Жанр: Любовные романы
Преграда
...дной язык. И я бывал в странах, где я его
нахожу, не ища, — да, детка, мы сейчас вернёмся на берег, я вижу, с вас
хватит, верно? — прелестные страны, где никто меня не знает и люди
закрываются, когда я к ним приближаюсь, но по одному оброненному ими слову
мне ясно, что они мне близки, и там я медленно, медленно брожу — вы
понимаете? — словно по знакомой с детства, но по моей вине заросшей
колючими кустами тропинке...
Когда я была ребёнком, меня очень редко водили в театр или в цирк. Но в те
редкие вечера, как только наступали сумерки, я начинала нервничать, у меня
холодели ладони, и я отказывалась от ужина. Шок от театрального освещения,
от первых звуков музыки бывал таким сильным, что я в первое время буквально
ничего не видела, озабоченная только тем, чтобы сдержать слёзы, которые были
готовы вот-вот хлынуть из моих глаз, и я догадывалась, что они были бы
сладостными.
Так с детских лет я сохранила редкую власть над своими слезами, а также дар
приходить в волнение с интенсивностью, едва ли уменьшившейся с годами, в
часы, когда собираются воедино слаженные звуки оркестра, лунный свет,
играющий в лаковых листьях самшита и лавра, и запахи земли, в которых
вызревает лето и гроза, да и не только в эти часы. Бывают минуты слабости,
если ты ничем не занята, когда вдруг вспоминается очень давнее зрительное
впечатление от игры света и тени, и этого достаточно, чтобы приоткрыть
сердце, иссохшее без любви. Так тёплый розовый свет освещённого окна на
фасаде, погружённого во тьму дома, это четырёхугольное пятно, словно упавшее
на песок аллеи или просвечивающее сквозь фильтр тёмной листвы, обозначает
для меня прежде всего любовь, любовь, обретшую очаг, приют и долгожданное
дозволенное уединение...
Мгновенное ослепление, которое я испытываю, когда в холодную ночь выхожу из
сияющего огнями тёплого и праздничного зала, не ограничивается чисто
физическим ощущением, в такое мгновение я вся словно бы вдруг расцветаю, вся
в тревоге радости и ожидания предстоящей встречи. Это состояние длится
недолго, потому что мне никогда не приходится никого ждать. Во всяком
случае, это никогда не длилось так долго, как нынче вечером. С тех пор как
мы втроём сидим на слишком ярко освещённой веранде, лихорадочное ликование
заставляет меня улыбаться и стискивать зубы. Мне кажется, что я полностью
исчерпана, но у меня нет никакого желания отдохнуть. Мне также кажется, что
состояние, в котором я пребываю, всецело зависит от меня, что если увести
отсюда мужчину, сидящего напротив меня, и заменить его другим, то ничего не
изменится. Так мне кажется, и в то же время я знаю, что это не так. Я знаю,
что моя бледность, усталость, какое-то лёгкое нарушение вкуса и осязания —
охлаждённое шампанское мне кажется тёплым, а от вилки стынут пальцы — всё
это некие следствия, а не случайные совпадения. Это результат, а точнее
сказать, неизбежное проявление невысказанного желания, которое, быть может,
потом меня и отпустит, но пока что оно просто-напросто опустошает.
Как мне не чувствовать себя униженной, когда предо мной сидит такой сильный
противник — крахмальный пластрон и смокинг ему так к лицу — с чисто выбритым
подбородком и мягкими волнистыми волосами, а светло-серые глаза на фоне
загорелого лица молодят его и создают образ весенней свежести. Сегодня
вечером он при параде, а мне пришлось идти ужинать в дорожном костюме с
мятым батистовым жабо и в шляпке, украшенной двумя короткими пёрышками.
Массо, унылый и промёрзший, всецело погружён в свои мысли, о которых он не
говорит, и в сочетании с ним Жан только выигрывает. Мне приходится мириться
с тем, что я в обществе своих двух спутников отнюдь не являюсь блестящим
звеном нашего трио. А ведь было так просто вернуться в Женеву до ужина!.. Но
я этого не захотела.
Радуясь моему присутствию и прекрасно понимая, что оно означает, Жан
разрешает себе этакое грубоватое кокетство: он курит, опершись локтем на
стол, отставив мизинец, который у него оказывается очень тонким и куда
короче, нежели безымянный палец. Он оттягивает крахмальный воротничок, чтобы
привлечь моё внимание к своей шее, такой молодой и сильной, и, отсмеявшись,
он чуть задерживает гримасу смеха, чтобы поднятая верхняя губа обнажила
ровные белейшие зубы.
