Жанр: Любовные романы
Преграда
...ash; когда он, кажется, хочет
разглядеть в моей тени столько почти неразличимых и еле видных теней
исчезнувших образов, переиначивавших меня каждый по своему образу и
подобию... они всё тоже были
другого мнения
. Из-за них ли только Жан в
такие минуты, как эта, приходит от меня в отчаяние?
Любовь — то единственное, что нас связывает, — отдыхает, забившись в
какой-то тёмный уголок, и вот мы стоим друг против друга, не друзья, не
родные... Всё — ругань, неуклюжие фразы, быть может, даже разрыв — было бы
лучше, нежели наша пагубная игра, которая может длиться бесконечно, хотя у
Жана такой малый запас терпения: если он дог, то я кошка, взобравшаяся на
самую макушку дерева...
Жан, мой нелюбимый любимый... Ещё раз мы идём по разным дорогам. Я с горечью
возвращаюсь к тому времени, когда называла его
моё маленькое приключение
,
мой Прохожий
... А он, видимо, в своих мыслях возвращается к дням моего
изначального совершенства и вновь переживает первые недели нашей любви,
задним числом расцвечивая их запоздалой поэзией, — это был тот период,
когда он вдруг стал в меня верить, в то, что это надолго, и в то, что я
полностью подчиняюсь его воле. Он, видимо, повторяет про себя слова, которые
находил в то время, чтобы возвеличивать мои малые добродетели: моё глухое
молчание превращалось в его устах в
мудрую задумчивость
, а моя всегдашняя
лень, которая так бесит его теперь, как полное равнодушие ко всему
обессиленной странницы, восхищала его в те дни как проявление королевской
невозмутимости.
Мы сидим, исполненные терпения, на берегу моря и глядим на островки,
кажущиеся отсюда пятнами на его глади, и уж в который раз ждём, ждём, пока
какая-нибудь случайность, вроде той, что давеча нас разъединила, снова нас
сблизит — а если этого не случится, то нас кинет друг к другу мутная волна
сладострастия, которая незаметно набежит и швырнёт тебя и меня на
неблагодарную почву чувственной любви. Ну вот ты, до чего ты дошёл? Всё ещё
обвиняешь меня? Сделай одолжение, увеличивай мои недостатки. Когда они
разрастутся, как снежный ком, во мне не останется ничего светлого и я буду
для тебя подобна грозовой туче, из которой вот-вот посыплется град, —
скажи, что тебе это даст?..
Что до меня, то я задержалась на той остановке путешествия, приведшего нас
сюда, которая имела для меня символическое значение. Я по-прежнему проживаю
тот прекрасный день, который мы провели в горах. Забравшись на вершину и
выпрямившись во весь рост на рыжих руинах замка, ты пил голубой воздух, что
свистел между рядами стеблей лаванды. Твой восторг, искренний, но всё же
несколько взбодрённый литературными ассоциациями, заставлял тебя вслух
восхищаться раскинувшимся внизу видом, городками, долинами, целой провинцией
с чётко очерченными горами и холмами границами... Ты словно заново открывал
её для себя, вороша в памяти эпизоды её истории, и искал в её убранстве
следы шагов её завоевателей...
Я стояла, прижавшись к тебе, ты обнимал меня сильной рукой, и твои
вздрагивающие пальцы отбивали ритм твоих слов... Я стояла рядом непокорная,
несоответствующая твоему настроению из-за ящерицы, появившейся вдруг и
таинственным образом исчезнувшей, из-за султана душицы, который закачался от
пролетевшего шершня, из-за крика невидимого пастуха... Я рассматривала гору
не в целом, а только в отдельно взятых подробностях, весьма ограниченным,
хоть порой и не лишённым проникновения особым взглядом, присущим близоруким
женщинам...
Как только ты это заметил, твоё воодушевление разом улеглось, и, пока ты
исподтишка изучал меня, я чувствовала себя, хотя и по-прежнему висела на
твоей руке, очень далёкой от тебя и при этом такой маленькой, что ты мог бы
унести меня, однако настолько тяжёлой, что я помешала бы твоему парению...
Вспоминаешь ли ты в те минуты, что и я, тот день, проведённый в горах?
Отсчитываешь ли ты с того дня часы, когда, о безумие, нам казалось, что мы
можем вырваться из объятий друг друга?..
