Жанр: Любовные романы
Преграда
...ывает этого чувства так полно, как старая дева или женщина, не
имеющая детей.
— О, Крыса!.. Золотая Крыса!
— О, Знаменитый Мим!
— Скорее поцелуй меня, моя Крысочка!
— Ни за что на свете! Прежде всего сотри со своих лап и морды белила и
румяна. Вот так!.. А теперь дай мне подумать до конца спектакля.
Я кричу, преувеличенно жестикулирую, изображаю отвращение, чтобы скрыть
волнение. Да и могла ли я холодно встретиться с товарищем, с которым
проработала на сцене более шести лет, увидеть его снова в этом знакомом
окружении — гримуборной, выгороженной за кулисами временными стенками из
неструганых досок?
Эдем
— это бывший цирк, который давно уже утратил запах
конюшен и тёплой соломенной подстилки. Теперь это помещение сдают то под
киносъёмки, то под кафе-варьете, то под театральные спектакли, ни один из
его временных владельцев и в мыслях не имел сделать это помещение хоть
немного более комфортабельным, хоть как-то украсить его. В этот вечер Браг
между двумя кинофильмами играл там пантомиму
Чары
, что является всего лишь
переделкой нашего старого номера
Превосходство
, несколько изменённого,
который Браг, так сказать, приперчил эротическими танцами со вставленным
эпизодом
Чёрной мессы
и обновлёнными декорациями. Юная Карменсита, которая
сменила меня в этой пантомиме, красуется чёрным силуэтом на оранжевой афише,
афише Рене Нере, но публика не вникает в такие мелочи... Тем не менее я
поймала себя на том, что ищу над порталом
Эдема
своё имя в освещённой
бегущей строке, и, открыв дверь в гримуборную Брага, с трудом подавила в
себе ревнивое чувство партнёра, которого предали...
Ведь он теперь
лицедействует
без меня, он, который был моим учителем, моим
честным и строгим другом, выступает с другой... Сожалеет ли он, что меня с
ним нет? От слезы ли или от лиловой подводки глаз так блестит его чёрный
взгляд? Всё равно, правды он мне не скажет, и первые слова, которыми мы
обмениваемся, звучат не без злой иронии: он называет меня Золотой Крысой из-
за того наследства, что я получила от Марго, а я его — Знаменитым Мимом из-
за афиши, которую он в своё время сам для себя сочинил... Но наша радость,
вполне реальная, выражается в смехе, в дурашливых звуках, когда-то
ритуальных—
У-ха-ха!
английского клоуна, на которое ответом служит
мурлыканье влюблённой киски, — в дружеских похлопываниях по плечу,
которые умеряют мою ревнивую дрожь. Динамо-машины, что под нашими ногами,
беспрестанно гудят и распространяют, помимо невыносимой жары, запах угля и
машинного масла. В гримуборной Брага царит жар и дух котельной — я
распахиваю пальто.
— Ишь ты! Крыска-то приоделась и выглядит теперь как настоящая
дама! — восклицает Браг.
— Ну не могла же я, старик, ходить по Ницце, откуда я приехала, в
костюме из
Превосходства
?
— А почему бы и нет? Была бы отличная реклама! Собственно говоря, он не
одобряет мой туалет, как чересчур модный. Он хотел бы видеть меня в моей
прежней униформе, в английском костюме, строгом и безличном, какие носят
теперь только гувернантки в закрытых пансионах да принцессы царствующих
домов. Я тоже критически оглядываю его.
— Послушай, Браг, да этого же быть не может! Ты всё в тех же кожаных
брючках, которые тебе сшили когда-то для
Превосходства
?
— Я в них умру, — говорит Браг безо всякой аффектации.
Он завершает грим, накладывая тонкой кисточкой мазки своих обычных красок. Я
расплываюсь в улыбке, увидев на его столике знакомый мне набор знакомых мне
флакончиков, кусочки марли, вымазанной в яркой охре, растушёвки... Всё это
совершенно не похоже на обычную коробку театрального грима, скорее можно
было бы предположить, что Браг — краснодеревщик и собирается полировать
мебель либо чеканить из меди, а может быть, просто чистить обувь.
— Ну и ты... Ты доволен. Браг?
— До-оволен, до-оволен... Защищаюсь изо всех сил, как и все. А это
становится международным, всё труднее.
— Неужто?