Этот приём, который он, несомненно, перенял у женщин, меня, однако, не
шокирует. Я вышла из среды, где мужская красота и женская котируются наравне
и где одними и теми же словами оценивают как красивые ноги и узкие бёдра
стройного гимнаста, так и пластичную фигуру акробатки или танцовщицы. С
другой стороны, в моей прошлой жизни, когда мне довелось побывать в высшем
свете, я тут же обнаружила, что мужчины и женщины прибегают к одним и тем же
средствам, чтобы завоевать сердца. Поэтому я позволяю Жану так откровенно
красоваться передо мной, словно цирковому коню на манеже, раздувать грудь,
строить глазки, сверкать зубами, и я вовсе не собираюсь его осадить
ироническим словом или осуждающим взглядом. Он разыгрывает передо мной
спектакль, в котором нет ничего отталкивающего, скорее наоборот, и я вижу
проявление честности с его стороны в том, что ни прежде, в Ницце, ни теперь,
в лодке, он не говорил мне о любви.
Проявление честности — ну, скажем, проявление вкуса и, уж во всяком случае,
умелости.
Я люблю вас
, — заявил мне Макс чуть ли не с первой минуты
нашего знакомства. И это великое слово, выражающее нечто абсолютное, звучало
так естественно в его устах. Макс мог бы произнести его во время еды или
сморкаясь, и никто не засмеялся бы и не удивился бы, но Жан!.. Достаточно
мне себе представить, что он шепчет слова признания, чтобы испытать
одновременно недоверие и чувство неловкости, которыми всегда реагируешь на
бестактность. Я не раз видела, что он вёл себя как дурно воспитанный
человек, но никогда — как неумелый.
С едой было покончено. Кроме нас, никто не ужинал в ресторане почти пустой
гостиницы. Привычка проводить время вместе не только в часы еды заставила
нас задать одновременно один и тот же вопрос:
Что будем делать?
Я отвечаю
не задумываясь:
— О, что до меня, то я с первым же поездом возвращаюсь в Женеву!
— Хотите вернуться? Опять? (Серые глаза Жана становятся жёсткими.)
Сегодня утром Массо застал вас, когда вы собрались вернуться в Париж. После
обеда вы рвались в Женеву. В лодке вам не терпелось вернуться в гостиницу, и
вот сейчас, вечером, всё начинается снова. Впрочем, сейчас мы выясним.
Массо, у вас случайно нет расписания поездов?
— Есть, как всегда, — отвечает Массо. — Лозанна... Лозанна...
А, вот: Лозанна, девятнадцать часов двадцать три минуты. На этот мы
опоздали. Лозанна, двадцать один ноль семь. В Женеву он приходит в полночь.
Или вот ещё более удобный поезд, он отправляется ровно в двадцать два часа и
прибывает в Женеву через сорок пять минут.
— Через сорок пять минут!!!
Я с недоверием наклоняюсь к Массо и вижу, что он импровизирует, раскрыв какой-
то путеводитель по западу Франции.
— Массо!.. И это вы называете расписанием швейцарских железных дорог?
— Вам и этого хватит, — отвечает Массо, ничуть не
смутившись, — потому что одно из двух: либо вы возвращаетесь в Женеву,
либо вы туда не возвращаетесь. А вы туда не возвращаетесь, это ясно. Эта
гостиница ничуть не хуже женевской и... Что, вы ничего с собой не взяли? В
моём чемодане валяется кусок отличного розового мыла, который я стянул в каком-
то банном заведении...
— А у меня, — торопливо перебивает его Жан, — есть ночные
рубашки из индийского шёлка в белую полоску на фиолетовом и зелёном фоне и
сплетённые из соломки домашние туфли...
— А ещё, — усердствует Массо, — очень изысканный жилет из
коричневой шерсти ручной вязки и широкий фланелевый пояс. Ему нет равных для
прогрева поясницы. Учтите, всё это будет отдано в ваше распоряжение,
запятая, если вы соизволите это принять, точка. К этому вы добавите то, что
вы храните в вашей маленькой сумочке, в которую можно засунуть жареного
ягнёнка. А когда умеешь так хорошо путешествовать, как вы...