Я не знаю. Но твоё молчание говорит о том, что ты впадаешь в отчаяние из-за
меня. Застыв от оскорбления, ты под этой маской, делающей тебя похожим на
потерявшего силу Бога, таишь страдание, страдание, переходящее порой в
бешенство, по поводу того, что не ты меня создал.
Сегодня я удрала от него, свернула на дорогу, поросшую утёсником, который
цеплялся за моё платье. Я дошла до того места, где скалы, громоздясь друг на
друга, образуют нечто вроде дозорной башни, в которой гудит сквозной ветер.
Внизу между рядами высоких рифов волнуется и шумит с грохотом горной реки
пепельного цвета море.
С высоты моего выщербленного скального убежища я могу наблюдать за домом,
укрытым тёмным лакированным плющом. Жан сидит на террасе. Он читает,
подперев лоб кулаками, как школьник. Он не придёт сюда, и у меня есть время
успокоиться. Я жую горькую травинку, от которой слюна приобретает вкус
самшита и скипидара. Горячий ветер сушит капли морской воды на моих руках и
щеках. Пока я шла по тропинке, я обрывала веточки дрока, и на пальцах
остался терпкий зелёный сок. Я несу в себе и на себе запахи и привкус, соль
и горечь моей ревности.
Я... ревную — верное ли это слово? Ревную, оскорблённая словами Жана,
ужасными словами, которые он произнёс колеблясь, словно диктуя по буквам:
— Боюсь, что мы недостаточно нужны друг другу...
От этого
мы
, несколько трусоватого, которое не осмелилось быть
я
, я и
убежала. Слово, которое успокаивает ласка, которая убеждает, клятвы... всё
это я могла бы от него услышать, он охотно снял бы с себя всякую вину,
потому что считает себя безупречным и всё ещё думает — о простая
душа! — что достаточно верности, чтобы воцарилось доверие... Он не
знает, не надо, чтобы он знал, как я ревную. Для него поводы для ревности —
это нечистые объятия, смятое письмо, которое случайно находишь, боязнь, что
кто-то посягнёт на то, что принадлежит только ему... Для Жана ревновать —
это всегда видеть за женщиной тень мужчины... Я ему завидую.
Но я. я... Если я ему
недостаточно нужна
, что я делала до сих пор рядом с
ним и что мне дальше делать? Мне он нужнее, чем воздух и вода, дороже того
хрупкого богатства, которое женщины называют достоинством и самоуважением.
Он один стоит передо мной на опустошённом поле моих воспоминаний, между мной
и короткими волнами теперь уже цвета абсента. Его последняя любовь и лицо,
которое он целовал до меня, — я об этом забываю, я отодвигаю это лицо с
небрежной поспешностью. Он один — я гляжу на него, я проклинаю его одного, я
ревную его — его одного.
Когда и как это со мной случилось, я не знаю. Помню только, что однажды я
обернулась, он стоял позади меня, и я его словно заново открыла для себя,
задрожав от охватившего меня странного бешенства, в котором смешались
внезапное предчувствие скорой потери и унижение от того, что я в большей
мере принадлежу ему, чем владею им...
Я вдруг увидела его — его фигуру, чуть склонённую, словно он готовится к
бегу, его сосредоточенную манеру вдыхать аромат благоухающего цветка... Вот
в тот миг я и начала понимать, тихо ругая себя, какое место он занимает во
мне... но слишком поздно.
Слишком поздно! Если бы он это знал, он мог бы уже обернуться настоящим
тираном и быть в полной безопасности. Если бы он это знал, он мог бы по-
царски принудить меня служить ему и найти во мне то, что невозможно
исчерпать. Он мог бы расцвести во мне, как южная земля, на которой растут
все сладостные плоды. Если бы он знал, я могла бы стать для него в
зависимости от урочного часа и его каприза то жаркими, молчаливыми губами,
то верной братской рукой, то дружеским мудрым голосом, дающим необходимые
советы... Всем, я могла бы стать всем, без усилий и без сбоя, а ты об этом
даже не подозреваешь...
И моя ревность жалуется и требует от имени воображаемой справедливости: то,
чем я могла бы быть для тебя, которому я недостаточно нужна, — ужасно,
что всем этим ты будешь для какой-то другой женщины. Существует ли она? Это
не имеет никакого значения, но я предвижу её, я готовлю для неё любовника,
любовь, великолепие которой известно только мне: любовь по образцу и подобию
моей любви, той, что я от тебя скрываю.
