Жанр: Любовные романы
Конец Ангела
...ин, которым следовало бы всю жизнь оставаться
двадцатилетними, — решил Ангел. — Она уже сейчас делается похожей
на свою мамашу.
Через секунду сходство исчезло. Ничто не напоминало в ней больше Мари-Лор.
От змеиной красоты матери, белой, рыжей, бесстыдной, красоты отравительницы,
которой Мари-Лор всю жизнь пользовалась как западнёй, Эдме унаследовала
только одно: бесстыдство. Тщательно следя за тем, чтобы никого не
шокировать, она шокировала всё равно — как слишком новая драгоценность, как
нечистокровная лошадь, — шокировала всех тех, кто по своей натуре или
от отсутствия образования обладал первобытным обострённым чутьём. Слуги, как
и Ангел, смутно опасались Эдме, угадывая в ней существо более низменное, чем
они сами.
Эдме взяла сигарету, баронесса, следуя её примеру, принялась раскуривать
сигару и с наслаждением затянулась. В белой косынке с красным крестом,
падавшей на её мужские плечи, она напоминала почтенных господ, которые,
разгулявшись в рождественскую ночь, напяливают фригийские колпаки, наколки
горничных и бумажные кивера. Шарлотта расстегнула кожаные пуговицы на жакете
и подвинула к себе коробку с
абдуллами
, а дворецкий, седой итальянец с
самшитовым лицом, соблюдая семейный ритуал, подкатил к Ангелу маленький
столик на колёсах, похожий на столик фокусника, со множеством всяких
секретов, ящичков с двойным дном и серебряных бутылочек с напитками. Потом
он вышел, и со стены исчезла его длинная тень.
— В вашем Джакомо в самом деле чувствуется порода, — сказала
баронесса де Ла Берш. — Уж я-то разбираюсь.
Госпожа Пелу пожала плечами. Грудь её, давно уже не колыхавшаяся при этом
движении, тянула книзу белую шёлковую блузку с жабо, короткие крашеные
волосы, всё ещё довольно густые, горели тёмной медью над большими зловещими
глазами и красивым лбом, достойным члена Конвента.
— Любой седой итальянец кажется аристократом. Посмотришь на них, так
все они камерарии папы римского, могут меню на латыни составить. Потом
откроешь нечаянно дверь — а они там насилуют маленькую девочку.
Ангел воспринял её язвительность как долгожданный ливень. Злой язык матери
словно разрядил тучи, стало легче дышать. Ангелу нравилось в последнее время
отыскивать в ней сходство с прежней Шарлоттой, которая, взирая с высоты
своего балкона на какую-нибудь хорошенькую незнакомку, именовала её дешёвой
шлюхой, а на вопрос сына:
Ты её знаешь?
— отвечала:
Ещё чего! Не хватало
мне знаться со всякими потаскухами!
С некоторых пор он безотчётно
восхищался удивительной жизненной силой Шарлотты, бессознательно отдавал ей
предпочтение перед другими, не подозревая, что это предпочтение, эта
пристрастность, быть может, и называются любовью к матери. Он рассмеялся,
радуясь столь блистательному подтверждению того, что Шарлотта не изменилась,
что она всё та же, какой он её когда-то знал, ненавидел, боялся, оскорблял.
На мгновение госпожа Пелу обрела в его глазах свой подлинный облик, он вдруг
понял, чего она стоит, оценил по достоинству эту женщину, необузданную,
алчную, расчётливую и вместе с тем способную на риск, как великий финансист,
и на злорадное лукавство, как сатирик.
Не женщина, а стихийное
бедствие, — подумал он. — Ну и ладно. Стихийное бедствие, зато не
чужая...
Он вдруг заметил над лбом члена Конвента неровно растущие, как у
него, корни волос, которые на его собственном лбу подчёркивали своей
синеватой чернотой белизну кожи.
Это моя мать, — подумал он. — Никто никогда не говорил мне, что я
похож на неё, а ведь я похож
.
Чужая
напротив него сверкала чуть
затуманенным жемчужным блеском... Ангел услышал имя герцогини де Камастра,
произнесённое низким голосом баронессы, и увидел, как на лице
чужой
вспыхнул и тут же угас мимолётный огонёк кровожадности, словно язычок
пламени внезапно выхватил из пепла очертания сгоревшей ветки. Но она
промолчала и не добавила ни слова к потоку казарменной брани, который
госпожа де Ла Верш обрушила на патронессу конкурирующего госпиталя.