Передо мной стоит ощетинившийся с ног до головы, от чёрных проволочных
усиков до сапожек из красного сафьяна, самый страшный, какого только можно
вообразить, молдаванин в румынской рубашке, подпоясанной горским поясом, за
который заткнут греческий пистолет с длинным дулом. Когда этот балканский
бандит говорит, что защищается, то ему легко поверить...
— Знаешь, когда заканчиваются гастроли, всегда остаются несколько
свободных дней, тогда я халтурю в кино, перед сеансами. Это неплохо, вносит
некоторую перемену. Но главное, я затеял одно замечательное дело...
— Ну да?
— Я учу светских барышень хорошим манерам, выправке, походке. Этой
зимой я поставил в богатых домах три или четыре персидских праздника и ещё
другие живые картины, и вся эта белиберда, поставленная в особняках обувных
королей и капустных принцев, создала мне имя в этих кругах. Теперь все эти
дамы меня наперебой приглашают.
— В самом деле?
— Понимаешь, всякой женщине, которая от безделья дурью мается, охота
учиться чему-нибудь такому, что лишено всякого смысла, но стоит дорого. Ну
так вот, я учу их хорошо держаться. Я придумал роскошную систему. Прежде
всего я вызываю их на восемь утра, ну самое позднее на девять, в мастерскую
Сернюши. Оттого что приходится так рано вылетать из родного гнезда, им уже
начинает казаться, что они работают. Как только они приходят, я выстраиваю
их в одном конце мастерской, сам ухожу в противоположный и кричу оттуда:
Идите все ко мне, но естественной походкой
. Ты знаешь, какое впечатление
производят эти слова. Они двигаются так, словно идут по натянутой верёвке, и
ещё хорошо, если они не падают и не разбивают свои рожи. Это замечательное
начало...
— Ну?
— И даже те, которые быстро теряют мужество и предпочитают идти в
другое место учиться танцевать танго, — одним словом, самые фривольные
дамочки, — даже эти не уходят от меня, прежде чем не освоят три
обязательные вещи: драпироваться в шестиметровые шарфы — о шарфах они должны
сами позаботиться... Второе — сбегать с лестницы, не глядя на носочки
туфель, и третье — украшать гирляндами из роз постамент статуи Эроса. Кто
посмеет сказать после этого, что я их не вооружил на все случаи жизни!..
Браг так и сияет, такую огромную радость испытывает он оттого, что презирает
своих клиенток, которые помногу платят ему, не понимая, за что именно, и
удивляет Крысочку, криво присевшую на краешек соломенной табуретки, будто
дама, пришедшая с визитом и вся превратившаяся в слух...
— Ну а помимо этого ты доволен своими гастрольными маршрутами?
— Маршруты — лучше не надо, вот только дирекция паршивая... Я тебе не
рассказывал историю про Бордо?
Он подходит ко мне вплотную, положив руку на греческий пистолет.
— В самом деле, ты ведь не знаешь истории про Бордо! На третий день
наших гастролей директор — я очень вежлив, что так его называю, —
смывается с кассой. Представляешь себе картину: двадцать два номера брошены
на произвол судьбы, чтица бьётся в истерике, женщина — пушечный снаряд ревёт
в три ручья, а все остальные могли говорить лишь о жандармском управлении и
прокуроре, хотя и ежу ясно, что это помогает как мёртвому припарки!.. И
знаешь, что я тогда делаю? Собираю всю труппу и говорю им...
Я слушаю Брага — правда, не так внимательно, как изображаю, но всё же
слушаю. Поднимаю брови, когда надо выразить удивление, покачиваю головой, и,
хотя похлопываю себя по бедру, чтобы изобразить недоверие, я заранее знаю,
что инцидент в Бордо завершится во славу Брага, лишний раз подтверждая его
мудрость и знание жизни. А тем временем думаю про себя:
А ведь он меня ни
разу не спросил, довольна ли я... Он не поинтересовался ни тем, что я делала
эти шесть месяцев, ни тем, что собираюсь делать... Это его не интересует,
потому что я сошла с его пути, а главное, потому, что я больше не работаю,
потому что я отныне конченый человек... Меня больше не существует, я гожусь
только для того, чтобы сунуть сто су в окошечко кассы, если захочу
посмотреть представление... Что ж, иду!..
— Куда ты бежишь, Крысочка? Это первый звонок после антракта, у нас ещё
целых десять минут...