Я погибаю от мысли, что когда-нибудь настанет день, и ты познаешь то, что я
познаю сейчас. А ведь я могла бы тебе соответствовать во всём. Ты познаешь
то, что я познаю сейчас, чтобы потрясти своей любовью ту, другую женщину,
либо будешь обречён жить рядом с ней, как я живу здесь возле тебя,
исполненный гордыни, неудовлетворённый, неисчерпанный... Когда я в своём
воображении создаю тебя таким, каким ты тогда станешь, я ослеплена тобой. Я
как бы снимаю с себя свои тайные украшения, чтобы их лучше оценить: и как
только они начинают сверкать на тебе, я плачу, я плачу, видя, до чего же они
воистину драгоценны...
Я ушла от тебя, не имея сил причинить тебе вред. Я дошла по дорожке,
усыпанной колючками, до этой четырёхугольной башни из скал, где мечутся,
словно пойманные птицы, ветер и моя тревога. Во мне, подо мной, надо мной
нет ничего, кроме вздыбленного моря, крошащегося камня и рваных туч. Эта
буря воздуха и воды, эта безумная пляска колючих рифов, то выпрыгивающих во
весь рост, то снова ныряющих в пучину — я в своём душевном смятении именно
так организовала бы здесь стихии во славу тебе — тебе, который только что
появился на пороге дома, совсем маленький в отдалении, чёткий, стройный и
устрашающий...
Ночь отступает. Слабый ветер колышет деревья и доносит до меня запах
примятой травы. За платанами насыпь фортификаций вырисовывается в блёкнущей
темноте, и небо голубеет, словно цветущее льняное поле, — это оттенок
летнего парижского рассвета, сероватого, чуть печального.
Тощая кошка на ближайшей скамейке наслаждается покоем этого свежего часа и
не подозревает обо мне. Я произвожу так мало шума, что она даже не знает,
что я бодрствую. Время от времени она подымает голову и смотрит на небо с
поэтической пустой важностью, которую не нарушают ни охотничий инстинкт, ни
страх. Мы вдвоём ожидаем рождения дня.
Будет жарко. Предстоит длинный день, точь-в-точь такой, как вчера. Париж уже
гудит таинственно и размеренно, словно плеск моря на границах плоского
пляжа. Для меня день будет очень длинным. Я заранее знаю все его этапы, у
меня уже появились привычки брошенной женщины, а порой пробуждается и
любопытство неизлечимо больной, которая развлекается своей болью. Я знаю,
что через несколько минут, максимум через час, самый тяжёлый период дня,
тот, что следует за коротким сном, будет уже позади.
Перед тем как проснуться, перед тем как полностью возвращается память,
бывает момент, когда я ещё во власти обрывков то ли каких-то смутных снов,
то ли затуманенной реальности, и тогда всё моё существо встаёт на свою
защиту, оно не желает даже знать, что Жан ушёл. Сама эта борьба и та жалкая
попытка, которую я делаю бессознательно, чтобы собраться, спрятаться в
глубине кровати, лишь обостряют мою память. Я прекращаю борьбу, я покорно
встаю с постели и иду к окну, розовому от августовской зари или голубому от
тяжёлого благодатного дождя.
А потом я принимаюсь ходить от стены к стене. Я опускаю голову, потому что
это и в самом деле ужасный час. Всю силу, которой я ещё располагаю, мне
приходится употребить на то, чтобы не разбить лоб о холодную перегородку,
отделяющую спальню от туалетной комнаты, и не выкрикивать
ох!
всякий раз,
как мне удаётся перевести дух. Я терплю. Я бесшумно двигаюсь по комнате,
которая мне не принадлежит, я избегаю смотреть на портрет Жана на камине,
оживающий от яркого зарева торжествующей зари. Обхожу я и стол, потому что
Жан забыл на нём свой кожаный портсигар, запах которого я неожиданно
уловила, проходя мимо два дня назад, — я не успела взять себя в руки и
тут же превратилась в обезумевшего пса, воющего над найденной вещью
хозяина...
А потом я стою у окна, опёршись о подоконник, в привычной уже позе и отдаюсь
ставшему привычным страданию, как вчера, как позавчера, как все
предшествующие дни. Мне не плачется больше, я гляжу на бульвар, пожухшую от
солнца траву на насыпи, тоже окрашенную зарёю, с интересом провожаю глазами
проходящее стадо, которое оберегают хрипло дышащие собаки. Случается даже,
что я улыбаюсь, глядя на игры уличных кошек, — а почему бы мне не
улыбаться, всё равно любое зрелище существует на незыблемом фоне моего
страдания, нимало его не облегчая.
