую полосу света, вид этой откинутой руки и вызывающе упрямого профиля
Жана.
— Половина третьего! — объявил Фару. — Завтра...
отвратительный день.
— О, — возразила Джейн, — всё уже в порядке.
— Вот только смертельно хочется спать. А, Жан?
— Смертельно, — согласилось слабое эхо.
Путь казался Фанни долгим, и она снова оказалась во власти своих
переживаний. Она опасалась, как бы её собственное напряжение, беспокойство
Джейн и непримиримое молчание Жана не обернулись, смешавшись воедино, до
того как они достигнут убежища и закроют за собой двери, каким-нибудь
взрывом... Фару зевнул, вытянул свои длинные ноги, обронил две-три ничего не
значащие фразы, поздравив себя с тем, что окутанная дымкой луна, плывшая меж
облаков, предвещает хорошую погоду. Не признающий других, более тонких,
примет, он всё же произнёс шёпотом какие-то человеческие заклинания, дабы
оградить себя от всего того, что могло бы вдруг представлять собой какую-
нибудь угрозу его патриархально-безмятежному аморализму.
— Это так странно, им никогда не удается в отчётах о сборах напечатать
цифры точно напротив названий. Взгляните, Фанни. Из-за того, что машинистка
сместила колонку, получилось, что мы заработали позавчера вечером две тысячи
четыреста сорок, а
Матюрен
— двадцать две тысячи.
Джейн протянула Фанни листок с суммами выручки.
— У вас, Джейн, есть листки первой недели? Подайте мне их. Двадцать...
Шестнадцать, семнадцать тысяч четыреста, восемнадцать тысяч четыреста,
двадцать тысяч триста двадцать... — вполголоса прочла Фанни. —
Здорово, правда?
Джейн кивнула.
— Здорово? Ещё бы! Фортуна, Фанни! К тому же приближаются праздники...
— Праздники?
— Ну да, Рождество! Три утренних представления, два вечерних... И
возобновление постановки
Дома
в театре
Антуан
... И турне
Винограда
по
провинции... Этот Фару! С ним стало прямо невозможно разговаривать, —
довольно язвительно сказала Джейн.
— Тогда это... это действительно успех? — продолжала настаивать
Фанни. — Теперь в этом можно уже не сомневаться?
— Что за вопрос? Почему вы хотите..?
Тут Джейн увидела, что Фанни, склонившая голову над листками, уже не читает
их. Она отметила также, что Фанни одета в совершенно новое тёмно-синее
платье, делавшее её стройнее, и выглядит так, словно готовится к тайному
визиту или к отъезду, и что бумаги в её руках дрожат.
— Тогда... — вздохнула Фанни, — тогда... приступим.
Она подняла на Джейн растерянный и почти умоляющий взгляд. На её губах
оставалась незакрашенной маленькая полоска в уголке рта странного бледно-
сиреневого цвета, а из-за низкого декабрьского солнца, светившего сквозь
ветви деревьев Марсова поля, глаза её часто-часто моргали.
То же солнце высветлило до нежно-зелёного, как у незрелой кукурузы, цвета
волосы Джейн, которая быстрым движением уклонилась от луча.
— Приступим... — грустным голосом повторила Фанни. — Так вот.
Моя бедная Джейн...
Сильно забившееся сердце и кровь, застучавшая в висках, внесли беспорядок в
её мысли.
Что это я сказала... моя бедная Джейн... Надо было совсем не так...
Но она имела дело с соперницей, которая не желала согласиться на подчинённое
положение и позволила ей произнести ещё лишь несколько слов:
— Так вот... Джейн... Я узнала, что вы... что Фару...
— Постойте! — перебила Джейн. — Постойте! Одну секунду...
Она серьёзно собралась с силами. Обычно невидимые розовые румяна на её
внезапно побледневших щеках тут вдруг проявились, обнаружив свой овальный
вытянутый контур.
— И что мы будем делать?
Это
мы
заставило Фанни покраснеть.
— Как — что мы будем делать?
— Да... Это Фару или это мы будем решать? Если вы позволите, я сяду.
Стоя я себя не очень хорошо чувствую.
Сев, Джейн оказалась вынужденной поднять к Фанни лицо, которое поначалу
казалось спокойным, оттенённым только обычным простодушием. Чтобы было
удобнее бороться, она, казалось, сохранила лишь самую основную из своих
черт, уже отмеченных приближением третьего десятка: изменчивую форму рта под
немного длинноватым носом, очень красивые глаза ревнивицы. Она продолжила:
— Вы уже говорили с Фару?
