Жанр: Любовные романы
Вторая
...раздражением примяв её большим пальцем.
— Нет, Джейн, не говорите мне всё время, что я добрая. И позвольте мне
повторить вам, что вы ничего не понимаете в этом ребёнке.
— А вы? — спросила Джейн.
— И я тоже, вполне это допускаю. Но только мне совершенно ясно, что мы
часто делаем малыша Фару несчастным. Вы — особенно. Ведь он наверняка
влюблён в вас. А вы обращаетесь с ним холодно и небрежно.
— Однако он не теряет времени даром!
— Боже мой, Джейн, как вы легко обижаетесь! Вы красивы, а моему пасынку
шестнадцать лет. Я хорошо знаю, что Жан никогда не осмелится, да и не
захочет, вероятно, сделать вам
признание
...
— И правильно сделает.
Джейн встала, облокотилась о низкую балюстраду террасы.
Вот всегда
так, — подумала Фанни. — Она ответила мне сухо, как отрезала, и
сейчас заговорит со мной о том, какое воспитание дают подросткам в Англии.
Решительно, сегодня день Дейвидсона
.
Однако Джейн, обернувшись, явила ей смешливое лицо тридцатилетнего дитяти и
воскликнула:
— Вы не представляете, Фанни, как ужасно надоедает по целым неделям не
находить вокруг себя ни одного холодного или хотя бы прохладного на ощупь
предмета! Стены — тёплые даже после полуночи, серебро тёплое, а плитка...
Это так изматывает...
— И всё из-за кого? Из-за этого несчастного Фару... Он хочет закончить
пьесу здесь...
— Надо было защитить себя, Фанни, защитить нас, нас всех! Вплоть до
лакея, который изнывает от жары...
Она нахмурила свои пепельные брови, подведённые тонким карандашом, и сурово
глянула на деревню, уже засыпавшую с наступлением сухого вечера.
— Но вы говорите
да
, и снова
да
... Если бы это ещё что-то давало,
этот ваш рабский
да-мой-дорогизм
... Поистине женщины...
— Тс-с!.. Тс-с!.. — остановила её Фанни.
Джейн замолчала и покраснела на свой манер, то есть её загорелое лицо стало
ещё темнее.
— Я знаю, что вмешиваюсь в дела, которые меня не касаются...
— О! Ну что здесь такого!
Фанни спохватилась, сообразив, что подобная снисходительность двусмысленна и
может ранить Джейн, и добавила:
— Джейн, не будьте такой насмешливой с Фару-младшим. Ему шестнадцать
лет. Для юноши насмешки — тяжёлое испытание.
— Когда-то мне было столько же. И меня никто тогда не жалел.
— Но вы были девушкой. Это совсем другое дело. А кстати, — сказала
Фанни в ответ на выразительный взгляд, — в этом примерно возрасте или
чуть позднее вы в конце концов бросили с отчаяния розу одному прохожему,
через стену...
— Верно, всё так, — согласилась Джейн, внезапно
растрогавшись. — Вы, как всегда, правы, Фанни... Я же говорю вам, что я
нехорошая, вредная, непоследовательная...
Она прислонилась к Фанни плечом, прижалась щекой к чёрным небрежно стянутым
в узел волосам и повторила:
— Я нехорошая... нехорошая...
— Но почему же? — спросила Фанни, редко обременявшая себя вежливой
ложью.
Джейн запрокинула к розовому небу наивное лицо, обнажила четыре маленьких
зуба:
— Разве я знаю?.. Жизнь меня не баловала... Старые обиды, которые
высовывают своё гадкое мурло... Милая, милая Фанни, пожалейте меня... Не
говорите Фару, что я была такой... такой несносной в его отсутствие...
Так они и сидели плечом к плечу, тихонько переговариваясь, пока не настала
пора зажигать лампы. Они показывали друг другу пальцем то на летучую мышь,
то на звезду, слушая слабый шорох прохладного ветра в листве деревьев,
мысленно представляя себе багровеющий закат, которого они никогда не видели,
разве что поднявшись на ближайший холм.
На первой террасе, внизу, захрустел гравий. Джейн послушно позвала:
— Хелло, Жан Фару!
— Да, — ответил молодой хриплый голос.
— Не включить ли нам патефон? А как насчёт пасьянса?
— Хорошо... Да... Как хотите, — сказал обиженный голос.