Браг протягивает ко мне руку, окрашенную охрой, руку, на которой он
нарисовал синим карандашом вены, заведомо невидимые из зала... Эта
подробность, свидетельствующая о бессмысленной добросовестности, меня
умиляет, и я задерживаюсь, тем более что мне хотелось бы расспросить
Брага...
— Скажи, Браг, ты доволен?.. Я хочу сказать... Ты доволен... той, что
меня заменила?..
Он тут же растягивает губы в улыбке, в той мере, в которой ему позволяют
приклеенные лаком жёсткие усики.
— Той, что тебя заменила?
— Ну да... Той самой...
— Послушай, Крысочка, ты меня знаешь, меня нелегко удивить. Так вот,
она меня просто поражает. Она могла бы работать самого Господа Бога или там
сенатора Беренже, если бы эти почтенные старцы участвовали в наших
представлениях. Я даже толком не пойму, откуда что берётся, в коже это у
неё, в глазах, в рёбрах, что ли?.. В тот момент — помнишь, когда я срываю
платье и заношу нож? — в этот момент она откидывает голову и высовывает
язык... Это производит на публику такое впечатление, что я просто теряюсь...
Я пытаюсь себя убедить, что у неё своё понимание роли... Честно говоря, мне
даже как-то неловко... Подожди, я сейчас продемонстрирую этот персонаж...
Эй, дитя!
Он стучит в деревянную перегородку, из-за которой в ответ раздаётся очень
тоненькое:
Да?
— и
персонаж
незамедлительно появляется.
Это худенькая малорослая брюнеточка, вне всяких сомнений — уроженка Бордо,
что подтверждается её испанским именем. У неё жёсткие мелко вьющиеся волосы,
а глаза такие блестящие, что в их выразительности не приходится сомневаться,
мелкие ровные зубки и язык, подкрашенный жидким кармином. Бёдра у неё
круглые, ноги, пожалуй, недостаточно длинные — одним словом, крепенькая
лошадка, явно с норовом, но беспородная.
— Мадам, здравствуйте.
— Мадам, очень рада познакомиться.
— Браг сказал мне, что у вас большой успех...
— Да, я вполне довольна. Конечно, для меня было бы куда интереснее
создать новый спектакль, чем ввестись в
Чары
, но я попыталась изменить
роль, приспособить её к своим возможностям.
Она поправляет волосы, в которые воткнут цветок граната, и смотрит на себя в
зеркало, чтобы не быть вынужденной глядеть мне в лицо. Я чувствую в ней
агрессивность, откровенное недоброжелательство ко мне, создательнице роли, в
которой двести раз выходила на сцену... А я в упор разглядываю её и,
беззвучно ругая про себя, чешу её на все корки:
Коротышка, пустая
табакерка, жалкая пигалица, негритоска недомазанная, тротуарная мимка...
Мы
разговариваем очень взвешено, скованно, с комичной буржуазной вежливостью, и
мне хочется отлупить Брага, который, поглаживая наклеенные усики, красуется,
словно петух, из-за которого дерутся две курицы.
— А вот сейчас это уже наш звонок! Пойдёшь в зал, моя Крысочка?
Распорядиться, чтобы тебя посадили?
— Да ни за что на свете! Я теперь принадлежу к стаду
платящих свиней
.
Уж по такому случаю как-нибудь раскошелюсь на сто су.
— А я-то всё забываю, что Крысочка теперь из чистого золота. Видишь, ей
не терпится похвастаться перед нами своей пятифранковой монетой, что ж,
пусть платит, если ей так хочется.
Я покидаю их, весело смеясь, но на самом деле я глубоко обижена. Он сказал
перед нами
, словно нарочно, чтобы меня тут же изгнать из царства, которое
прежде было моим... После того как прошла первая минута умиления, я вижу,
что Браг стал забывчивым, каким-то самодовольным и эгоистичным... Он не
только нашёл мне вполне удовлетворительную замену, но и очень удобного для
работы товарища, не утруждающего его своими требованиями, ищущего лёгких
радостей и всегда готового их дать... Он рассказал эту историю про Бордо и
обещал рассказать ещё и про Брюссель, но мои
истории
про Ниццу и другие
города его нимало не интересуют... Отныне ничто в глазах Брага не в силах
вернуть мне потерянный престиж. Если бы я ему сказала, что выхожу за
миллионера или что решила постричься в монахини, он бы ответил:
Это твои проблемы, но ты лучше послушай, что у меня вышло с главным
клакером в лионском курзале, умрёшь со смеху...