— Нет. Иначе вы бы узнали об этом.
— Не обязательно... Я благодарю вас за то, что вы заговорили со мной об
этом первой.
— Первой? Вы тоже собирались говорить со мной об этом?
Джейн решительным жестом отвергла эту мысль.
— Нет... О! Боже правый, нет... Что вы стали говорить об этом сначала
со мной. Итак... что мы решим?
Такая невозмутимость, даже наигранная, застала Фанни врасплох. Она знала за
собой способность к импровизации, но только под воздействием какого-то
порыва. Не придумав ничего, она улыбнулась.
— Что мы решим?.. Решение здесь, мне кажется, само
напрашивается, — сказала она.
— Да, я понимаю. Но только это исключительно ваше решение, Фанни,
единоличное ваше решение...
Её полные мольбы серые глаза предупреждали Фанни, что она должна
прислушиваться не к заносчивой тональности произнесённых слов, а к той
подспудной, необъяснимой мысли, которая их подсказала. Однако побелевшие
ноздри Фанни затрепетали, и она вся засветилась, готовая взорваться.
— Только не горячитесь, Фанни... Боже, как нам надо быть осторожными в
словах... Вы не будете сообщать Фару... про нашу дискуссию? Он не узнает о
нашей сегодняшней беседе?
— Как? Конечно, узнает! О чём вы говорите? Это невозможно!
— Вы всё обдумали, Фанни?
— Обдумала, естественно.
Она лгала. Она просто думала, что стоит ей воскликнуть:
Я знаю всё!
, как
всё тут же устроится или перевернётся вверх дном. Однако сейчас она видела
перед собой рассудительную молодую женщину, естественно, взволнованную,
которая уже спорила, которая готовилась, вероятно, пустить в ход и свои
практические знания, и уклончивое смирение.
Это потому, что она-то всё знает, — подумала Фанни. — Она уже
спорила не с одной женщиной и не с одним мужчиной...
— Я боюсь, — сказала Джейн, тряхнув головой, — что вы меньше
думали над этим, чем я...
— Не столько времени, сколько вы, — это вполне вероятно.
— Если вы предпочитаете выразиться так.
Однако Фанни не нравилась ни эта её уступчивость, ни эта её
непринуждённость. Она опустила голову, как лошадь, которая прижимает голову
к груди, чтобы не дать надеть на себя узду, и у неё появился двойной
подбородок.
— Что он предпримет? — уже тише спросила Джейн словно у себя
самой.
Фанни улыбнулась, обнажив бледные полоски на краях красных губ.
— Вы боитесь?
— Боюсь? Нет... А может быть, и боюсь.
— Боитесь чего?
Печальные глаза Джейн встретилась с глазами Фанни.
— Да всего того, что может произойти, Фанни, всего того, что переменит
нашу жизнь...
— Вы сможете по-прежнему видеться где-нибудь в другом месте, —
сказала Фанни неестественным голосом.
— Видеться с кем?.. Ах да, с Фару... Но я думала не о Фару.
— Это похоже на неблагодарность, — произнёс тот же голос.
— Мне не за что благодарить Фару, — возразила Джейн, недоуменно
подняв брови.
— Хорошо ещё, что вы не требуете вот здесь, при мне, чтобы он выражал
вам свою благодарность.
От судорожного кашля у Фанни перехватило дыхание. Джейн обескураженно
поставила локти на стол и подпёрла руками голову. Декабрьское солнце уже
покинуло комнату, и сумеречный свет, зеленоватый и чистый, зеленил
необыкновенные волосы Джейн, из-под которых выглядывала плоская и слишком
широкая часть щеки между носом и маленьким ушком. По плоской этой щеке
покатилась слеза, добралась до уголка рта, который вяло поглотил её.
— Три с половиной, четыре... Почти четыре года... — прикинула сама
себе Джейн.
Прилив злости помог Фанни выйти из состояния оцепенения.
— Знаете, я освобождаю вас от необходимости делать подсчёты и
перечислять детали! — крикнула она.
Профиль со следом скатившейся слезы исчез, и Джейн внимательно посмотрела на
подругу.
— Что вы такое подумали, Фанни? Вы подумали, что вот уже четыре года
я... Что Фару...
— Не бойтесь слов! А что касается времени... мы обе знаем, что срок не
имеет никакого значения, разве не так?
— О! Дорогая, когда речь идёт о Фару, то имеет... — Она дёрнула
плечами, словно её разбирал смех. — Фанни, ведь вы здесь имеете дело с
очередным и довольно заурядным капризом Фару... с самым что ни на есть
заурядным...
