Жанр: Любовные романы
Конец Ангела
... ума от недостатка
умственной пищи. Он начал гордиться своей стойкостью, и гордость укрепляла
его терпение, державшееся на двух-трёх мыслях, нескольких прочных
воспоминаниях, красочных, как у детей, и на неспособности вообразить
собственную смерть.
Не раз во время войны, очнувшись от долгого сна без сновидений или от
ежеминутно нарушаемого забытья, он просыпался вне времени, освобождённым от
груза недавнего прошлого, вернувшимся в детство — вернувшимся к Леа. Эдме
появлялась чуть позже, отчётливая, яркая, и возвращение её образа, равно как
и его мимолётное исчезновение радовали Ангела.
Так у меня их сразу
две
, — думал он. Он ничего не получал от Леа и не писал ей. Но ему
приходили открытки, нацарапанные корявыми пальцами мамаши Альдонсы, сигары,
выбранные для него баронессой де Ла Берш. Какое-то время он грезил над
длинным шарфом из мягкой шерсти из-за его голубизны, похожей на голубизну
глаз, и едва уловимого аромата, исходившего от него в тепле и во время сна.
Он любил этот шарф, прижимал его к себе в темноте, потом шерсть утратила
аромат и неповторимый оттенок голубых глаз, и Ангел забыл о нём.
За четыре года он ни разу не поинтересовался, что сталось с Леа. Иначе
чувствительные старые антенны уловили бы и зафиксировали отголоски событий,
недоступных его воображению. Что могло быть общего между Леа и болезнью, Леа
и переменами?
В 1918 году случайные слова баронессы де Ла Берш о
новой квартире Леа
поразили его, он ушам своим не поверил:
— Она переехала?
— Ты что, с луны свалился? — удивилась баронесса. — Кто же
этого не знает? Чертовски выгодное дело — она продала свой особняк
американцам! Я была у неё на новой квартире. Она маленькая, но очень уютная.
Сядешь, и уходить не хочется.
Ангел ухватился за эти слова:
...маленькая, но очень уютная
. Изо всех сил
напрягая воображение, он мысленно воздвиг некую розовую декорацию, поместил
туда огромную медно-стальную кровать-корабль, оснащённую кружевами, и
подвесил в лёгкую расплывчатую туманность шапленовскую девушку с
перламутровой грудью.
Десмон искал тогда компаньона для своего дансинга. Ангел забеспокоился и
проявил бдительность:
Этот прохвост оберёт Леа дочиста, втянет её в
историю... Надо позвонить ей, предупредить
.
Но он этого не сделал. Потому что позвонить покинутой любовнице — поступок
ещё более рискованный, чем протянуть на улице руку заискивающему врагу.
Он подождал ещё после того дня, когда застал жену перед зеркалом, уличив её
в замешательстве, преступном румянце и смятении чувств. Он не торопил
события и не облекал в слова свою уверенность в безмолвном сговоре, ещё
почти невинном, между его женой и человеком, певшим
Ай, Мэри!
Он почему-то
испытывал облегчение и уже несколько дней забывал бессмысленно поглядывать
на ручные часы, как делал это обычно с приближением сумерек. Теперь он
сиживал по вечерам у себя в саду в плетёном кресле, точно путешественник в
саду отеля, и с удивлением смотрел, как сгущающаяся тьма поглощает голубизну
аконитов, как они темнеют и растворяются в синеве, а зелёная масса листвы,
наоборот, уплотняется, сохраняя чёткие очертания. Розовые бордюрные гвоздики
на глазах окрашивались в тлетворный фиолетовый цвет, потом быстро исчезали,
и жёлтые июльские звёзды одна за другой зажигались в заблестевших ветвях
ясеня.
Он наслаждался в собственном саду радостями прохожего, отдыхающего на
скамейке в сквере, и не задумывался над тем, сколько времени он вот так
сидит, откинувшись в кресле и свесив руки за подлокотники. Иногда он
вспоминал сцену, которую именовал про себя
сценой у зеркала
, атмосферу
голубой комнаты, тайно нарушенную пребыванием, движением, бегством чужого
мужчины. Он машинально повторял с бессмысленной методичностью:
Один-ноль.