Однако Жан прибежал наверх так быстро, что Фанни вздрогнула, увидев его
совсем рядом, белого, за исключением лица и рук, в трагическом нимбе,
присущем отрочеству.
Джейн по-братски взяла его под руку и повела к карточному столику, зелёное
сукно которого, траченное молью, пахло плесенью и старыми сигарами.
— Хелло, бой!
Решительно, — удовлетворённо подумала Фанни, — сегодня у неё день
Дейвидсона
.
— Вы слышите?
— Слышу!
— Всё ещё эта сцена с похищенными письмами?
— Думаю, да. Вчера утром он дал мне на перепечатку пятнадцать страниц.
А через пять минут забрал их у меня с таким видом... с таким видом...
— Знаю, — сказала Фанни, засмеявшись. — Как будто вы отняли
кость, которую он глодал. Что вы хотите! Он может разродиться только меча
громы и молнии. Как вы находите два первых акта?
— Они превосходны, — сказала Джейн.
— Да, — сказала Фанни задумчиво. — Ощущаешь такое волнение.
Из дома доносился шум мессы, молящейся толпы, мятежа в зародыше. Когда он
стих, стало слышно, как в ответ высоко наверху важно гудят последние пчёлы,
трудившиеся в кронах лип и зарослях плюща.
Прерывистый крик какого-то хищника заглушил не внятные звуки службы,
доносившейся из-за полуоткрытых ставен; но женщины даже не вздрогнули, равно
как и Жан Фару, развалившийся на шезлонге из ивовых прутьев с книгой в
праздных руках.
— Это всё тот же эпизод сцены: Бранк-Юрсин, застигнутый за взламыванием
ящика, — сказала Фанни. — А куда нам прикажете деваться, когда их
станет двое — этих Фару, пишущих и бормочущих пьесы?
Голубые глаза Жана, широко раскрывшись, вспыхнули.
— Я никогда не буду писать пьесы, мамуля, никогда.
— Отказаться гораздо проще, чем попробовать, — быстро возразила
Джейн.
— Отказаться не всегда гораздо проще, — сказал Жан.
Он покраснел от своего смелого ответа, и Фанни увидела, как у уха мальчугана
вдоль голой шеи кровь запульсировала чаще.
— А ну, Джейн! Перестаньте мучить своего младшего товарища.
— Мне и правда нравится его дразнить, — добродушно сказала
Джейн. — Это ему так идёт. Не помню уже, в какой день, он был просто
очарователен — со слезой на ресницах...
Она весело погрозила ему пальцем, на котором блеснул серебряный напёрсток.
Фанни удивлённо подняла голову, повязанную чёрной шёлковой лентой:
— Как, и он тоже?
— Он тоже? — переспросила Джейн. — Объясните, дорогая Фанни,
объясните!
Она шила и смеялась, посматривая вокруг счастливым взглядом серых глаз,
усеянных янтарными точками; отсвет заходящего солнца трогал её непокрытые
волосы, и она, казалось, радовалась этому пахнущему нагретым гранитом
томительному летнему вечеру.
— Как-то на днях... — сказала Фанни. — Постойте, это было в
тот день, когда пришло письмо от Фару, и мы ещё не знали — и он тоже, —
что ему удастся вернуться так быстро...
— В среду, — сказал Жан, не подымая глаз.
— Возможно... После обеда я заснула, а проснувшись, увидела вас стоящей
под верандой, где мы сейчас сидим... У вас на ресницах повисла слеза, она
скользнула по вашей щеке, и вы подобрали её вот так, двумя пальцами, словно
земляничку, словно рисовое зёрнышко...
Выслушав это, Джейн перестала улыбаться и по-детски надулась, потом на лице
её появился ласковый упрёк. Подбородком с ямочкой она показала на Жана Фару.
— Ах, Фанни, Фанни, не выдавайте моих маленьких секретов, моих перемен
настроения перед слушателем столь... столь...
Она внезапно замолчала, и по лицу её скользнуло замешательство. Повернув
голову, Фанни увидела, что её пасынок вскочил на ноги и открыл рот, словно
собираясь закричать. Он вскинул обе руки вверх и стремительно сбежал по
ступеням террасы.
— Что это?.. Что это с ним?
— Не знаю, — сказала Джейн. — Вскинул руки, вы видели? И
умчался.
— Он меня прямо напугал...