Покорность и горькая гримаса Джейн возмутили Фанни, как какой-нибудь
низкопробный фарс.
— Это неправда! Имейте смелость не лгать! Разве я вам угрожаю? Разве я
жалуюсь? Давайте закончим по крайней мере достойно... и удобно... то, что мы
начали... Да, удобно...
Она срывала голос, оттого что говорила громко, и с каким-то непонятным
удовольствием позволяла своему гневу увлекать себя всё дальше и дальше. При
этом она, однако, дважды повторила слово
удобно
, надеясь на его
сдерживающую силу. Она с удивлением увидела, что Джейн, вскочив на ноги, в
упор приблизила к ней своё отчаянное лицо.
— Как? Как так — это неправда? Кем тогда я, по-вашему, сейчас являюсь?
Может быть, женщиной, которую Фару любит? Вы думаете, я притворяюсь
маленькой девочкой, чтобы вас разжалобить? Бедная моя Фанни! Вы освободили
меня от необходимости делать подсчёты, а то бы я не стала от вас скрывать,
по сколько недель Фару не удостаивает меня иного обращения, кроме как...
Стук захлопнувшейся с размаху двери оборвал её на полуслове. Женщины
застыли, подпирая кулаками бока, в позе двух непримиримых спорщиц и
прислушались.
— Это не он, — сказала наконец Джейн. — Если бы это был он,
мы прежде услышали бы стук двери парадного...
— С тех пор, как сделали новую дверную обивку, она почти не
стучит, — сказала Фанни. — Во всяком случае, до ужина он никогда
сюда не приходит...
Поостыв, они отстранились друг от друга, словно молча отказались от
намеченного плана сражения. Фанни задёрнула двойные шторы на двух окнах,
включила лампы на двух столах. Потом она села, помешала угли в камине,
наполнила поленьями подставку для дров. Она ощущала холод приближавшейся
ночи, морозной, с северным ветром, и зябла, несмотря на радиаторы отопления
и огонь в камине.
Приступ злости у неё прошёл, а вместе с ним уменьшилось и желание
противостоять, пусть даже и
удобно
, Джейн с её правдой или Джейн с её
ложью. Будучи благоразумной и не очень волевой, она уже говорила себе:
Нам было лучше — до этого... Ни одна из нас двоих не получит ни выгоды, ни
радости от того, что между нами произойдёт... Если Джейн больше не
заговорит, так будет лучше...
Однако Джейн опять заговорила.
— Ах, Фанни! Если бы мне было дано объяснить всё как есть... Вы ведь не
знаете, не знаете...
Фанни вскинула голову с метнувшейся чёрной прядью.
— Так узнаю сейчас, — мрачным тоном произнесла она. — Я не
представляю, как я теперь могу помешать вам объяснить мне всё как есть. Я
прошу вас, давайте не увлекаться и не говорить друг другу вещей... тех
вещей, какие женщины, забываясь, говорят о своих любовниках, месячных
недомоганиях и своих болезнях... вещей отвратительных.
Она с отвращением проглотила слюну. И, противореча сама себе, скороговоркой
добавила:
— Впрочем, я знаю и так уже достаточно... И потом, я видела вас однажды
в ванной, когда он целовал вас, — в тот день, когда на вас был передник
и вы гладили...
Устыдившись, она замолчала. Однако Джейн отнюдь не собиралась ни стыдиться,
ни молчать. Она ухватилась за это воспоминание с неукротимым желанием делать
признания и высказывать обиды:
— В ванной? В тот день, когда я гладила? Ах, ну конечно! О! Поговорим
об этом. О! Вы попали в самую точку!
Она стала ходить взад-вперёд по комнате, постукивая о ладонь ножом для
разрезания бумаги:
— Да-да! Именно в тот день! Он обнял меня, как обнял бы горничную,
слышите? И хотя я говорю — как горничную, на самом деле я в его глазах значу
гораздо меньше, чем горничная, меньше, чем все Аслен и Ирригуайен на свете!
А ведь вы же знаете цену увлечениям Фару, разве нет, Фанни? Вы мне столько о
них рассказывали, вы мне в полной мере продемонстрировали вашу высшую
мудрость, вашу способность прощать... вашу снисходительность...
