Жанр: Любовные романы
Вторая
...г. Их приручённые тела плыли вместе в океане ночи уже годы и
годы. Неверному и консервативному в своих привычках Фару были необходимы
постоянное присутствие, тепло неподвижной Фанни, сноп её чёрных,
разметавшихся по подушке волос, которые он мог сжимать в кулаке, вытянув в
темноте руку... Его сну нравился сон Фанни, её выпуклые, плотно закрытые
большими веками глаза, её озадаченный, когда она спала, рот и всё её по-
настоящему женское тело, с его ложбинками и холмами, лежащее на боку, с
подтянутыми к локтям коленями.
— Нет ничего более закрытого, чем ты, когда спишь, — говаривал он
ей...
Он дразнил меня бродяжкой из-за этой моей позы калачиком. Он говорил, что
я, должно быть, бродила когда-то, бездомная, по дорогам, и ночевала в
придорожных канавах...
Сначала печальная и вялая, потом — мудрая и скрытная, полностью доверившая
себя своему полному и мягкому, как у ребёнка, лицу, абсолютно не выдававшему
смятения, она лавировала между тоскливой болью и боязнью криков, признаний,
судорожных конвульсий лица и тела — всего того, что считается нарушением
порядка...
Визитёры, сезонные, как скворцы или ласточки, отвлекали её от этих мыслей.
Они входили в их всегда открытое жилище, сообщали, что бурный репетиционный
период вот-вот закончится, что пьесу скоро уже будут давать. Как-то мельком
Фанни увидела одного собрата мужа по перу, большого специалиста по
склокам, — из-за закрытой двери до неё донеслись его патетические и
плаксивые заклинания:
— Нет, старина, если ты намерен и дальше цапать у меня из-под носа мои
сюжеты и систематически заимствовать те, что я уже более или менее удачно
поставил на сцене, то нужно так сразу и сказать! Твоя
Невозможная
наивность
— это моя
Воительница
, ведь согласись, это не что иное, как моя
Воительница
. Что? Любовь принадлежит в театре всем? Согласен, старина, но
тем не менее сходство-то налицо! Мало того, что уже и Флер, и Круассе
беззастенчиво эксплуатируют мою
Розину
... Согласись, судьба смеётся надо
мной!..
— Судьба посмеялась над тобой всего один раз, но надолго, —
ответил Фару, который мгновенно делался, как говорила Фанни,
злым к
человеку
.
Перед ней мелькали молоденькие актрисы, понижавшие голос при разговоре,
чтобы дать понять Фару, что они его сообщницы; громкоголосые дуэньи; один
очень красивый молодой человек, который ушёл распухшим от слёз, как роза от
дождя.
— Что с ним? Что ты с ним сделал, Фару? Он плачет!
Фару фыркнул от смеха.
— Ещё бы ему не плакать! Это же Крессан!
— Кто?
— Крессан.
— Какой Крессан?
Фару воздел к потолку руки.
— О! Ты единственная, кто не знает истории с Крессаном! Но мне некогда.
Спроси у Джейн...
Фанни так никогда и не узнала, что за история произошла с этим Крессаном...
Явились, наконец, репортёры, специалисты по предпремьерам, и фотографы. Как
для тех, так и для других Фару, встав у письменного стола и опёршись о
крышку кулаками, демонстрировал свою гримасу прищурившегося от солнца
фавна... Пришли порознь главные исполнители Анри Марсан и Эстер Мериа и
стали жаловаться друг на друга. Пришли какие-то актёры с лицами судебных
исполнителей, которые добросовестно и не ропща трудились на репетициях в
течение месяца и вдруг, за четыре дня до генеральной, заявили, что
в таких
условиях
они играть не будут.
— В каких условиях, Фару?
Фару отмахнулся с деспотическим равнодушием.
— Не знаю.
В таких условиях...
При подобных обстоятельствах...
При
таком отношении...
Всё это традиционные, обычные формулировки.
— А это очень серьёзно?
— Да нет же, моя Фанни. Боже, какая ты наивная. Это совершенно
нормально. Они будут играть, причём очень хорошо.
— Тогда какой смысл?..
— А-а! Какой смысл?.. А несбывшиеся мечты, Фанни? А желание поднять
себя в моих глазах и в своих собственных?