— Ну, бояться здесь нечего, — сказала Джейн. Она сняла напёрсток
со своего пальца белошвейки, тщательно собрала с платья обрывки ниток.
— Он такой, какими бывают в его возрасте все, — продолжила
она. — Обострённый романтизм. Это у него пройдёт.
— Вы думаете?..
Фанни машинально сложила кусок сурового полотна — салфетку, которую она
вышивала красными цветами, делая большие неумелые стежки, пошла к
балюстраде, перегнулась вниз и позвала:
— Жан, ты здесь?
Послышался подражавший её интонации слегка насмешливый голос:
—
Волк, ты тут?
— Несносное созданье, — крикнула Фанни, — ты у меня получишь!
Скажите, какой артист выискался! Из погорелого театра!.. Этакий...
Она выпрямилась, не окончив фразы, и качнула красивыми бёдрами, которые, по
словам Фару-старшего, знавали лучшие времена. Она услышала приближавшийся
голос мужа.
— Так и есть, он закончил, — быстро сказала она Джейн.
— На сегодня... — с сомнением добавила Джейн.
Прислонившись друг к другу плечами, они смотрели на подходившего Фару. Он
шёл вяло, медленно высвобождаясь из тисков трудового дня, в течение которого
он, то бормоча, то цедя сквозь зубы, то громко выкрикивая свой третий акт,
машинально снял с себя воротничок, пиджак из чесучи, галстук и жилет. Он нёс
на высоте шести футов над землёй свою седеющую голову, свою кудрявую
шевелюру, которая, ниспадая ему на лоб, смешалась с бровями, обрамляя жёлтые
глаза. Большой, усталый, могучий, может быть, некрасивый, уверенный в своём
обаянии, он шагал своим привычным шагом, словно шёл в бой или на пожар, и
когда он шёл этой своей походкой по деревне, чтобы купить сигарет, матери
прижимали к юбкам детей.
Он смотрел на Фанни и Джейн невидящим взглядом и теребил лепестки розы. Он
ещё пребывал в мрачном и пышном будуаре, где генеральный адвокат Бранк-Юрсин
опустился до того, что взломал секретер и похитил письма, которые погубят
красавицу госпожу Уккар, его любовницу, которую он разлюбил.
— Милый Фару! — ласково крикнула Фанни. Голос Джейн, более нежный, насмешливо передразнил:
— Милый Фару!
И подражание оказалось настолько точным, что Фанни с удивлением приняла его
за эхо.
Настигнутый этим двойным восклицанием и ароматом испанской жимолости,
преградившим ему дорогу, Фару остановился и затянул свою ритуальную песенку:
— Ох, уж эти женщины! Эти женщины! Уж эти женщины в доме моём!
Он зевнул, словно только что проснувшись и заново открывая мир вокруг себя.
Подтянул спадавшие чесучовые брюки, почесал в затылке. В свои сорок восемь
лет он без какого-либо кокетства и тревоги чувство-нал себя счастливым и
молодым, как все мужчины, которые окружают себя в повседневной жизни
исключительно женским обществом.
— Которая из вас позвала меня первой? — воскликнул Фару-старший.
Не дожидаясь ответа, он стал пританцовывать, фальшиво напевая красивым
голосом импровизированный куплет, в по-военному простых выражениях понося
господина Бранк-Юрсина, красавицу госпожу Уккар и их махинации. Вдруг он
заметил сына, поднимавшегося по крутым ступеням террасы, замер и закричал,
паясничая для восторженно смотревших на него Фанни и Джейн:
— Атас! Фараоны!
— Что, Фару, уже конец?
В голосе Фанни выразилось лишь лёгкое беспокойство. Фару, поднатужившись,
уже вытащил из болота столько третьих актов... Он взглянул на неё дико, но
без злости:
— Конец? Шутить изволите!
— Но по крайней мере ты хоть продвинулся?
— Продвинулся? Да, конечно, продвинулся. Я выбросил к чертям всю сцену.
— О! — сказала Фанни с таким выражением, словно он разбил вазу.
— Я основательно поработал, малышка. Джейн, готовьтесь печатать
окончательный вариант!
Он хлопнул в ладоши и прошёлся взад-вперёд походкой людоеда.
— Всё было очень плохо до сегодняшнего дня. Но сегодня...