Уж я-то лучше всех знаю, что в моей сумке есть
всё, что надо
. Мне не
двадцать пять лет, и я не двинусь из дому, не прихватив с собой пудреницы...
Спор наш длится недолго, я быстро сдаюсь и, чтобы не придать излишней
значительности своему согласию, оживлённо спрашиваю Жана:
— Что же мы будем делать? Куда двинемся?
Я вижу своё отражение в зеркале — измученное, усталое, бледное лицо и
пламенеющие от лихорадки и помады губы. Я пугаюсь, что Жан пожалеет меня и
посоветует пойти отдыхать, — нет, нет, я не могу допустить, чтобы так
окончился этот день, я не хочу этого!
— Послушайте, Жан, там наверху, в Лозанне, есть концертное кафе, в
котором я два года назад выступала. Настоящий гадючник, насквозь прокуренный
и пропахший пивом. Там, бывает, показывают кино, выступают циркачи или
устраивают конкурс певцов самого последнего разбора, а ещё...
— Оно закрыто, — перебивает меня Массо. — Они разорились.
— Вы почерпнули эти сведения в вашем путеводителе по западу
Франции? — язвительно спрашиваю я.
— Нет. Путеводитель по западу Франции — это превосходный справочник, он
мне близок по духу, но всё же кое-какие пробелы в нём есть. Мне пришлось
навести справки у портье гостиницы.
И он снова принялся что-то записывать в маленькую записную книжку в чёрном
переплёте. Правое плечо его было приподнято, видно деформированное этой
классической позой графомана, ставшей ему привычной за долгие годы. Я видела
только кончик его острого носа, сжатого с боков, его почти лысый череп,
исчерченный длинными редкими прямыми волосами, подобными травинкам, полегшим
от ветра, — старый чёрт, да и только!.. Сатана, злобный нотариус из
глубокой провинции, колченогий, с копытом, разъезжающий по древним замкам,
где ещё водятся привидения... Мне кажется, что его коготь, вцепившийся в
самопишущую ручку, как краб, то расположен ко мне, то враждебен, словно
нечистая сила.
— Так куда мы пойдём, Жан, раз уж...
— Тс-с! — перебивает меня Массо.
— Что ещё?
Массо поднимает указательный палец, раскрывает свои маленькие глазки и
указывает на сад:
— Дождь!
Я слышу, как внезапно хлынувший дождь застучал по крыше веранды, и в сердцах
кидаю Массо:
— Это вы нарочно сделали!
Смех Жана позволяет мне подумать, что я удачно пошутила, но я продолжаю
дуться, словно меня лично оскорбили.
— Ну раз так, то я пошла спать. Массо, позаботьтесь о том, чтобы мне
дали комнату, уж эту малость вы должны для меня сделать!
Он тут же исчезает, и я спохватываюсь, увы, слишком поздно, что говорю с ним
не как с любезным другом, а как со слугой.
— Мне надо было бы пойти самой...
— Не угрызайтесь, — говорит Жан. — Это его забавляет.
На веранде погасили половину лампочек, это был недвусмысленный сигнал,
приглашающий нас в холл — бывший крытый внутренний дворик старинного замка,
где папоротники и плющи цепляются за неровности бутового камня. На фоне этих
массивных стен английская мебель кажется чересчур хрупкой.
Я небрежно опираюсь рукой о маленький столик, Жан присаживается на ручку
кресла. Собственно говоря, нам здесь больше нечего делать и надо бы
немедленно уходить отсюда. Но я словно не замечаю, что здесь холодно и
пустынно, что скупое освещение словно осуждает нас за нежелание угомониться,
однако не трогаюсь с места, и Жан тоже. По нашим лицам нельзя понять, что
нами обоими сейчас необоримо владеет одно и то же чувство: бесконечный день,
такой для меня изнурительный, испорченный недомолвками, общими местами,
пустой, унизительный для меня, потому что это я сюда приехала, проделала
немалый путь, чтобы встретиться с мужчиной, — этот день непременно
должен чем-то закончиться, словом или жестом, которые завершили бы его,
зачеркнули. Я дошла уже до того, что готова ограничиться самой малостью. Мне
даже было бы достаточно фальшивой исповеди, а может быть, и какого-нибудь
простенького рассказика, суть которого сводится на нет фразами типа
Не
знаю, думаете ли вы, как я...
,
Я всегда был таким
или
Мне не надо долго
на вас смотреть, чтобы понять...