И, вдруг сменив тон, он сухо сказал:
— Фанни, послезавтра ты идёшь на мою последнюю рабочую репетицию. Если
ты увидишь сына, то, будь любезна, скажи ему, что он может прийти вместе с
тобой.
— А Джейн?
— Она предупреждена.
Это настоящее предписание, — подумала Фанни, — а никак не
приглашение. Это две разные вещи. Почему он напускает на себя такой тон,
когда решает показать мне свою новую пьесу? "Это от застенчивости", —
сказал бы Жан Фару...
— Ты останешься, я думаю, довольна, когда увидишь, что я переделал
сцену с сейфом... Бранк-Юрсин по-прежнему выкрадывает письма, но это
происходит за кулисами, как бы в соседней комнате.
Фанни едва не прыснула от смеха и втянула щёки. Когда Фару говорил с ней о
своих пьесах, он неизменно переходил на назидательный тон.
Это от застенчивости, — снова подумала Фанни. — Этот беспощадный
ребёнок прав
.
Но про себя она рассмеялась.
Он крадёт их, но за кулисами... Это восхитительно!
— Таким образом, — продолжал Фару, словно стоя у доски, —
публика и так догадается об этом, увидев его с пачкой писем в руках, а немая
сцена сможет передать гораздо больше, чем крик... Тут занавес опускается...
Ясно? — закончил он с явным облегчением.
— Очень хорошо! Очень хорошо! — поддержала его Фанни. — Так
гораздо лучше! Чем меньше...
— Да-да, я знаю, — перебил её Фару. — Ступай на свою
генеральную примерку
, на свою Фанни-примерку. Ты будешь красивой?
Она наряжалась андалузкой — бархатистые глаза из-под чёрной мантильи.
— Роковой! Роковой и скромной. Кружева, под кружевами голое тело, брошь
из красных кораллов посередине корсажа... Ни дать ни взять твоя бабушка!
— Шикарно! Я буду заниматься любовью со своей бабушкой!
Она вспомнила много позже, что в тот день у него был отсутствующий взгляд,
нервный тик подёргивал правое веко, что им овладело безумное желание
устроить себе каникулы, попировать, быть вульгарным, наделать глупостей. Он
как-то по-женски улыбнулся Фанни и понизил голос:
— Говорят, в
Обере
крутят неплохой фильм...
И ей стало немного жаль его при мысли, что ему в последнее время так
недоставало сна, свободы, неспешной еды, свежего воздуха и что тем не менее
он ни разу не уклонился от своих изнурительных профессиональных
обязанностей...
— Ты сегодня после обеда туда не пойдёшь?
— Ни за что на свете! Я пойду только вечером. Да и они без меня лучше
репетируют. Я их скорее сковываю... Да, я их сковываю, — повторил он с
грустью в голосе. — Это странно, но мне никогда не удаётся быть им
полезным до самого конца...
— Тогда отдохни, наведи красоту... Джейн, вы пойдёте со мной на примерку? — крикнула она.
Джейн вышла из столовой с закатанными рукавами блузки, с надетым поверх юбки
передничком, очень хорошенькая.
— Фанни, вы с ума сошли! А что без меня будет делать новая горничная?
Она даже расставить приборы не умеет! Можно подумать, что там, где она
работала раньше, никто никогда не ел... И потом, я глажу свои комбинации...
В руках она держала утюг, за которым тянулся электрический шнур, и Фанни
отправилась одна.
Она вернулась разбитая, оттого что ей пришлось изображать
супругу автора
перед молоденькими продавщицами с ледяными лицами и старыми восторженными
продавщицами, проворными, с накладными буклями из седых и рыжих волос,
переполненными искусственными эмоциями, жадными до сплетен, сгорающими от
старомодной страсти к театру, актёрам и
бульварным пьесам
. Они задавали
Фанни сотни вопросов, каким-то чудом удерживаясь на грани оскорбительной
бестактности. Ей нравились эти пожилые расторопные дамы, когтистые и
одержимые, но по-матерински ласковые, как пособницы преисподней, где
поправляют своё здоровье осуждённые на вечные муки грешники.
Дом, когда Фанни вернулась, сверкал чистотой. Отдающий уксусом запах доносил
до самой прихожей весть, что Фару понежился в ванной. Он напевал в глубине
квартиры, заходя то в кабинет, то в ванную комнату, некогда белоснежную, но
теперь пожелтевшую и уже не кажущуюся столь комфортной.