— Как повёл себя сегодня господин Бранк-Юрсин? В надежное место спрятал
свои письма этот бесподобный прохвост?
Фанни, занявшаяся причёсыванием Фару-старшего, вложила свой дешёвенький
гребешок в футляр и отстранилась, чтобы выслушать ответ.
— Мне хотелось бы, — небрежно сказал Фару, — чтобы Джейн к
своим уже и без того столь многочисленным и разнообразным познаниям добавила
графологию.
— Но я могу научиться! — воскликнула Джейн. — Есть учебник?..
Я знаю одну превосходную книгу... А зачем?
— Меня уверяли, что графолог, сконцентрировавшийся на особенностях
почерка, на черточках у
т
, на завитках у
л
, не способен читать — в
смысле понимать— тексты, которые ему вверяют.
Джейн залилась краской.
— Это упрёк?
— Это шутка.
— Но я приму к сведению.
Жёлтые глаза Фару сверкнули.
— Не делайте лица швеи-подёнщицы, Джейн, это не производит на меня
впечатления.
Она закусила губу и сдержала готовые пролиться слёзы, а Фанни, привыкшая к
подобным выходкам, упрекнула Фару:
— Фару! Грубиян! Тебе не стыдно? Из-за какого-то там негодяя Бранк-
Юрсина! Скажи, Фару, он всё так и продолжает воровать письма из чужих
столов?
— А что ему ещё делать?
Она состроила гримаску, потёрла пальцем свой очаровательный носик.
— А ты не боишься, что это слегка отдаёт кинематографом... или...
мелодрамой?
— Мелодрамой! Нет, вы только посмотрите!
Он подсмеивался над ней без всякой нежности, свысока.
— Да, — настаивала на своём Фанни. — Уверяю тебя. Фару развёл
в стороны свои большие руки:
— А что бы ты сама сделала, если бы узнала, что в каком-то сейфе,
ящике, в тайнике каком-нибудь находятся письма человека, который был
любовником... Высморкайтесь как следует, Джейн, и поделитесь с нами вашей
точкой зрения... Так что бы ты сделала, Фанни?
— Ничего.
— Ничего, — произнесла и Джейн тем же тоном.
— Ах, малышки вы мои! Вы так говорите, а сами...
— Ничего, — решительно сказал Жан Фару, который вернулся домой с
наступлением вечера — темнота придала ему смелости.
— Ах ты, клоп! — проворчал Фару.
— Ну, если и Жан придерживается мнения, что ничего... Поди-ка сюда,
психолог... Ты плоховато выглядишь последнее время...
— Жара, мамуля.
— Это факт... Я знаю, что кто-то, — заявил Фару-старший, —
будет сегодня ночью спать на маленьком диванчике! И не кто-то, а я!
— Нет, я, — возразила Фанни.
— А я — на террасе, — подхватила Джейн.
— А я — вообще нигде, — сказал Жан.
— Почему, Жан?
— Полнолуние, мамуля. Кошки и мальчики в такие ночи гуляют.
В сгущавшейся темноте он со своими светлыми волосами, поблёскивающими
глазами и зубами, казалось, фосфоресцировал и слегка подрагивал, как вода в
роднике. Отец смерил его с ног до головы взглядом, в котором не было ни
сердечности, ни родительской гордости.
— В твоём возрасте... — начал Фару.
—
...я уже совершил убийство и произвёл на свет человека
, —
процитировал юноша.
Фару польщённо улыбнулся:
— Хм! Хм!
— Ничего себе штучки, — с упрёком сказала Джейн.
— Это всего лишь цитата, — снисходительно пояснил Фару.
Невдалеке свистнул вечерний поезд и стал печально карабкаться вверх по
железной дороге, опоясывавшей ближайший холм над уже окутанной голубым
туманом деревней. Красноватого оттенка луна отделилась от горизонта и
поднялась в небо.
— Куда вы пошли, Джейн?
— Спущусь, Великий инквизитор, к нижней террасе и вернусь обратно, я слишком плотно поужинала.
— Тремя ложками риса и горстью смородины, — сказала Фанни.
— Всё равно. Фанни, вы не пойдёте со мной?
— Чтобы потом одолевать такой подъём?.. — ужаснулась Фанни.