Однако ничего не происходит — нет ни слов, ни жестов. Ничего, кроме нервных
зевков или идиотских соображений по поводу английской мебели.
Мне стыдно за этого господина, присевшего в позе амазонки на ручку кресла и
качающего ногой, поглядывая на лаковый ботинок и шелковистую сетку носка.
Мне стыдно за себя, что я жду и предчувствую приближение той отвратительной
минуты, когда откровенное ожидание обретает значение бессловесного
приглашения, почти провокации. Я ненавижу себя, ненавижу Жана, но упрямо не
двигаюсь с места, смеюсь, слышу фразы, которые произношу. Я по очереди гляжу
то на Жана, не меняющего позы, то на дверь, в пролёте которой должен
появиться Массо, то на стенные часы — ещё пять минут, и я уйду, ладно, пусть
ещё пять, но это уж правда последние...
— Я по себе это знаю: муж в своё время купил нам голландскую мебель. У
меня первой — как, впрочем, потом у многих — в Париже дом был обставлен
голландской мебелью... но как она быстро надоедает, эта мебель, лишённая
стиля!..
— Что до меня, то когда я буду, как говорится,
вить гнездо
, то всякие
фантазии допущу только в курительной комнате или там в ванной...
— Можно и на кухне...
— На кухне ещё куда ни шло...
Он встал — я это скорее почувствовала, чем увидела, потому что в это время
перелистывала журнал. Он стоит за моим стулом, и я спиной ощущаю это.
— Кухня может быть очаровательной. Но её всегда будет портить
присутствие кухарки...
У него были руки в карманах, я слышу, как он их вынимает.
— А я вот помню. Жан, как во время путешествия по Англии я была
восхищена тем, как прелестно были одеты служанки в совсем простом загородном
доме: платья из синего льняного полотна у тех, кто работал на кухне, и
розовое...
Вдруг Жан крепко стиснул мои локти, так, что мой затылок сразу понял, чего
от него хотят, и подался вперёд — движение, которое можно принять за попытку
к бегству но вместе с тем таким образом обнаруживается место для поцелуя...
Это был хороший поцелуй, в меру горячий, но не слишком пьянящий, долгий и
спокойный, которым успеваешь насытиться — после первой дрожи, пробирающей
тебя аж до самых рёбер, от него разливается по телу какая-то оглушающая
гипнотическая благодать... Хороший несуетливый поцелуй, с нежностью данный и
с нежностью полученный, и наши тела, находящиеся по отношению друг к другу в
стойком равновесии, не дрогнули и не покачнулись. Я стояла с закрытыми
глазами и, сомкнув губы, не позволила вырваться непроизвольному вздоху от
наступившей разрядки:
О. как мне хорошо!..
— ...и розовое полотно для горничных в комнатах.
— Прелестно, — отвечает голос Жана, звучащий лишь чуть-чуть глуше,
чем прежде, словно у него во рту тающий леденец.
— А вот и наш Массо собственной персоной. Ну что, Массо, как с
комнатой?
Массо потирает руки и пытливо заглядывает нам в глаза, словно надеясь
увидеть в них нечто необычайное... Но тщетно. Мы оба очень спокойны, такие,
как и прежде, разве что с моего лица исчезло злое выражение. Жан
потягивается, но этот жест можно объяснить желанием спать.
Видно, и меня клонит ко сну, раз мне так не терпится пожелать моим спутникам
спокойной ночи, я делаю это с отсутствующим видом, протягивая им вялую
руку...
Самой лезть волку в пасть — так, по-моему, называется то, что я проделала.
Что ж, раз уж я туда влезла, то там и останусь. Будь что будет. Я себя там
неплохо чувствую, и я так спокойна, будто уже съедена. Жан?.. Жан в своём
номере, этажом ниже, а может быть, гуляет вдоль озера, поскольку дождь
прекратился. Он делает то, что хочет. Мне кажется, что нынешнем вечером я
думаю о нём меньше, чем думала утром или в предшествующие дни.
Вконец измученная, я только что со вздохом заперла дверь своей комнаты, в
которой удивительно много окон, потому что она находится на верхнем этаже
башни. Готическая роспись стен и потолка рассказывает историю старинного
замка Уши, но меня больше интересует ванная комната, заполненная паром от
хлещущей горячей воды.