— Не сюда, мадам, это служебный вход, вам — по той лестнице.
Я послушно поворачиваюсь, готовая подчиниться распорядку, как обычный
зритель, каким, впрочем, я и являюсь. Да, они так и норовят подчеркнуть, что
теперь я здесь никто... В прошлом году я живо поставила бы его на место,
этого женевского помрежа... Сказала бы ему на отборном парижском сленге, кто
он есть на самом деле... Но я что-то быстро растеряла всю свою актёрскую
дерзость. Впрочем, эта дерзость довольно невинная, жалкая заносчивость,
которая вполне удовлетворяется такими
подвигами
, как явиться вечером в
шикарный ресторан в дорожном костюме, читать газету во время еды и
обращаться с обслугой одновременно фамильярно и застенчиво, говоря им
ты
... Но я уже не смею так себя вести. Я следую указанию помрежа,
спускаюсь по лестнице, которая мне известна не хуже, чем ему, и сажусь на
своё место, за которое плачу сто су, между двумя толстым мужчинами, от
которых за версту разит пивом и табаком, я слышу их тяжёлое дыхание, и, как
бы ни старалась вжаться в кресло, я всё равно касаюсь то их локтей, то их
колен... Эти типичные женевские буржуа охотно сказали бы мне, если бы я почему-
либо стала их спрашивать, всё, что они думают о
нравах закулисной жизни
.
Когда я вышла из зала по окончании пантомимы
Чары
, сердце моё разрывалось
от горя и ревности. Никому не ведомую в этой толпе, меня несло к выходу, на
площадь, поблёскивающую от дождя, и я всё повторяла про себя одну из
последних фраз моей невестки:
Теперь наконец ты сможешь вести достойную
жизнь, а для женщины это такая жизнь, которая приводит её, совсем
незаметную, прямиком к могиле...
Незаметная! Бедняжка Марго может быть довольна. Незаметная!.. Была ли я когда-
нибудь более незаметной, чем здесь сегодня вечером? Забытой, лишённой
всего... Для меня нет больше места рядом с Брагом и Карменситой, как,
впрочем, и в Ницце, возле тех двух любовников...
Если бы я была сейчас в Ницце, то в этот час сидела бы в ярко освещённом
ресторане
У хорошей хозяйки
, играла бы музыка, рассеивая мысли, вино
искрилось бы в бокалах, болтала бы Майя и забавлял своими дурацкими
выходками Массо... А ещё я знала бы, что желанна, и сознание этого придавало
бы особую ценность моим взглядам, жестам, словам, и, не отвечая на это
желание, я чувствовала бы себя богатой.
Пожалуй, мне следует вернуться. Зачем ещё раз встречаться с Брагом? С меня
хватит и сегодняшнего опыта. Моё самолюбие подруги и артистки страдает в
присутствии мадемуазель Карменситы, первой звезды, по признанию Брага, и
украшении афиши. Я не хочу становиться злой, несправедливой, мелкой.
Железнодорожное расписание, купленное в Ницце, предлагает мне свои услуги, а
открытое окно обрамляет кусок неба, вымытого только что прошедшим дождём, а
под ним — чёрная вода озера, в котором отражаются цепочки ярких огней мостов
и набережной.
Вернуться назад?.. Как-то странно, что я, свободная и одинокая, всё время то
ли от чего-то убегаю, то ли меня что-то гонит. Можно сказать, что мне всегда
не хватает места, чьё-то присутствие мне мешает. В Ницце я не могу жить из-
за Майи и Жана, а Женева стала для меня тесной, потому что Карменсита играет
там с Врагом... Я, кажется, созрела провести сезон в Париже, это будет
кстати и в денежном отношении. Золотая Крыска живёт не считая. У неё две
тысячи франков каждый месяц, но всё же нет смысла всякий раз большую их
часть оставлять в кассах железных дорог.
Я почти исчерпала свои ресурсы за эти три месяца, и только Париж сможет
поправить мои дела. Именно Париж, а не какой-нибудь красивый уголок в
Бретани или Нормандии, уже позеленевший от тёплых весенних дождей. Париж —
потому что у меня нет ни энергии, ни желания выбрать себе другое убежище, а
главным образом потому, что... потому что... Я найду в себе мужество
сформулировать наконец ту правду, которая стала мне очевидной уже год назад:
потому что я не умею путешествовать.