Новая горничная, демонстрируя своё безграничное усердие, ходила по пятам за
лакеем и ловила указания, которые тот давал вполголоса. Оба они кружили
вокруг накрытого стола молитвенно почтительными шажками, словно вокруг одра
покойника; однако для Фанни уже не было тайной, что новая прислуга
покуривает в кладовке и тушит сигареты напёрстком... Ну и ладно! Сегодня
вечером это жилище походило на дом, имеющий хозяина да ещё наполненный
присутствием, возможно, преданной и скорее всего почти не виноватой
подруги... Потребность мирно любить, ничего не знать, спокойно стареть
размягчила душу Фанни.
пел Фару, который не был суеверным.
В ответ на эту импровизацию раздался смех Джейн, и Фанни, которая, не успев
зажечь светильники по бокам трельяжа, ставила на кровать большую картонную
коробку, увидела на светлом фоне ванной комнаты Джейн с закатанными
рукавами, в передничке служанки, споласкивающую кисточку для бритья.
— Что? — спросил Фару. — Разве не прекрасная песенка?
— Какая-то глупость! — ответил ангельский голосок Джейн.
— А! Значит, глупость?..
Он прижал Джейн к стене, закрыв её всю своим высоким тучным телом. От неё
ничего не осталось, кроме двух маленьких лодыжек и голого локотка, лёгшего
на плечо Фару. Положив ей на лоб ладонь, он запрокинул её голову и, не
задерживаясь, удобно поцеловал её в губы.
— А вот это — тоже глупость?
Наряженная служанкой молодая женщина кокетливо встрепенулась, посмотрела на
себя в зеркало и объявила чуть глуховато:
— Это хуже, чем глупость, это — халтура.
Она покинула светлое поле ванной комнаты, и Фанни задрожала от страха.
Сейчас она меня увидит... Сейчас она придёт сюда... Она догадается, что я
их видела...
Она быстро выскочила в столовую, где, чтобы прийти в себя, налила себе в
стакан воды, и тут к ней подошла Джейн.
— Пить воду перед едой? Вы когда-нибудь станете разумной, Фанни? Вы
только что вернулись? А где же платье?
— Я его принесла, — сказала Фанни.
— Вот это уже хорошо. Только не пейте так быстро! Что с вами?
— Меня что-то знобит, — сказала Фанни. Джейн взяла у неё недопитый
стакан.
— Знобит? О, не надо, Фанни! Вы не шутите, правда же? Не хватало только
гриппа перед премьерой! Но мне совсем не нравится ваш вид. Дайте-ка ваши
руки!
Руки Фанни подчинились энергичной хватке двух рук, ещё хранивших уксусный
запах ванны Фару; два тёмно-серых глаза, уверенных, изучающе-пытливых,
вопрошали её глаза, изгоняя из них возможную болезнь... Она поперхнулась от
подступившего рыдания, и глаза её повлажнели.
— Горло! Ну конечно! Аспирин, хинин, постель, тёплое питьё... Фару!
— Не тревожьте его...
— Ну что вы!.. Фару!
Он явился, с испачканными пудрой щеками и ушами, со своей импровизированной
песенкой на устах.
— Она заболела, — коротко оборвала его Джейн.
— Нет! — протестовала Фанни, мотая головой.
— Нет? — переспросил Фару.
— О-на боль-на! — твердо сказала Джейн. — Фару-старший, вы
едете туда? Только по пути заскочите в дежурную аптеку, она всегда открыта,
и отправьте с машиной английский аспирин, пачку горчичников, раствор
метиленовой синьки... Я здесь всё написала, вы отдадите бумажку Фрезье...
Она вышла, а Фару склонился к Фанни, повторяя: — Ну что ты, моя Фанни? Ну
что ты?..
Ах, в конце концов, так даже лучше
, — подумала Фанни. Она
улыбнулась Фару извиняющейся улыбкой, закрыла глаза и, скользнув на ковёр,
растянулась на нём во весь рост.
Её притворный обморок дал ей кое-какую передышку. Укрывшись за закрытыми
веками, она слушала их голоса, их частое дыхание. Фару с силой, хотя и
неловко, схватил её в охапку: она доверилась этим мужским рукам, созданным,
чтобы похищать и ушибать. Она знала, что в дверях он стукнет ей ноги, но
зато уж держать её будет крепко. По-прежнему этот уксусный запах ванны...