День, который только что закончился, отнял у меня все силы, и я внутренне
протестую против этих пятнадцати часов нервного напряжения, тревоги,
наступательного кокетства. Наступательного? Чего ради? Присущий моей натуре
лиризм уже был готов воспеть или заклеймить Любовь... Да разве здесь речь
идёт о любви! Итак, успокоимся и обратимся — но только осторожно, избегая
ненасытности, которая всегда всё портит, — к тому, что мне совершенно
неведомо: краткое любовное приключение. Его можно бы обозначить и другими
словами, но я их отвергаю, ибо они слишком низменны — слово
приключение
уже само по себе сияет чистотой!.. Бедняжка!.. Чтобы себя поздравить, мне в
голову приходят лишь одни жалкие, хмурые фразы, вроде тех, что говорят
ребёнку, когда он обжёгся, играя спичками, или, побежав, упал:
Ну что, ты
довольна? Получила что хотела? Сама виновата. Ну ладно, хорошо, что хорошо
кончается...
В комнате под моей кто-то ходит. Это Жан, или Массо, или ещё кто-нибудь. При
мысли, что Жан может подняться и постучать в мою дверь, я даже не отрываю
затылка от подушки. Дело тут не в бесчувственности — нет-нет, совсем
наоборот... Но какое странное смирение! Один поцелуй — и всё становится
простым, желанным, поверхностным и грубовато-простодушным.
Один поцелуй — и дух, готовый было воспарить, обрушивается вниз, как облако
летних мошек от первых тяжёлых капель грозового дождя. Правда, ничто не
могло быть красноречивее этого бессловесного поцелуя. Ни единого любовного
слова, ни пробормоченной просьбы, даже имени моего он не произнёс, только
единый поцелуй, предательский, в затылок, и я приняла его с наивным
лицемерием. Ради него я едва прервала вполне банальную фразу. Я не помешала
ему, но и не поблагодарила за него. И Жан проявил ту же щепетильность —
сразу же о нём как бы забыл. Наши тела были честны, они вздрогнули от
прикосновения, и они, несомненно, вспомнят это при следующей встрече, зато
наши души снова замкнутся в том же неправдивом и удобном молчании. У Жана
оно означает:
Не тревожьтесь, ведь речь идёт только о чувственности,
чувственности и ещё раз о чувственности. А остальное для нас не будет
существовать
.
А моё молчание ему отвечает:
Гляди-ка, оказывается, есть и остальное? Мне
это и в голову не приходило. Но будьте совершенно спокойны, не вам меня
заставить вспомнить об этом
.
Почему не считать, что в нашем поведении цинизма не больше, чем
деликатности? Я вполне готова признать, что Жан охраняет не только свою
свободу, но и мою независимость. Мне незачем ему в этом отказывать, лишь бы
он точно понял, что я готова ему предложить, а что — нет:
Вы меня
успокаиваете, но и сами не бойтесь — в вашем будущем я окажусь не тяжелее,
нежели только что в ваших объятиях, да и задержусь там не дольше — моя
тяжесть будет не более тяжести пригнутой на час веточки, которая потом
распрямится, оживёт и отпрянет от того, что её удерживало...
Он поймёт
меня, а надо будет, я ему растолкую словами, если не будет других способов
ему объяснить, но они, несомненно, найдутся. Не станем же мы, я надеюсь,
вести
длинные любовные разговоры
в духе плоских исповедей воспитанниц
закрытых учебных заведений. Наше молчание высокоорганизованных животных —
только это несколько и поднимает наше быстрое приключение. Так будем же
продолжать молчать. Мы не должны, не можем говорить о прошлом: прошлое — это
преданная бедняжка Майя и другие бедняжки до неё. Это — Макс, о котором я
жалела и которого боялась, надёжный, безо всяких изъянов, как добротная
глухая стена... Но мы не должны говорить и о будущем, ибо говорить о будущем
значит говорить о любви... О, нам лучше всего молчать...
...Охвативший меня покой делает тело лёгким, почти невесомым. Словно я вдруг
перестала думать. Словно только что уточнила все подробности тщательно
разработанного проекта, весь ритуал неизбежной церемонии. Наверно, я сейчас
погружусь в глубокий сон, но я не испытываю в нём необходимости. Зачем он
мне? Мои отяжелевшие веки ещё не сомкнулись, а на тёмно-синих экранах окон
скользят в полутьме какие-то смутные образы. Эти цветные проекции утешают
меня в те ночи, когда мне худо, и забавляют, когда я спокойна. Главным
образом я вижу пейзажи, и знакомые или придуманные живые персоны попадаются
редко, зато освещение там такое разнообразное, оно исходит из таких
сказочных светил, что его великолепие и таинственность наполняют меня
гордостью, словно я их сама написала на холсте. Это — всё, но большего и не
надо.