— Я слышала, у них там какая-то неприятность с анальгетиками... За два
дня два человека умерли под шприцем. Не думаю, чтобы они вышли сухими из
воды! — сказала баронесса, счастливо улыбаясь.
— Чепуха, — сухо оборвала её Эдме. — Кто-то просто вытащил на
свет старую историю про больницу Жансон-де-Сайли.
— Нет дыма без огня, — великодушно проронила Шарлотта со скорбным
вздохом. — Ангел, тебя клонит ко сну?
Он умирал от усталости и поражался выносливости этих трёх женщин, которых ни
работа, ни парижское лето, ни суета, ни разговоры не могли выбить из седла.
— Жара, — лаконично ответил он.
Он встретился глазами с Эдме, но она не позволила себе ни замечаний, ни
возражений.
— Пам-пам-пам... — напевала Шарлотта. — Жара... Ну, конечно.
Пам-пам-пам...
Она дразнила Ангела лукавым взглядом соучастницы, нежной шантажистки. Как
всегда, она знала всё. Шушуканье прислуги, сплетни привратников... А может
быть, сама Леа что-то сказала Шарлотте, не удержавшись от искушения по-
женски солгать, восторжествовать в последний раз. Баронесса де Ла Берш
издала короткое лошадиное ржание, и тень её длинного монашеского носа
накрыла рот и подбородок.
— Чёрт бы вас побрал! — взревел Ангел.
Позади него с грохотом упал стул, и Эдме проворно вскочила, готовая ко
всему. При этом она не выразила ни малейшего удивления. Шарлотта Пелу и
баронесса тоже заняли оборонительную позицию, но по старинке, подхватив
юбки, — словно собирались пуститься бежать. Ангел, задыхаясь, упёрся
кулаками в стол и водил головой из стороны в сторону, словно попавший в
западню зверь.
— Вы... вы... — заикался он.
Он замахнулся на Шарлотту, но испугать её было трудно, она видала виды в
своей жизни и, встретив угрозу со стороны сына, да ещё при людях, мгновенно
взвилась.
— Что? Что? Что? — отрывисто затявкала она. — Ты на кого руку
поднял, молокосос, молокосос несчастный! Да если бы мне вздумалось кое-что
рассказать...
От её визгливого крика зазвенел на столе хрусталь, но голос ещё более
пронзительный оборвал её.
— Оставьте его! — вскричала Эдме.
Мгновенно наступившая тишина показалась оглушительной. Ангел мертвенно-
бледный, опомнившись, взял себя в руки и улыбнулся.
— Прошу простить меня, госпожа Пелу, — сказал он игриво.
Она уже жестом и взглядом отпускала ему грехи, как спортсменка-
победительница, успокоившаяся с концом раунда.
— Да, горячая у тебя кровь!
— Он же воин, — сказала баронесса, пожимая руку Эдме. — Я
прощаюсь, Ангел, мне пора в свою конуру.
Она отказалась ехать с Шарлоттой на автомобиле и, сказав, что хочет пройтись
до дома пешком, зашагала по улице Анри Мартена. В темноте её высокая фигура,
белая сестринская косынка и горящая сигарета в зубах могли обратить в
бегство любого отпетого бродягу. Эдме проводила их обеих до порога — с её
стороны это была из ряда вон выходящая учтивость, и Ангел оценил
миротворческую дипломатию жены и всю глубину её беспокойства.
Он не спеша выпил стакан холодной воды и остановился в раздумье под
водопадом света, наслаждаясь своим головокружительным одиночеством.
Она вступилась за меня, — мысленно повторял он. — Она вступилась
за меня, не любя. Она защищала меня, как защищает свой сад от воробьёв, свои
запасы сахара от вороватых фельдшериц, своё вино от лакеев. Она наверняка
знает, что я был на улице Рейнуар, что я вернулся оттуда и больше туда не
ходил. Она ни слова мне об этом не сказала, и, возможно, ей это безразлично.
Она вступилась за меня, так как нельзя было допустить, чтобы моя мать
заговорила... Она вступилась за меня, не любя
.
Из сада донёсся голос Эдме. Она прощупывала почву:
— Давай пойдём наверх, Фред? Ты как себя чувствуешь?
Она просунула голову сквозь приоткрытую дверь, и он горько усмехнулся про
себя:
До чего же она осторожная!..