Джейн замолчала на мгновение, откинула волосы назад, втянула в себя носом
воздух, чтобы не заплакать от раздражения. Две скудные слезинки, дрожа,
сверкали в уголках её глаз, а она продолжала хлопать ножом по ладони. По
мере того как Джейн обнаруживала признаки растерянности, к Фанни
возвращалось не совсем уместное в данной ситуации спокойствие, отчего она
могла рассуждать, что Джейн не идут сильные страсти.
Она создана для
умеренных чувств, для пепельно-белокурых горестей...
— ...вас послушать, Фанни, можно и вправду подумать, будто вы не
знаете, что собой представляет Фару!
— Это мой муж, — сказала Фанни.
Она произнесла свою реплику с претенциозной скромностью и осталась
недовольна этим. К тому же эффект получился вовсе не тот, на который она
рассчитывала, так как Джейн воскликнула:
— Слава Богу, Фанни!
— Мне не приходило в голову, что я должна за это воздавать кому-то
хвалу, — сказала Фанни. — И даже вам.
Джейн, похоже, впервые смутилась и беспомощно озиралась по сторонам.
— Я хотела сказать: слава Богу, что вы всё время были тут...
Одновременно с ним... С Фару чувствуешь себя так одиноко... — вырвалось
у неё словно помимо воли. И она добавила всё так же осторожно и торопливо: —
С другими мужчинами тоже, конечно, чувствуешь себя одиноко... Но с Фару
особенно... Мне не за что благодарить Фару, это совершенно точно. Но здесь
есть человек, которому я по-настоящему признательна...
— Очень милый способ демонстрировать свою признательность! —
взорвалась Фанни.
От этого восклицания Джейн успокоилась, словно теперь настал её черёд
проявлять невозмутимость.
— Я демонстрировала её вам, Фанни, как могла... Это было нелегко. На
протяжении четырёх лет я настолько больше думала о вас, чем о Фару...
Фанни тяжело поднялась со стула.
— Нет, — сказала она. — Только не это. До сих пор между нами
не произошло ничего ужасного: всё здесь скорее предельно банально. А вот
душещипательных фраз я не потерплю... О Джейн!
Она закрыла лицо ладонями и тут же снова открыла, чтобы Джейн не подумала,
будто она плачет.
— Это не душещипательная фраза! — возразила Джейн. — С какой
стати я стала бы так же много думать о Фару?
Она прочитала на лице Фанни удивление, которое Фару называл
оцепенением
симпатичной рыбки
, и торопливо продолжила:
— Ну да... То, что вы не понимаете сразу, вы называете ложью. Вы такая
непосредственная, Фанни...
Она растрогалась, протянула к разгорячённому лицу Фанни сложенную лодочкой
ладонь, словно желая повторить рукой приятный и выразительный овал её щеки:
— Такая непосредственная... такая нетронутая... Такая непохожая на
меня...
— Да-да, — резко и поспешно оборвала её Фанни, вдруг по-детски
испугавшись, что сейчас к разговору будут примешаны и Кемере, и Мейрович, и
Дейвидсон, и...
— Вы говорите
да-да
, но разве вы можете понять в вашем состоянии? А?
Да, в этом вашем состоянии нетронутости, состоянии молодой девушки, в
котором вы проводите вашу жизнь... Для вас существует Фару, и опять Фару, и
только Фару, и никого другого, кроме Фару... Это прекрасно — хотя я не
уверена, что это так уж прекрасно, — но ведь я-то не смотрю и никогда
не смотрела на Фару теми же глазами, что и вы, или, скажем, — тем же
сердцем, что и вы... Мне нетрудно было увидеть разницу между вами обоими,
Фанни, и с того момента, когда я её увидела... О! С того момента!..
Она суетилась, меняла тон, словно дошла наконец до самого трудного момента в
разговоре и почти преодолела его. Жестом руки она отстраняла, потом снова
притягивала к себе то, что хотела выразить. Чистосердечие то уходило от неё,
то подступало к ней, словно какое-то искушение.
— С того момента, вы понимаете, это не затянулось надолго! Нет, это не
затянулось!
— Что не затянулось, в конце концов? — спросила Фанни.
Джейн повела под платьем плечами с провинциальной неловкостью, которую Фанни
заметила за ней впервые.
— Мне трудно это сказать. Фанни... Мне легче говорить с вами о Фару.
Фару — мужчина, мужчина соблазнительный, известный, обладающий большим
талантом; в общем, я признаюсь, Фанни, что не очень много нужно, чтобы
соблазнить такую женщину, как я, у которой нет никаких причин быть серьёзной
и пребывать в целомудрии и одиночестве... Нет ничего удивительного в том,
что я легко сделалась влюблённой, ревнивой, недовольной — одним словом,
такой, какой вы меня видели... Но в общем и целом в Фару, кроме того, что он
Фару, нет ничего необыкновенного как в мужчине... Тогда как в вас, Фанни, в
вас...