Вот именно, я не умею путешествовать. То обстоятельство, что годы,
проведённые в гастролях, научили меня укладывать вещи в чемодан, разбираться
в железнодорожных расписаниях, вставать в любую рань между полуночью и
шестью утра, — ни о чём не говорит, это опыт вроде коммивояжёрского, не
более того. Даже интерес, который я испытываю к незнакомым пейзажам и новым
городам, — это не страсть путешественника, а скорее беспристрастность
железнодорожника или смутная тревога, не дающая покоя людям без пристанища
или без семьи, которые без конца себе твердят:
Вон там мне было бы лучше,
чем здесь, там я нашёл бы то, чего мне недостаёт!
...Уны! У меня нет
никакого права в этом сомневаться.
Пока я, словно привязанная, вертелась по своему обычному кругу, как же я
мечтала о полной свободе!
Я воспевала её со всем лиризмом одиноких людей, излагающих свою жизнь в
длинных монологах, в
куплетах
, которые всем хороши, только вот
естественности в них недостаёт...
Я сетовала на недостаток свободы с чувством полной безопасности, ибо всё
предвидела до мелочей, кроме того, что ниточка эта может вдруг неожиданно
оборваться.
Опьянение от возникшего чувства свободы было радостным, но, к сожалению, не
долгосрочным, его тут же спугнула своего рода бюрократическая ностальгия, и
выражалась она во внезапно вспыхивающем чувстве тревоги, маниакальном
вопросе:
Который час?
И сейчас во мне ещё остались, как фантомные боли,
потребность по воскресеньям завтракать раньше — вечный страх опоздать на
утренний спектакль, — а во время обеда класть свои маленькие
швейцарские часики рядом с прибором, чтобы они были всё время на виду.
Я прожила немало отвратительных недель, когда всё казалось мне бессмысленным
и раздражало меня оттого, что, как только я попадала в новый город, мне не
надо было больше выяснять, на какой улице находится мой мюзик-холл и в
котором часу здесь назначаются репетиции и спектакли... По правде говоря,
именно в это время, а не когда я выступала в мюзик-холле, я едва не стала
подобной, скажем, мисс Эркулия, женщине-пушке, которая говорила своим унылым
голосом:
— Все населённые пункты неотличимы друг от друга, повсюду есть зал, в
котором можно работать, захудалая гостиница, чтобы спать, и забегаловка,
чтобы есть мясную солянку по-мюнхенски...
Я боролась, я копалась в себе:
Неужели я тоже до этого дойду? Неужели и для
меня, для меня не будет иной жизни, кроме как жизнь этого заведения, В
котором я работаю? Неужели я дойду до этого?
Моё честолюбивое
я
означает:
Я, остро реагирующая на всякий красивый пейзаж, на ВСЯКИЙ красивый пёстрый
шарф на улице, на осеннюю ржавую листву, я, просвещённая, образованная...
Но покой возвращается, он всегда возвращается с течением времени. Я ни к
кому не обратилась, не считая — мысленно — Максима Дюферейн-Шотеля, потому
что мне надо было воззвать к тому, о ком я больше всего сожалею, и Брага,
моего друга Брага, мою
скорую помощь
, которую вызывают при несчастном
случае, мой черепаший панцирь, который предохраняет меня от ударов. Но один
из них мечется по белу свету, стараясь выжить, а другой нашёл себе жену, и я
от него отреклась.
Покой всегда возвращается, лишь бы платить за него не скупясь. Всякий раз я
плачу, или отступаюсь, или сдаю позиции. Небольшая прогулка по городу и
вслед за тем рано утром — отъезд, невыносимый по чувству тревоги и какой-то
унылости. Такая реакция уже вошла в привычку, я прибегаю к ней, как к
некоему очищению, кстати и некстати. Вот например: Жан и Майя ссорятся,
Массо ещё больше усложняет ситуацию, и я срываюсь с места и тут же уезжаю.
Браг просит меня остаться в Женеве, но мадемуазель Карменсите это, видите
ли, не по нраву, да и меня раздражает присутствие мадемуазель Карменситы.
Всё очень просто — я уеду. Это очень удобный выход, особенно для других,
которым не приходится трогаться с места.
...Да, я рассуждаю очень разумно и о тех, и о других, и о самой себе, у меня
нет недостатка здравого смысла. Но вот зато у меня не хватает легкомыслия, я
всё понимаю всерьёз, как старые девы. Внимание Одинокого Господина мне в
тягость, равнодушие Брага я превращаю в драму, а из-за минутного
чувственного порыва Жана я уже, чёрт меня подери, решила, что он швыряет к
моим ногам свою жизнь.