— Эй, уйдите с дороги, дайте мне пройти, — сказал он Джейн.
— Я хочу придержать вам дверь, а то она закрывается... Разве можно так
трясти упавшую в обморок женщину?.. Подождите, сейчас я разберу постель...
Скажите Анриетте, чтобы она наполнила грелку горячей водой...
— Мне что, позвонить доктору Моро?
— Если вам так уж хочется. Пока что я знаю ничуть не меньше, чем он.
Надо прежде всего, чтобы она пришла в себя... В бронхах у неё чисто, она
дышит хорошо.
Они переговаривались быстро и приглушённо. Фанни постаралась продлить эту
свою засаду, своё расслабление, своё алиби. Она постаралась сделать так,
чтобы голова её легла красиво и чтобы лампа окрасила в розовый цвет её
закрытые веки. Чья-то рука просунула под её разутые ноги мягкую горячую
грелку.
— Там кипяток, — сказал голос горничной. — Сейчас я сниму с
мадам чулки...
— Ну так что?.. Я ухожу?.. — спросил Фару.
— Да, идите. Не забудьте про аптеку.
— Что за вопрос!.. Я позвоню из
Водевиля
?
— Как хотите. У меня такое впечатление, что это недомогание быстро
пройдёт.
— Она никогда не была склонна к недомоганиям, — озадаченно сказал
Фару.
— Что лишает её права когда-либо их испытать? Идите живо...
Рука Джейн, нащупывавшая крючки платья, коснулась груди Фанни, и та
вздрогнула, как вздрогнула бы любая бодрствующая женщина. Застыдившись, она
открыла глаза.
— Ну наконец-то! — сказала Джейн. — Ну наконец-то! Нет! В
самом деле...
Она хотела засмеяться, но разразилась нервным плачем. Забыв о привычном
ритуале, по которому она приникала к коленям Фанни и тёрлась о них головой,
размазывая слёзы, Джейн плакала стоя; открыто, промокая глаза сложенным
вчетверо платочком. Она сделала знак рукой, как бы говоря:
Подождите, это
сейчас пройдёт...
Устремлённые на неё большие глаза Фанни, тёмные, не выражавшие никакой
мысли, её не смущали. Она села на кровать, приподняла прядь чёрных волос,
струившуюся по белой щеке.
— А теперь рассказывайте. Как это случилось? Фанни стиснула под одеялом
руки, собрала все свои силы, чтобы не проговориться.
Если я скажу ей, Джейн воскликнет: "Как! Из-за этого? Только из-за того,
что Фару и я..? Но ведь это тянется с незапамятных времен! Вы ведь не
придаёте этому значения! Вы же сами не раз говорили..."
— Вы случайно не беременны?
Эти слова показались Фанни столь нелепыми, что она улыбнулась.
— Разве я сказала что-нибудь смешное? Вы что, считаете, что
застрахованы от маленьких Фару и Фарушечек?
— Нет... — сказала Фанни, смутившись.
То, что было в ней самого обыкновенного и самого чувствительного, нарисовало
мысленно картину, которая волнует всех женщин: ребёночек, ещё не различимый
и крохотный... Фанни положила руку на светлые волосы Джейн и произнесла
колеблющимся голосом неосторожную фразу:
— Это вам... вам не причинило бы... Я хочу сказать, вам не было бы
неприятно, если бы я произвела на свет маленького противного Фару?
Веки Джейн дрогнули и опустились, все черты её лица — расширившиеся и
побелевшие ноздри, задрожавшие уголки рта, подбородок, позволявший угадывать
спазмы горла, глотающего пустоту, — вступили в борьбу и одержали
победу.
— Нет, — сказала она, открывая глаза. — Нет, — повторила
она ещё раз, подавляя и отбрасывая некое притязание, — нет.
Я не думаю, что она обманывает
, — решила Фанни.
Она не убрала свою руку, теребившую белокурые волосы. Так ей удавалось
удерживать на некотором расстоянии, на расстоянии вытянутой руки голову и
тело, которое она иначе привлекла бы в свои объятия, в уравнительные объятия
гарема.
Некоторое время спустя она стала извлекать из своего положения маленькие
выгоды. Ведь к болезни домашняя прислуга испытывает такое же почтение, как и
к богатству. Она получила в постель чашку, политое соком от жаркого
картофельное пюре, виноград, иллюстрированные журналы. Джейн держалась в
гостиной, дабы не утомлять
больную
.