Белое платье и английская песенка удалились. Приподняв тяжёлую руку мужа,
Фанни положила её себе на плечи. Он не сопротивлялся, и его пальцы лениво
коснулись груди Фанни. Склонив голову, она поцеловала слегка волосатую, как
лист шалфея, руку, более белое и нежное запястье, зелёную жилку. Рука
обезоруженно и доверчиво приняла эту почти застенчивую ласку.
— Ты такая славная, — произнёс над Фанни задумчивый голос Фару.
Застенчивый рот крепче прижался к запястью, к мужской руке, созданной для
плуга, мотыги, тяжёлого орудия, но работавшей только авторучкой. Опёршись о
плечо жены, Фару, казалось, спал стоя, с открытыми глазами.
Быть может, он уже спит?
— подумала Фанни. Она не решалась прервать их
дружеское объятие. Она вдыхала шедший от расслабленной ладони и руки
здоровый запах тёплой кожи, приятного одеколона. Она не думала про себя:
Он, доверивший мне тяжесть своей руки, был и является моей большой
любовью
. Но не было ни одной линии на ладони, ни одной морщинки, браслетом
опоясавшей это уже постаревшее запястье, которые не будили бы в ней любящей
памяти, лихорадочного желания служить, уверенности, что она принадлежит
этому мужчине и всегда принадлежала только ему.
С вкрадчивым шелестом раздвинулась листва, и вдоль ствола липы скользнуло
лёгкое тело.
Это Жан, — догадалась Фанни. — Он следит за Джейн внизу
.
Она чуть было не рассмеялась, чуть было не сказала об этом Фару, но
передумала. Тень от залитых лунным светом деревьев разрисовала голубыми
узорами гравий, и небо в несколько мгновений стало ночным.
— В Бретани было бы не так жарко, — вздохнув, сказала Фанни
вполголоса.
Фару убрал руку, словно только сейчас заметил, что он не один.
— В Бретани? Почему — в Бретани? А здесь разве плохо?
— О! Ты... Ты настоящая пустынная ящерица!
— Здесь хорошо работается... Ты хочешь, чтобы мы уехали?
— О, нет! Не теперь... Я имела в виду будущий год... Мы ведь не поедем
сюда на будущий год?
Широкие плечи приподнялись и опустились в знак неведения.
— Здесь много неудобств... Слишком жарко — при том, что солнца не
хватает... Мальчику плохо в его комнате, она вся прямо пышет зноем. Надо бы
подыскать ему другое место.
— Да, конечно.
— Ты такой удивительный... Ведь другой комнаты для него нет.
— Глупости. Всегда можно найти какую-нибудь другую комнату. Да...
Восточную комнату.
— Какую восточную?
— Комнату, в которой живёт Джейн.
— Если в ней живёт Джейн, то она в самом деле не свободна.
— А что, Джейн в будущем году тоже будет жить с нами?
Фару повернулся к жене и простодушно сказал:
— Не знаю. Откуда мне знать? Зачем об этом думать?
— Это из-за Жана...
— Он что, жалуется?
— Тише, Фару... На него это никак не похоже — жаловаться. Особенно если
это как-то повредило бы Джейн, разве не ясно?..
— А-а! Да...
Фанни увидела, как над жёлтыми глазами Фару, в которых играл отблеск луны,
сошлись брови. Ветер прошелестел по земле опавшими цветками и сухими
листьями. Шелест листьев по гравию повторила лёгкая походка, и в конце
террасы появилось белое платье Джейн. В противоположной стороне опустился на
землю Жан Фару, лёгким прыжком соскочивший с толстой ветки липы.
— Дети мои, — воскликнул Фару, — не знаю, как вы, а я так
хочу спать, что еле держусь на ногах.
— Это означает, что всем надо идти и ложиться спать, — сказал Жан.
— Точно. И вы, Джейн, идите в свою восточную комнату.
— У меня восточная комната, да?
Она качнула головой, тряхнув волосами.
— Да, Лунная Пыль! Восточная комната. Более прохладная, чем все
остальные. Это Фанни сказала мне сейчас.
— В связи с чем? — невольно спросила Джейн. — О, простите! Я
такая невоспитанная!
— Бывает иногда, — согласился Фару. — Дайте вашу лапку.
Спокойной ночи, Джейн. Марш вперёд, малыш!
— Ну, папа... без четверти десять! В такую погоду! Ведь это обидно!