Боль отсутствия
... Оттого что я всё время невольно твержу эти два слова,
всё время одни и те же, стоя у этого окна, тоже одного и того же, у меня
постепенно странным образом сдвинулся их смысл. Оттого что я стою,
склонившись в одну и ту же сторону, опираясь о низкий подоконник, я намяла
себе о косяк окна левый бок, и слова
боль отсутствия
связались у меня с
физической болью вот тут, ниже сердца, с этим местом, которое я нежно
прижимаю к косяку окна...
Боль отсутствия
... Это очень простое страдание — такое же простое, как
смерть. Как далека я от низменного смятения ревности, от её убийственного
сумбура. Всё во мне и в моём несчастье так просто: прежде он был со мной,
теперь ушёл. И есть только одна надежда, только одно желание — чтобы он
вернулся! Любящий или не любящий — это не важно... лишь бы он вернулся...
лишь бы вернулся...
Засвистел дрозд. Его свист усиливает сотнеголосое чирикание пыльных
воробьёв, звучащее не слишком-то музыкально, оно скорее напоминает шум
мокрого гравия, который насыпают на мостовую. Небо и мостовая стали вдруг
одинаково белёсыми, но не надолго — вот-вот взойдёт красное солнце. Эти
благостные минуты садовники на моей родине, озабоченные тем, чтобы собрать
холодные и твёрдые ягоды, называют
часом клубники
...
Час клубники
... Существуют такие старинные выражения, которые касаются в
нашей душе каких-то таинственных струн и вызывают к жизни целый сонм образов
и прозрений... Скорее унесём в смятую постель это выражение, чьё обаяние
вызывает из небытия, увы, необоримое привидение... Из-за того что я стою в
такой неудобной позе у окна, меня от усталости сотрясает озноб от
воображаемого холода и сразу же возникает чувство страха — а вдруг я
заболеваю? Но ни сумасшедшие, ни те, кого пожирают изнутри навязчивые идеи,
не заболевают...
Я медленно отступаю от окна, я нерешительно откидываю простыню на постели,
которая, я знаю, ещё хранит его невнятный запах: нужно не поддаться
отчаянию, не нарушить унылое равновесие предстоящего дня взрывом рыданий. А
тут как раз встаёт солнце. Скоро проедет первый поезд кольцевой дороги,
потом постучит молочник в окошко подвала, а затем раздадутся шаги
почтальона... Он мне ничего не принесёт, никакой весточки от Жана... Но
после него мимо дома пройдёт ещё много других почтальонов, и я буду
прислушиваться к их приближающимся, а затем удаляющимся шагам — ибо они
разделяют мой день на приливы и отливы надежды...
Вот так же настанет время приёма ванны, потом обеда, час послеобеденного сна
с приоткрытыми ставнями и час томительной прогулки, а потом — ужина с Массо
и вслед за тем — ночь... Снова ночь, душная ночь летнего Парижа. Чего только
не отдашь за сырой туман, за низкую тучу, пахнущую росой, и влажной
землёй... Снова ночь, одиночество, бессонница и неизбежное пробуждение...
Иногда я говорю себе:
Нет никаких оснований думать, что не все дни и все
ночи будут такими до конца жизни, если он не вернётся...
Но это
предположение окажется чересчур обывательским, чтобы заставить меня
содрогнуться: я ожидаю лишь чего-то невероятного — его возвращения.
Вот уже месяц как он ушёл. Он расстался со мной, поцеловав меня, — его
родители, мол, ждут его в деревне, его отец то ли больной, то ли нет, но
требует его приезда... Я сказала Жану:
Пожалуйста, не забудь дать о себе
знать!
— с сомнением в голосе, хоть и весело, как говорят с младшим
братишкой, уезжающим на неделю, который всегда забывает попроситься на
горшок. Он мне ответил:
О чём ты говоришь!
Я глядела, как он пересекает
широкий тротуар, не спуская глаз с его спины, которая явно врала. Я его
окликнула:
— Жан!.. Прости, я ошиблась, мне показалось, что я забыла положить в
машину твой плащ!