Три белых лебедя отдыхают у набережной, однако они не спят: я вижу, как они
слегка сгибают и разгибают свои шеи и плавают, не сдвигаясь с места, по еле
колышущейся, рябой, отливающей тусклым золотом воде. Интересно, когда они
спят?.. Этот пейзаж с чёрной водой и гирляндами фонарей мне мил, потому что
он мне уже давно знаком, стал почти родным. Покидая его, я поеду искать
другую столь же знакомую декорацию, где церковный шпиль, профиль горы, даже
просто оживлённая улица и приветливое лицо хозяина гостиницы, который
обратился бы ко мне по имени, дадут мне хоть на час иллюзию того, что я не
приехала, но вернулась.
Омнибус отъезжает от гостиницы через полчаса. Верная своим старым привычкам,
я заранее уложила и замкнула оба своих чемодана и дорожную сумку, чтобы не
портить себе удовольствия и спокойно позавтракать, методично намазывая масло
на хлеб и выскребая мёд из горшочка. Озеро сегодня цвета больного жемчуга,
ещё бледнее, чем небо, в котором вот-вот сквозь густую дымку пробьётся
солнце. Удачное утро для отъезда...
— Войдите!
Мне принесли счёт и письмо, письмо едва заклеенное и вовсе не от Брага...
Я внизу, в холле. Мне хотелось бы с Вами поговорить. Можно к Вам
подняться? Жан
. — Подождите... Гарсон, гарсон! Вы что, не можете подождать ответ? Что
за ужасное обслуживание! Скажите этому господину... Нет, я сама спущусь...
Впрочем, нет, вы отнесёте записку... Подождите минуту в коридоре, я вас
позову...
Есть от чего потерять голову, а мне показалось, что в черепе у меня подул
сквозняк от уха к уху. Я хватаю перчатки и почему-то снова швыряю их на
стол, потом поднимаю с пола валяющиеся мокрые полотенца и зашвыриваю их в
ванную комнату, покрываю постель, гляжу на себя в зеркало, решительно
неспособная связать две мысли, — и во время этой минуты полной
растерянности я чувствую, ЧТО в проёме раскрытой двери кто-то стоит и
наблюдает за мной, и, обернувшись, вижу, что это не Жан, а Массо.
— Массо!.. Что вы здесь делаете?
Он в визитке, в серых лайковых перчатках с внутренними швами, похожими на
женские, которые носят только по торжественным случаям. Он ждёт, прижимая к
груди фетровую шляпу, которая ему мала. Вид у него крайне экстравагантный,
но при этом выражающий глубокое почтение.
— Что происходит? Ну что же вы не входите? Жан внизу?
— Нет, мадам.
— Как это понять?
Массо входит в комнату, кладёт на стол шляпу, снимает перчатки с маленьких,
прямо-таки детских ручек и нервно потирает их.
— Его нет внизу. Ибо, если бы он был внизу, то был бы уже наверху, а
если бы он был наверху, я не мог бы вам ответить, не греша против истины:
Да, мадам, он внизу
. Таким образом, одно из двух...
Я раздражённо прерываю Массо:
— Нет, хватит! Прекратите! Мне некогда играть с вами в ваши дурацкие
игры! Почему вы здесь?
Массо поднимает брови и кладёт руку на воображаемый эфес шпаги.
— Почему я здесь? Потому что я вас люблю!
— Идиот!.. Значит, это письмо написали вы? Вас что, очень забавляют...
такого рода мистификации? Обратите внимание, что я употребляю вполне
вежливое слово! Во всяком случае, вас не упрекнёшь в том, что вы
разнообразны в ваших шутках. Вы весьма неизобретательны, мой бедный друг.
Тем временем бедный друг, не теряя спокойствия, доедает, изображая на лице
крайнее отвращение, мой мёд из банки и бормочет:
— По три кофейные ложечки каждые два часа... Господи, до чего же это отвратительная микстура!..
Потом, тщательно вытерев моей салфеткой усы, он удостоил меня ответа:
— Дорогой друг, одно из двух...
— Массо!.. Я сейчас швырну в вас вазу.
— ...либо я совершил ещё один подлог в частной переписке, либо я его не
совершил. Выяснить это можно только путём расследования.
...Закладка в соц.сетях