Эдме увидела, что он улыбается, и осмелела:
— Пойдём. Я, видимо, утомлена не меньше, чем ты. Поэтому я и не
сдержалась... Но я извинилась перед твоей матерью.
Она погасила часть слепящих ламп, собрала со скатерти розы и поставила в
вазу. Её фигура, руки, розы, склонённая голова в мареве волос, слегка
распрямившихся от жары, — всё в ней было привлекательно для мужчины.
Я сказала — мужчины
, я не сказала — "любого мужчины"
, — вкрадчиво
прозвучал у него в ушах голос Леа.
Я могу делать с ней всё что угодно, — подумал Ангел, следя за Эдме
взглядом. — Она никому не пожалуется, не разведётся, мне нечего
опасаться с её стороны, даже любви. Мой покой зависит только от меня
самого
.
В то же время у него вызывала несказанное отвращение мысль о совместной
жизни, которой не правит любовь. Сам рождённый вне брака, выросший на чужих
руках, он с детства понял, что в среде, которая считается безнравственной,
царят свои законы, почти такие же незыблемые, как мещанские предрассудки. Он
рано узнал, что любовь не гнушается денежных интересов, предательства,
преступлений, недостойного попустительства. Но теперь он был на пути к тому,
чтобы забыть старые представления, отринуть молчаливые компромиссы. Поэтому
он не задержал нежную руку, которая легла на его рукав. И, поднимаясь рядом
с Эдме в спальню, где его не ждали ни упрёки, ни поцелуи, он почувствовал
стыд и залился краской от их чудовищного благополучного союза.
Ангел очутился на улице, в плаще и шляпе, даже не заметив, как он их надел.
Он оставлял позади освещённый холл, полный табачного дыма, смешанного с
сильным запахом женских духов и цветов и парами шерри-бренди, отдающими
синильной кислотой. Он уходил от Эдме, от доктора Арно, от всяких Филипеско
и Аткинсов, от сестёр Келекиан, двух девиц из высшего общества, которые во
время войны добровольно водили в армии грузовики и с тех пор не
интересовались больше ничем, кроме сигар, автомобилей и шофёрских компаний.
Он уходил от Десмона, сидевшего между торговцем недвижимостью и заместителем
министра торговли, от одноногого поэта и Шарлотты Пелу. Молодая светская
пара, видимо, особым образом осведомлённая, сидела за столом с видом
чопорным и плотоядным, обмениваясь понимающими взглядами, в которых сквозило
жадное и наивное ожидание скандала, словно Ангел вот-вот пойдёт танцевать
голым или Шарлотта с заместителем министра начнут совокупляться прямо в
холле на ковре.
Ангел уходил с сознанием, что вёл себя стоически, не допустил ни единого
промаха, если не считать внезапной утраты связей с действительностью,
неловкого отчуждения во время общей беседы за столом. Но это состояние
длилось всего какой-то миг, неизмеримый в своей протяжённости, как
сновидение. Теперь он уходил всё дальше и дальше от чужих людей, заполнивших
его дом, и песок чуть поскрипывал под его ногами, словно под лёгкими лапами
зверька. Серебристо-серый плащ на нём сливался с туманом, спустившимся на
Булонский лес, и редкие любители ночных прогулок завидовали этому спешащему
молодому человеку, который уходил в никуда.
Мысль о толпе гостей гнала его всё дальше и дальше от дома. В ушах у него
всё ещё звучали их голоса, и он уносил с собой воспоминание об их лицах,
улыбках и в особенности об очертаниях губ. Какой-то пожилой человек говорил
о войне, какая-то женщина — о политике. Ему вспомнилось неожиданное взаимное
расположение, возникшее между Эдме и Десмоном, и интерес, который его жена
проявляла к каким-то земельным участкам...
Десмон... Какой из него вышел бы
муж для моей жены!..
И потом эти танцы... Шарлотта Пелу и танго... Ангел
ускорил шаг.
Преждевременная осенняя сырость туманила полную луну. Большое молочное пятно
в бледном радужном ореоле белело на её месте и время от времени меркло,
задыхаясь в клубах бегущих облаков. Среди прелой листвы, опавшей в жаркие
дни, рождался сентябрьский запах.
Как тепло!
— подумал Ангел.
Он устало опустился на скамейку, но просидел недолго, ибо вскоре к нему
присоединилась невидимая соседка, с которой он не желал сидеть рядом. У неё
были седые волосы, длинный жакет, и вся она звенела беспощадной музыкой
весёлого смеха... Ангел посмотрел в сторону садов Ла Мюэт, как будто мог
слышать оттуда, издалека, тарелки джаз-банда.