Он быстро обернулся, и я успела разглядеть на его красивом упрямом лице, в
его глазах, почти зелёных в тени платанов, выражение предательства,
нетерпения, своего рода ласковой трусости тех, которые при виде причиняемого
ими зла готовы зарыдать...
Будь я сама в эту минуту искренней, я протянула бы к нему руки и прошептала
бы такие преувеличенные слова, которые только любовь находит простыми:
Если
уйдёшь, я могу умереть. Поверь мне, вполне возможно, что я перестану
существовать, если тебя не будет, потому что я тебя люблю. Это же
катастрофа, что ты идёшь сейчас не ко мне, а от меня. Прости, что я так
долго об этом не догадывалась...
И он ушёл, крикнув в последний раз:
До свидания!
Он врал. Я вернулась в
его дом и начала ждать
письма
, как говорила Майя,
письма, сообщающего,
что всё кончено
.
Я ничего не получила, даже этого письма, от которого я могла бы защититься,
спорить с ним, в крайнем случае — угрожать. Я не получила ничего, не считая
двух двусмысленных телеграмм, отправленных, видимо, для того, чтобы
выяснить, живу ли я всё ещё в его доме, который мне не принадлежит. Когда я
получила вторую телеграмму:
Будь добра вели Виктору выслать костюм для
верховой езды сапоги обнимаю
, я расшифровала её по-своему и тут же, не
колеблясь, надела шляпу и отправилась в Батиньоль посмотреть, в порядке ли
моя мебель, которую я хранила в маленькой двухкомнатной квартирке, служившей
складом для моих вещей. Я оглядела всё в царящем там мрачном полумраке,
вытерла пальцами пыль с расколотого стекла рамки пастельного рисунка,
покачала головой и громко сказала:
Нет, не могу
. И вернулась в дом Жана.
На следующий день я попросила в гостинице
Мёрис
один из синих номеров, в
которых я привыкла жить за последние три года. Пока служащий расхваливал те
усовершенствования, которые сделала администрация, называя меня при этом
госпожа Рене
, я с ужасом слышала, как в холле скрипки
выстанывали
чувствительный вальс, связанный отныне для меня с таким жгучим
воспоминанием.
В этот час я проявила, быть может, самую позорную слабость в своей жизни. Я
познала холодный ужас, страх перед змеёй, которую никто не видит, но которая
ползёт где-то здесь под ногами, страх ямы с осыпающимися краями, напоминание
при каждом шаге, ежеминутно, о том, что я потеряла...
Нет, я не могу
. И я
вернулась домой к Жану.
Здесь, по крайней мере, меня ничто не отвлекает от мыслей о нём, а чувствительный вальс пою я сама.
— Что с тобой?
— Со мной ничего.
Один из нас постоянно задавал этот вопрос, другой отвечал на него, и
постепенно мы свели к этим фразам все наши диалоги.
Наше общение свелось к тревоге, ибо во время объятий не говорят. Постепенно
слова покидали нас, как, наверно, понемногу глохнут на остывающей звезде и
крики, и пение — тёплые звуки живых созданий. Наша любовь, рождённая в
молчании и объятиях, умирала в объятиях и молчании. Однажды я осмелилась
спросить Жана:
О чём ты думаешь?
— но тут же начала смеяться и говорить,
не дожидаясь его ответа, одинаково боясь лжи и признания. Я чувствовала его
рядом с собой, но трепещущим и выскальзывающим, как птица, уже поднявшая
крылья для полёта. Однако каждая ночь возвращала его мне, и ни разу я не
нашла в себе решимости отказать ему в его желании, которое требовало полной
темноты, и подражала его мрачному и упорному молчанию. После яростной
любовной схватки он вырывал наконец у меня негодующее наслаждение, а потом с
вызовом покидал меня. Пропасть между нами, еженощно углубляющаяся под
тяжестью наших тел, разделяла нас и на остаток дня.
Я дошла до того, что с восхищением разглядывала запечатанные письма, которые
приносил ему почтальон, и думала о том, что есть же на свете люди,
находящиеся с ним в переписке, обменивающиеся идеями, планами, говорящие с
ним о будущем... Люди, которые, хоть и повстречали его на своём пути,
познакомились с ним, полюбили его, продолжали после этого жить по-прежнему,
думать и вести себя нормально... Я завидовала даже Майе, которая так легко
от него освободилась. Я отрицала, мысленно проследив в обратном направлении
наш короткий и крутой путь, что может родиться здоровая и сильная любовь
после нескольких недель фальшивого товарищества и поцелуя в затылок, —
и в то же время память о том тяжёлом поцелуе всё ещё гнёт меня вперёд... Но
если это любовь, то почему мы не более счастливы, чем есть?..