По вилле вяло бродил лакей, зажигая тут и там скудное красноватое
электрическое освещение. Фару прошёл через холл, с завыванием зевнул на
лестнице, рассеянно тряхнул руку сына, и Жан Фару, скрывшись за дверью своей
знойной комнаты, стал напряжённо прислушиваться к звуку поскрипывающих под
шагами Джейн половиц.
Наполненная кредиторами, актёрами, сквозняками, эфемерными слугами, жизнь
Фанни Фару в Париже протекала тем не менее почти без потрясений. Фанни
всегда носила с собой покой, вместе со своим пледом — она была мерзлячкой —
из мягкой вигони с длинным ворсом, в котором застревали крошки пирожных.
Жестикулирующая тень Фару нависла над ней во время одной из репетиций
Дома
без женщины
, где Фанни, в акте с ночной вечеринкой, исполняла за кулисами
партию фортепиано.
— Вы с вашими чёрными бантами похожи на полуочищенный орех, —
бросил ей Фару при первой их встрече.
Одет он был плохо, а на одном его ботинке в тот день болталась рваная
резинка от носка.
— Ты бела, как цветная девушка, пошли со мной, — приказал он ей
неделю спустя.
— Но... мои родители... Я ведь девушка, — призналась перепуганная
Фанни.
Он изобразил на лице усталость:
— Ах, какая досада... Что ж, тогда мы поженимся, ничего не поделаешь...
В Париже семья Фару втроём — включая законного наследника Жана —
довольствовалась малым. Потом пьесы Фару, насыщенные несколько тяжеловатыми
красотами и грубостями, которые он находил вполне нормальными, перебрались с
подмостков театра
Батиньоль
на Большие Бульвары, количество спектаклей
стало, как правило, переваливать за сотню, а внешность и характер Фару-
человека помогали Фару-автору. Драматург Порто-Риш нашёл его
грубым
,
потому что он действительно был груб с Порто-Ришем. Резко, безо всяких
церемоний отказался он сотрудничать с одним академиком, сочтя этот труд для
себя унизительным. Анри Батай высокомерно отозвался о
гениальной,
неудобоваримой и обезоруживающей глупости
Фару; главный персонаж трёхактной
пьесы Флера и Кайаве
Грузчик
оказался очень похож на Фару, который перед
теми, кто не знал, что отец Фару долгое время преподавал историю
двенадцатилетним ученикам в одном безвестном коллеже, иногда изображал из
себя эдакого найдёныша, наделённого склонностью к бродяжничеству.
Когда к Фару пришла известность, чета зажила по-княжески, даже не
догадываясь об этом. Как у князей, дом их из-за репортёров, хроникёров,
зрителей, актёров стал стеклянным, однако нет ничего более непроницаемого,
чем дом из зеркального стекла. Подобно какому-нибудь монарху, предстающему в
блеске бурных и коротких приключений, Фару всё-таки не перестал нравиться
Фанни. Во время
мёртвых сезонов
они влезали в долги, хотя и не переставали
любить, подобно истинным князьям, самые простые удовольствия. Фару мог
впасть в экстаз перед каким-нибудь огромным дымящимся блюдом и часто отдавал
должное ленивой праздности. За закрытыми дверями, в домашнем одеянии, он
любил полистать иллюстрированные журналы, в то время как Фанни, с
неубранными пышными волосами, ниспадавшими по щекам, с одной ногой обутой,
другой — босой, склоняла свою нежную мордочку антилопы над картами, по
двадцать раз раскладывая пасьянс.
Эти радости с ними делил их юный компаньон. Жан Фару, прислоняясь к плечу
Фанни своим мальчишеским лобиком, потом, позднее, подбородком подростка,
давал мачехе советы:
— Вы здорово промахнулись, мамуля, взгляните на ваш трефовый ряд!
Ребёнок, которого называли милым из-за его красоты и нежным из-за его
голубых глаз, питал к Фанни довольно рассеянную привязанность, но принимал
её сторону всякий раз, когда догадывался, что она сердится на Фару или чем-
нибудь огорчена. Она проявляла к пасынку благожелательность — не столько
конкретную, сколько общую, лелея в нём таинственную проекцию Фару-старшего.
— Ты уверен, что у тебя не сохранилось портрета его матери? —
спрашивала Фанни у мужа. — Мне бы так хотелось увидеть лицо этой
женщины...
Фару отвечал своим обычным жестом — разводя руками, ж
...Закладка в соц.сетях