Вот сейчас я совсем засну. И меня ждёт настоящий сон, подлинный, глубокий,
содержательный, короче говоря, другая жизнь. Я ещё сопротивляюсь ему, ибо
чувствую, что неспособна выбрать, в какой именно декорации должны
разыгрываться сцены в этом тридевятом царстве и кто будет его населять — эти
персонажи могут быть найдены только среди давно умерших, скажем, дети, когда-
то игравшие со мной, о которых я уже почти совсем забыла. Мои недавние
знакомые, те, с кем я встречаюсь в своей нынешней жизни, так глубоко не
спускаются. Я сопротивляюсь сну, чтобы остаться с приятными видениями — из
верхнего слоя сознания, которых я по своей воле всегда могу вызвать на синий
экран ночных окон. Жан!..
И хотя я не вложила в этот зов всю свою силу, он был услышан. И вот Жан
стоит на белой площадке перед входом в гостиницу, с которой можно спуститься
в сад. Вот он, такой похожий на себя, но я потеряла ключ к пониманию его
мимики и жестов, они стали для меня непонятны... Он в своём безличном
совершенстве стал Незнакомцем. Он следует за мной по пятам и исчезает, стоит
мне обернуться, но я ощущаю его желание быть увиденным. Я бреду по аллее, по
которой он только что прошёл, и на уровне моего лица висят надломленные
ветки цветущей бузины и розовые колючки тамариска, словно сквозь эти заросли
только что продиралось какое-то высокое животное.
Интересно, где ему удастся спрятаться на этой круглой, посыпанной светло-
жёлтым песком площадке, разве что в этих низкорослых кустах самшита, с их
пряным запахом и чёрными на солнце листьями, но он, оказывается, прячется в
моей тени, как чрезмерно усердные собаки, которые так и вьются у ног
хозяина. Он не сходит с моей тени, куда моя тень, туда и он, он играет с
неприятной мне настойчивостью, стараясь уместить свою тень в моей...
Вперёд! Я не убегаю от него, но неумолимое развитие сна гонит меня дальше.
Незнакомец, ты меня слышишь? Я не бегу от тебя, моё бегство зачлось бы тебе
как победа. Я иду в свою комнату, как моими являются все комнаты во всех
гостиницах, и ты туда не войдёшь... Я поднимусь к себе и стану у открытого
окна, в котором клубится серый туман над лазоревым морем и синий дым от
твоих сигарет. Если я наклонюсь в окно, ты опять исчезнешь, оставив в
воздухе след дыма и запах твоих духов... У тебя в петлице гелиотроп. Я его
не видела, однако уловила его аромат.
Вперёд! Сны не длятся во времени, но они боятся своей хрупкости и стремятся
к логическому завершению, которое может так и не наступить, если вдруг
скрипнет паркет, или прошмыгнёт крыса, или тебя пронзит нервная дрожь.
Вперёд! Чтобы я почувствовала, что ты охотишься на меня, НО не как шустрый
браконьер, а как дикий, толком ещё не проснувшийся зверь, лениво
припустившийся за добычей. О, ты не больно-то стараешься ради меня... Быть
красивым — это целая стратегия.
Ты красив, но я не знаю, кто ты. Тебя здесь не хватало в этом тёплом краю, и
ты вдруг возник. Ты дополняешь пейзаж, созданный моим сном в такой же
степени, как и тополь, султаном торчащий на склоне холма, или лиловые скалы,
или зелёные волны, которые, не ударяясь о скалы, вскипают белой пеной. Ты
хочешь большего? Хватит и этого, потому что ты не вбираешь в себя ни боль,
ни любовь, да к тому же твоё лицо, твой взгляд, твоя возмутительная
пассивность определяют твоё место...
Я не знаю, кто ты, и всё же я тебя оскорбляю и, видишь, перешла с тобой на
ты
, Незнакомец! Вон твоя тень на аллее рядом с моей, она растёт. Сейчас ты
меня обгонишь, я слышу твои неторопливые размашистые шаги, напоминающие
сладостные звуки, будто ступают тяжёлые бархатистые лапы... Обгони
...Закладка в соц.сетях