Ещё рано было возвращаться в голубую комнату — наверно, две юные девицы из
высшего общества всё ещё курили там дорогие сигары, плюхнувшись на голубой
бархат кровати, и развлекали торговца недвижимостью армейскими анекдотами.
Мне бы спокойную комнату в отеле, обыкновенную розовую комнату, самую
заурядную и самую розовую... Только не утратит ли она свою заурядность,
когда свет будет погашен и темнота впустит туда толстую смеющуюся гостью в
длинном унылом жакете, с непослушными седыми волосами?
Он улыбнулся своему
видению, ибо уже преодолел этот страх:
Там ли, здесь ли... Она всё равно ко
мне явится. Но с этими людьми я больше жить не хочу
.
День ото дня, час от часу в нём росло презрение и непримиримость. Он теперь
строго судил героев отдела происшествий в газетах и молодых послевоенных
вдов, требовавших себе новых мужей, как воды на пожаре. Его принципиальность
незаметно распространилась и на денежные вопросы, хотя он сам и не сознавал
столь важной перемены в себе.
Сегодня за обедом... Эти корабли с кожами...
Провернули-таки махинацию... Какая мерзость! И они не стесняются говорить об
этом вслух!
Но ни за что на свете он не стал бы возмущаться публично,
чтобы, не дай Бог, не выдать себя, не показать всем, что у него нет больше
ничего общего с себе подобными. Из осторожности он скрывал это, как и всё
остальное. Разве не напомнила ему кратко и недвусмысленно Шарлотта Пелу,
когда он намекнул ей на то, что она весьма своеобразным способом перепродала
несколько тонн сахара, о тех временах, когда он бросал развязным тоном:
Леа, дай-ка мне пять луидоров, я схожу за сигаретами
.
Ах, — вздохнул он, — никогда они ничего не понимают, эти
женщины... То было совсем другое...
Так он сидел и размышлял, без шляпы, с влажными волосами, почти
растворившись в тумане. Перед ним промелькнул силуэт женщины. Резкий скрип
каблуков по гравию был торопливым, тревожным, и вот уже женская тень
метнулась к мужской тени, возникшей с другой стороны, прильнула, уронила
голову, словно подстреленная.
Эти двое скрываются, — подумал Ангел. — Кого они обманывают?..
Все кругом обманывают. А я...
Он не закончил мысль и вскочил на ноги,
охваченный отвращением, смысл которого был совершенно ясен:
А я — чист
.
Слабый свет, постепенно проникавший в глубинные, неведомые ему до сих пор
пласты и залежи, уже начал открывать ему, что чистота и одиночество — две
стороны одного и того же несчастья.
Было уже поздно. Ангел озяб. Бодрствуя бесцельно и подолгу, он узнал, что
ночные часы не похожи один на другой и полночь — это время тёплое по
сравнению с часом, предшествующим рассвету.
Скоро зима, — подумал он, ускоряя шаг. — Наконец-то мы
разделаемся с этим бесконечным летом. Я хочу этой зимой... этой зимой...
Ему внезапно расхотелось строить планы, он сник и остановился, словно
лошадь, издали увидевшая крутой подъём.
Зимой по-прежнему будут моя жена, моя мать, старуха Ла Берш и все эти, как
бишь их там зовут... В общем, все эти типы. И уже никогда для меня не
будет..
Он стоял и смотрел, как несётся над Булонским лесом вереница низких облаков,
неуловимо отсвечивающих чем-то розовым, как ветер прибивает их к земле,
корёжит, треплет, волочит за туманные лохмы по лужайкам, а потом снова
уносит к самой луне. Ангел привычно любовался световыми феериями ночи,
которую спящие считают чёрной.
Широкая и плоская луна, подёрнутая дымкой, выплыла из мчащихся клубов
тумана, словно отгоняя их, чтобы проложить себе путь, но Ангел даже не
заметил этого, погружённый в бессмысленную арифметику: он подсчитывал годы,
месяцы, дни и часы драгоценного времени, упущенного навеки.
Если бы тогда, перед войной, когда я к ней пришёл, я остался с ней, это
было бы три, даже четыре хороших года, сотни и сотни выигранных дней и
ночей, спасённых для любви...
Он не дрогнул от столь громкого слова.