Джейн вдруг села, достала платок и расплакалась обильно, легко и деликатно,
в такой манере, которая казалась ей новой и приятной.
Она высморкалась и не спеша продолжила:
— Вы, Фанни, вы как женщина гораздо лучше, чем Фару как мужчина. Много,
много лучше...
— О! — сказала Фанни высокопарно, — значит, вы его плохо
знаете!
Джейн обратила к ней взгляд проницательной женщины.
— Доказательство тому... — сказала она с усмешкой, — то, что
вы чуть было не убедили меня в том, что он действительно несравненный...
— Это так, — сказала Фанни, кивнув головой, — пусть это будет
моей виной.
— И да и нет... В каком-то смысле.
Она, вероятно, хотела объяснить Фанни, изложить ей теорию новых крепостных
элегантных дам, ни к чему не привязанных и путешествующих, как путешествуют
по воздуху снабжённые оперением семена, хотела рассказать про их лёгкость,
их анонимную соблазнительность, но вынуждена была отказаться перед лицом
темноволосой упрямой самки, осёдлой и живущей в согласии с более древними
традициями.
— Я говорю, конечно, о первых порах. А потом...
— Потом вы стали моей подругой, — подсказала Фанни с мягкостью, не
предвещавшей ничего хорошего.
— Нет, — твёрдо возразила Джейн. — Я была ею и раньше. Я не
могла перестать быть ею...
— ...из-за такого пустяка, — подсказала Фанни.
— Во мне и в самом деле нет ничего от роковой женщины, —
продолжала Джейн. — Ни от корыстной шлюхи, ни от честолюбивой особы.
Здесь вы можете отдать мне должное. Чем вы рисковали со мной? Очень
немногим...
— Да... Вы лишь хотели быть единственной, кто меня обманывает, —
уточнила Фанни с той же мягкостью.
— ...но против меня, против нас была ваша снисходительность по
отношению к Фару, ваша проклятая снисходительность, ваше так называемое
понимание Фару... Ваша мания осыпать его похвалами и бранными словами, в сто
раз ещё более льстивыми... Это ваше
превосходство
, которое состояло в том,
что вы отдавали Фару в распоряжение всех женщин, и которое вы находили
почтенным, Фанни? А я — нет. О, нет! А я — нет... Эта ваша черта роняла вас
в моих глазах, портила моё представление о вас... Ведь вы, — сказала
Джейн, глядя на Фанни с пристрастным восхищением, — вы были мной, но
только много лучше.
Она отошла к окну, приподняла на мгновение штору и тотчас уронила её снова,
словно желая скрыть то, что увидела там, в застывшей ночи. Она вернулась и,
положив руку на плечо Фанни, легонько тряхнула её:
— И вы ещё спрашиваете, не страшно ли мне. А мне очень страшно, я
умираю от страха, Фанни! Вы, вы собираетесь избавиться от меня, вы считаете,
что маленькие физические любовные упражнения являются преступлениями, когда
в них замешана я, вы думаете оторвать меня от Фару, как будто он сам уже
давно не сделал этого; вы намереваетесь очистить свой дом и, возможно,
обкурить благовониями мою комнату... Но это же чудовищно — столько думать о
любви! Ведь это не так уж серьёзно — мужчина, и это не вечно! Мужчина —
это... это всего лишь мужчина... Вы думаете, можно встретить хоть одного
мужчину — самостоятельного, свободного, готового посвятить вам жизнь?
Мужчина никогда не бывает один, Фанни, и это в самом деле ужасно, что у него
всегда есть жена, другая любовница, мать, служанка, секретарша, родственница
— одним словом, она! Если бы вы знали, каких только женщин мне ни довелось
обнаружить возле любовника!.. Это просто омерзительно. Я бы хотела
выразиться поделикатнее, но не могу.
Она стояла скрестив руки, причём напряжение в сжимавших предплечья кончиках
пальцев было таким сильным, что они побелели. Она вдруг резко налила себе
воды в стакан, поднесла было его к губам, потом передумала и протянула его
Фанни.
— Извините. Мне страшно хочется пить.
— Мне тоже, — сказала Фанни.
Они молча пили воду, предупредительные, словно животные, заключившие
перемирие у водопоя.
...Закладка в соц.сетях