Прошло время задавать себе этот вопрос. Я не посмела спросить его почему, а
ведь, может быть, он это знал... Я не посмела. Он был всего лишь мужчиной,
который видел меня обнажённой.
Он ушёл. Сказали ли об этом Майе? Виделись ли они? Она всего-навсего
маленькая бедная невинная пророчица. Теперь, когда судьба поставила её на
своё место, я думаю о ней строго. Более того, я обвиняю её — её и ей
подобных, её и тех, кто был до неё, — я обвиняю их в том, что они были
близки с Жаном, который ещё не знал меня, что они формировали его для
незнакомки, которая не похожа на меня, к которой он стремится, отшвыривая
нас всех... Видится ли он с Майей? От этого вопроса моя кровь не бурлит
сильнее, никакая оскорбительная картина не встаёт перед моим внутренним
взором: мысль об измене занимает так мало места в моих страданиях... И дело
здесь не в моём благородстве или презрении — я чувствую необъяснимую
безопасность и убеждена, что между Жаном и мною не стоит никакая реальная
женщина. Он ушёл, выведенный из себя, не могущий больше выносить тяжесть
нашего молчания, чреватого какими-то тайнами, но мысленно занятый
единственно мною. Однако это не оставляет мне никакой надежды, разве что
боль моя несколько очищается, разве что избавляет меня от жалких усилий
сравнивать, искать и находить в молодой, хорошо сложённой первой встречной
основание презирать то немногое, что осталось от моей красоты. Хотя я уже на
пути увядания, меня несколько утешает моя привлекательность, но при этом я
не ошибаюсь насчёт того, чем могу ещё располагать, а что безнадёжно
утрачено. Если бы горе съедало годы, то я была бы уже глубокой старухой. А
так, несмотря на бессонницу, на слёзы, которые не всегда удаётся сдержать,
на навязчивую идею, отнимающую куда больше сил, нежели слёзы и бессонница, я
слежу за своей внешностью, готовая к неожиданному появлению Жана с момента
пробуждения до того, как ложусь в постель, и даже Массо ни разу не видел
меня разобранной.
Теперь я дорожу обществом моего странного друга. Я подозреваю, что Жан пишет
ему, — во всяком случае, что он пишет Жану. Если он теперь уже не
посланник, каким бывал прежде, более того, почти посредник, я уверена, что
он ещё остался соглядатаем и передаёт Жану мои слова, описывает выражение
моего лица, рассказывает, как я элегантно погибаю. Для Массо я каждый вечер
воскресаю. Чувство собственного достоинства не позволяет мне показать своё
отчаяние, но вместе с тем я всегда почти бессознательно подчёркиваю, что это
чувство достоинства брошенной женщины. Я встречаю Массо весело, быть может,
даже чересчур. Во время ужина я изображаю добродушие, и тоже, быть может,
чересчур, как говорят в театре:
она так старательно изображает
естественность
— естественность примадонны, которая, кусая губы и прижимая
руки к сердцу, уверяет всех, что у неё всё в порядке и что решительно ничего
не случилось.
Комедия... Но если бы я не играла комедию, если бы дала себе волю, Массо
застал бы меня на пороге дома бледную, с дрожащими руками, и я бы кричала,
захлебываясь:
Вы его видели? Вы говорили с ним? Он спрашивает обо мне?..
Рассказывайте, рассказывайте! Верните его, верните! Пусть он от вас узнает,
что я на всё согласна, только бы он вернулся! Скажите ему, что, если он
вернётся, я почувствую его приближение, когда он только появится там, в
конце улицы. Я это почувствую с той же неотвратимостью, с какой пересохший
от засухи лист чует приближение дождя!.. Скажите ему это, но главное,
скажите, чтобы он вернулся, потому что я день ото дня слабею и всё внутри
меня опустошается, и я боюсь умереть без него!..
— Здравствуйте, мой дорогой Массо!
— Примите, дорогая госпожа Нере, выражение моего глубокого почтения.
Ваш Массо.
— Вот так?
— Да, вот так. Если теперь пишут так, как говорят, то почему же,
скажите на милость, не говорить, как пишу
...Закладка в соц.сетях