Как мною все занимаются
, — думала Фанни.
Она старалась лежать на спине, положив поверх одеяла обнажённые ищущие
прохлады руки.
Наверное, у меня немного повысилась температура; нет, это у меня в ушах
шумит от аспирина...
Какой-то настоятельный звук, словно прилив и отлив, то приближался к ней, то
удалялся от неё, принося и унося картину, смысл которой воспринимался ею
теперь не слишком отчётливо: Джейн, прижатая к стене, почти раздавленная
крупным телом Фару... Она заснула и проснулась часов в одиннадцать: Жан Фару
сдержанным голосом просил у Джейн разрешения войти. Джейн стояла на пороге
спальни и не пускала его, чинно объясняя ему:
— Вы её утомите... Тут совсем не место мальчику... Вот завтра, если у
неё будет спокойная ночь...
Фанни, которую освежил короткий сон, уже вовсе не желала, чтобы с ней
обращались как с больной, и крикнула:
— Да-да, ты можешь войти! Садись вон там... Ты знаешь, у меня ничего
нет.
— Ничего? — возмутилась Джейн. — Она упала замертво, как раз
вот тут, где я сейчас стою! Она вернулась с примерки, я даже не слышала, как
она пришла, мы уже даже обратили внимание на то, что она задерживается...
Жан, уже было заскучавший, словно у больничного изголовья, насторожённо
поднял голову:
— Кто это — мы?
— Ваш отец и я... Ваш отец не пошёл на репетицию. Это была примерочная
репетиция. Он принял ванну, побрился, навёл красоту, как невеста...
Дальше Жан не слушал. Он демонстративно перестал слушать и молчал до тех
пор, пока Джейн не вышла из комнаты.
— Я могу разговаривать, — сказала Фанни, когда они остались
одни. — Кстати, у меня всё прошло. Я остаюсь в постели, потому что
приятно вот так полежать и потому что я хочу хорошо выглядеть на генеральной
репетиции: иначе люди подумают, что я волнуюсь.
Он ничего не ответил. Помолчав немного, он в упор посмотрел на Фанни и
бросил ей такое вопросительное, такое беспощадно-инквизиторское
Ну и?
, что
она даже покраснела.
— Что
ну и
?.. Ну и ничего!
Она заёрзала в постели, поправила подушку.
— Ну и, — повторил Жан, — они, значит, были дома, когда вы
вернулись?
Она ничего не ответила, а её глаза избегали встречаться с минеральной
голубизной сверлившего её взгляда.
— Ну и?.. И тогда вы... Вы почувствовали себя плохо?.. Как это
случилось?
При этих его словах она опять явственно увидела подростка, лежащего на
придорожной насыпи со свесившимися вниз ногами и светлыми испачканными
землёй волосами... Но сегодня этот подросток казался ей каким-то чужим;
разъярённый от боли, он стремился сделать себе больно, как можно больнее, и
эгоистически упивался этим. Никакая тень жалости не смягчала взгляда его
голубых глаз, а на его чистых приоткрытых устах вертелся один вопрос, всё
время один и тот же постыдный вопрос:
— Где... они были?.. — бормотал он.
Она никогда не думала, что он дойдёт до такого. Ни тени жалости... Она
повернула голову на подушке в сторону, чтобы скрыть рыдания.
— Когда вы вернулись, они...
Сквозь слёзы на ресницах она видела искажённым лицо ребёнка, за которым,
плохо ли, хорошо ли, ухаживала, который десять лет рос с нею рядом.
Одолеваемый своим первым в жизни горем, он жил теперь лишь для того, чтобы
растравлять его.
Как это страшно — ребёнок, потерявший надежду!
— подумала Фанни.
И навернувшиеся ей на глаза слёзы заслонили светловолосую голову, жадное
любопытство голубых глаз.
— Они были здесь?
Поскольку она молчала, он сделал нетерпеливое движение, в котором сквозило
презрение к слезам.
— Если бы я был на вашем месте, мамуля!.. Выражение детского
высокомерия у него на лице сделало угрожающий жест, поднявший его со стула,
вполне простительным.
Ребёнок... — подумала Фанни. — Ребёнок, которого я вырастила...
Он был таким ласковым
.