Несколько сотен дней жизни — той жизни, прежней. Жизни с моим заклятым
врагом, как она себя называла... Ах, мой заклятый враг, ты прощала мне всё и
не давала спуску ни в чём...
Он мял и теребил своё прошлое, выжимая из него
остатки сока на бесплодную пустыню настоящего, воскрешал — а порой и
выдумывал — своё царское отрочество под опекой двух больших и сильных
женских рук, любящих и карающих. Долгое восточное отрочество в холе и неге,
в котором наслаждение присутствовало, как паузы в песне... Роскошь, капризы,
детская жестокость, бессознательная верность... Ангел вскинул голову к
перламутровому диску, стоявшему в зените, и глухо воскликнул:
Всё пропало!
Мне тридцать лет!
Он заторопился домой, ругая себя под стук своих быстрых шагов.
Дурак! Самое
ужасное — это не её возраст, а мой! Для неё, по-видимому, всё позади, а для
меня...
Бесшумно открыв дверь, он вошёл в дом, наконец-то затихший, и к горлу сразу
же подступила тошнота от запаха тех, кто там недавно пил, ел и танцевал.
Дверное зеркало в вестибюле показало ему похудевшего молодого человека с
жёсткими выступающими скулами, красивым печальным ртом в чуть заметной
синеве не бритых со вчерашнего утра щёк, с большими глазами, трагическими и
настороженными, — словом, молодого человека, который неведомо почему
больше не был двадцатичетырёхлетним.
Для меня, — завершил Ангел свою мысль, — итог, по существу,
ясен
.
— Понимаешь, всё, что мне надо, — это спокойный угол... Небольшая
квартира, гарсоньерка, любое пристанище...
— Я не маленькая, — обиделась Подружка.
Она возвела к потолку с лепными гирляндами безутешные глаза.
— Боже мой, немного грёз, чуть-чуть романтики и ласки для бедного
мужского сердца... Как же не понять! У тебя есть пристрастие?
Ангел нахмурился.
— Пристрастие? К кому?
— Ты неверно меня понял, деточка. Пристрастие к каким-то определённым
районам.
— А-а... Нет, мне всё равно. Любое тихое место.
Подружка закивала с понимающим видом.
— Ясно, ясно. Что-нибудь вроде моей квартирки. Ты знаешь, где я обитаю?
— Да...
— Ничего ты не знаешь. Я уверена, что ты так и не записал адрес. Улица
Вилье, двести четырнадцать. Квартира небольшая, и район не особенно
шикарный. Но вряд ли ты ищешь гарсоньерку, чтобы быть на виду?
— Нет, нет.
— Мне эта квартира досталась благодаря тому, что мы поладили с
хозяйкой. Это не женщина, а просто чудо. Замечу в скобках, замужняя или
вроде того. Прелестная птичка с сиреневыми глазами, но на лбу у неё печать
рока, и карты мне уже открыли, что она ни в чём не знает меры и...
— Да, да... Ты сказала, что у тебя есть на примете кое-что для меня.
— Кое-что есть, но недостойное тебя.
— Ты так считаешь?
— Тебя... Вас!
Подружка многозначительно захихикала, пряча ухмылку в стакане виски с
раздражающим запахом потной лошадиной сбруи. Ангел терпел её шутки по поводу
своих несуществующих любовных похождений, потому что на её пористой шее
белела нитка крупных полых жемчужин, которые были ему знакомы. Всякий живой
след прошлого останавливал его на пути, по которому он незаметно спускался
всё дальше вниз, и эти остановки дарили ему передышку.
— Ах, — вздохнула Подружка, — как бы мне хотелось хоть издали
на неё взглянуть. Какая пара!.. Я её не знаю, но представляю себе вас
вместе!.. Ты, конечно, хочешь её обставить?
— Кого?
— Да свою квартирку!
Он озадаченно посмотрел на Подружку. Обставить? Чем? Он мечтал только об
одном: иметь убежище, куда не приходил бы ни один человек, кроме него
самого, в таком месте, о котором не знали бы ни Эдме, ни Шарлотта, никто...
— Ты предпочитаешь современный стиль или старинный? Красавица Серрано
обтянула свой первый этаж ни много ни мало испанскими шалями, но это
чересчур экстравагантно. Впрочем, ты уже взрослый и сам знаешь, что тебе
надо...
Ангел едва слушал её, поглощённый попытками представить себе своё будущее
тайное жилище, тесное, тёплое и тёмное. Он потягивал смородиновый сироп, как
барышни довоенной поры, сидя в красноватом баре, старомодном и неизменном,
оставшемся точно таким, как в те времена, когда Ангел ребёнком посасывал
здесь через соломинку водичку с соком... Не менялся и сам бармен, а сидящую
напротив него увядшую женщину Ангел никогда и не знал молодой и красивой...
Моя мать, моя жена, их знакомые — весь этот круг меняется и живёт для того,
чтобы меняться... Моя мать может сделаться банкиршей, а Эдме — муниципальным
советником. А я...
Он поспешил вернуться к мыслям о своём будущем пристанище, находящемся в
неизвестной точке пространства, но которое будет тайным, тесным, тёплым и...
— У меня дома всё в алжирском стиле, — продолжала Подружка. —
Это уже не модно, но мне всё равно, тем более что мебель мне отдали. Я
расставила там всякие памятные вещи, развесила фотографии добрых старых
времён — ты наверняка их видел, — в том числе и портрет Малышки...
Приходи посмотреть, мне будет очень приятно.
— С удовольствием. Поехали!
Ангел с порога подозвал такси.
— Ты опять без машины? Почему? Это всё-таки поразительно: люди, у
которых есть машины, никогда на них не ездят!
Она подобрала свою поношенную чёрную юбку, защемила шнурок лорнета замочком
сумки, уронила перчатку, с негритянской невозмутимостью игнорируя взгляды
прохожих. Ангел получил из-за неё не одну оскорбительную улыбку и
сострадательное восхищение молодой женщины, громко воскликнувшей:
О Боже,
какое сокровище зря пропадает!
В автомобиле он сквозь дремоту слушал болтовню старухи. Она рассказывала ему
сладостные истории про собачку, весившую меньше килограмма, которая в 1897
году сорвала скачки, про баронессу де Ла Берш, в девяносто третьем
похитившую невесту прямо со свадьбы...
— Приехали. Открой мне дверцу, Ангел, а то её, кажется, заело.
Предупреждаю тебя, вестибюль у нас не освещается. Как видишь, и вход тоже...
Но квартира... Постой здесь минутку...
Ангел стоял в темноте и ждал. Он прислушивался к позвякиванию связки ключей,
к пыхтению страдающей одышкой старухи, говорившей голосом хлопотливой
прислуги.
— Сейчас я включу свет... Ты попадёшь в знакомую атмосферу. Само собой,
тут есть электричество. Позволь показать тебе мою маленькую гостиную,
которая одновременно и моя большая гостиная.
Он вошёл, из вежливости, не глядя, похвалил комнату с низким потолком и тускло-
вишнёвыми стенами, потемневшими от дыма выкуренных здесь бесчисленных сигар
и сигарет. Ангел инстинктивно огляделся в поисках окна, закрытого ставнями и
занавесками.
— Тебе темно? Да, ты ведь не старая сова, как я... Подожди, я зажгу
верхний свет.
— Не стоит... Я на минутку и...
Взгляд Ангела упал на наименее тёмную стену, сплошь увешанную фотографиями в
рамках и просто держащимися на кнопках. Он осёкся и замолчал. Подружка
рассмеялась:
— Я же говорила, ты попадёшь в знакомую атмосферу. Я была уверена, что
ты не пожалеешь. У тебя такой нет?
Перед ним был большой фотопортрет, подмалёванный выцветшей акварелью.
Голубые глаза, смеющийся рот, шиньон из светлых волос, спокойный взгляд не
слагающей оружия победительницы... Высокая талия в стиле наполеоновских
времён и просвечивающие сквозь газовую ткань ноги, ноги бесконечной длины,
округлые наверху, тонкие в коленях... И щегольская шляпа с полями,
заломленными с одной стороны, словно одинокий парус, надувшийся от ветра...
— Держу пари, что такой у тебя нет. Леа тут настоящая фея, богиня!
Небожительница! И в то же время какое сходство! По-моему, это самая лучшая
её фотография, но мне нравятся и другие. Вот, например, эта, поменьше.
Взгляни, она более поздняя. Ну разве не чудо?
На моментальном фотоснимке, приколотом к стене ржавой булавкой, темнела
женская фигура на фоне светлого сада...
Это же её тёмно-синее платье и шляпа с чайками!
— подумал Ангел.
— Я лично за лестные портреты, &
...Закладка в соц.сетях