Она повторяла трогательные банальные вещи, от которых слёзы текли ещё
сильнее; однако то новое, что в ней теперь было, что в ней проснулось
недавно, не позволило ей предаваться этому занятию слишком долго.
Вырастила?.. Это как сказать. А что касается ласковости... У него сейчас
нет жалости ни к кому, даже к женщине, которую он любит...
От созерцания этого страдающего подростка к ней вернулось самообладание, и,
перестав плакать, она сказала ему:
— Ты никогда не будешь на моём месте, малыш. Не надейся. И дай мне
отдохнуть. Спокойной ночи, малыш, спокойной ночи.
Но он не уходил. Он скользил взглядом по всему, что находилось вокруг него,
взглядом, звавшим на помощь, призывавшим свидетелей, сторонников, взывавшим
к всеобщему возмущению. Он встал с покорной поспешностью, лишь когда
раздался голос Джейн:
— Что-то этот поздний визит очень затянулся... Он не утомил вас, Фанни?
— Немного...
— Жан? Вы слышали? Ступайте живо, малыш.
Он переступил порог комнаты, стараясь не коснуться Джейн, и, освободившись
от этого воинственно настроенного подростка, от его жестоких, яростных,
мечущихся из стороны в сторону мыслей, Фанни почувствовала облегчение.
Одиночество и тишина нарушались теперь только шумами на улице и хождениями
Джейн, высокой, светловолосой, едва ощутимыми колебаниями воздуха,
доносившими до постели ритм её колышущегося платья и её мягких жестов
рабыни...
Газовый рожок фонаря внизу, на улице, служил ей ночником. Разобранная
бледная постель Фару тоже слегка освещала спальню.
Бессонница, когда она только начинается, кажется почти оазисом тем, кому
хочется, размышляя и страдая, побыть наедине со своей подозрительностью. Вот
уже три часа Фанни хотелось темноты и бессонницы. Однако, обретя то и
другое, она обнаружила там лишь одну картину, яркую, как в жизни, —
групповой портрет на фоне стены ванной комнаты. Она изучала её во всех
подробностях — голый локоток, лежащий на мужском плече, волосы Фару, словно
куст омелы, на фоне стены, два торчащих уголка фартука... В общем-то, ничего
чересчур ужасного и ничего неприличного, никакого буйства плоти, которое
оправдывало бы эти неровные толчки в груди, это безотчётное сердечное
смятение, этот излишний страх, что те двое догадаются о её присутствии.
Мне надо поговорить с Фару. С Фару или с Джейн? С Фару и с Джейн...
Она не узнавала сама себя.
— Ты слишком проста, ты — ископаемое, — говаривал ей Фару.
Где теперь эта Фанни-ископаемое?
Да, сначала надо поговорить с Фару. Никаких криков, никаких сцен, просто
показать ему, в каком мы оказались положении... в немыслимом же... Мы уже не
юные любовники, так что я не собираюсь говорить о физической ревности,
которая если и замешана здесь, то лишь самой малой своей толикой...
Но мысль об этой самой малой толике вызвала в её прихотливой памяти ладный,
сочный и здоровый рот Фару и его дышащие ноздри, когда он приникал к ней
долгим настойчивым поцелуем. Она порывисто села, зажгла свет и схватила
зеркало на столике у изголовья. Лицо женщины неистовой, наложившееся на её
нежное личико, наделило её подбородком со складками и оттопыренной нижней
губой, которую она тут же поджала. За исключением красивых глаз с застывшим
в них упрямством, она показалась себе некрасивой, но выражение неистовства
на лице ей понравилось.
Вот, я ещё могу разозлиться
, — подумала она так же, как подумала бы,
оказавшись в осаждённом городе:
Ну ничего! Сахару у нас хватит ещё на целых
три месяца!
Она провела рукой по щекам и подбородку, отказываясь от своего сердитого
лица, отодвигая его на второй план:
Если будет вдруг такая необходимость... Никогда ведь не знаешь...
Фанни успокоилась, ощутив себя в некотором роде в безопасности оттого, что
увидела на своём первозданно чистом, готовом к любому перевоплощению лице
врождённую свирепость самки. Однако лояльность по отношению к мужу
подсказала ей, что на этом следует пока остановиться.
Потом. Во всяком случае — после премьеры
.
Она тихонько погасила лампу, а когда Фару часа в три ночи вернулся домой,
стала наблюдать за ним, неподвижно затаив
...Закладка в соц.сетях