Это то, что называется один-ноль"
, звонко выговаривая столкнувшиеся н
на
стыке слов.
В начале июля Ангел опробовал новый открытый автомобиль, который он окрестил
своим курортным выездом
. Он колесил с Филипеско и Десмоном по сухим, белым
от зноя дорогам, но к ночи всякий раз возвращался в Париж: машина неслась,
рассекая вечерний воздух, в котором чередовались зоны духоты и свежести и по
мере приближения к городу исчезали ароматы.
Однажды он взял с собой баронессу де Ла Берш, по-мужски козырявшую на
городских заставах, касаясь указательным пальцем маленькой низко надвинутой
шляпы. Она оказалась хорошей спутницей, говорила мало, знала толк в увитых
глициниями деревенских кабачках и винных погребках, где пахло подвалом и
мокрым от вина песком. Безмолвные, неподвижные, они проехали около трёхсот
километров, не раскрывая рта, кроме как затем, чтобы закурить или утолить
голод. Назавтра Ангел обратился к Камилле де Ла Берш с лаконичным
приглашением: Отчаливаем, баронесса?
— и снова увёз её.
Мощный автомобиль мчался целый день среди полей и лесов, а в сумерках
покатил назад в Париж, как игрушка на верёвочке. В тот вечер, не переставая
следить за дорогой, Ангел поглядывал краем глаза на сидевшую справа старуху
с мужским профилем, породистую, как старый кучер из хорошего дома. Ангела
удивила её респектабельность, которой он прежде не замечал, ибо баронесса
всегда вела себя просто, и он впервые почувствовал, очутившись с ней
наедине, вдали от города, что женщина с сексуальными отклонениями может
нести их бремя не без отваги и даже со своеобразным величием человека,
идущего на казнь.
После войны баронесса почти не пускала в ход свой злой язык. В госпитале она
оказалась на месте, среди самцов, причём достаточно молодых и достаточно
укрощённых страданием, чтобы она могла безмятежно жить среди них, позабыв о
своей несостоявшейся женственности.
Ангел украдкой посматривал на её крупный нос, седеющие усики над верхней
губой и маленькие крестьянские глаза, равнодушно скользившие по зрелым
колосьям и скошенным лугам.
Впервые он почувствовал к старой Камилле что-то похожее на дружбу, с
волнением понял, что между ними есть нечто общее:
Она одинока. Когда она не
среди солдат и не в обществе моей матери, она одинока. Она тоже... Несмотря
на свою вечную трубку и стаканчик, она одинока
.
На обратном пути они остановились на деревенском постоялом дворе, где не
было мороженого и где медленно умирали на лужайке испёкшиеся розовые кусты,
подвязанные к колоннам и остаткам старинной купели. Близлежащий лес заслонял
от малейшего ветерка это пыльное место, над которым высоко в небе неподвижно
висело накалённое докрасна облако.
Баронесса выбила об ухо мраморного сатира свою короткую вересковую трубку.
— Душно будет ночью в Париже.
Ангел кивнул и, подняв голову, посмотрел на пунцовое облако. На его бледные
щёки, на подбородок с ямочкой легли розовые отсветы, словно бархатистые
пятна красной пудры на лице актёра.
— Да, — согласился он.
— Слушай, хочешь, давай вернёмся завтра утром? Мне ничего не надо,
только купить мыло да зубную щётку, и всё... Позвоним твоей жене. Завтра с
утра, часика в четыре, по холодку, поедем...
Ангел вскочил, как ужаленный.
— Нет, нет! Не могу.
— Не можешь? Брось...
Он увидел сверху, как смеются маленькие мужские глаза и вздрагивают толстые
плечи.
— Я и не знала, что ты так крепко привязан, — проговорила она. — Но раз такое дело...
— Что?
Она встала, тяжёлая, тучная, и хлопнула его по плечу.
— Да, да. Днём ты разгуливаешь, где хочешь, но каждый вечер бежишь домой. Да ты совсем ручной!
Он холодно взглянул на неё. Она уже нравилась ему гораздо меньше.
— От вас ничего не скроешь, баронесса. Я поднажму, и меньше чем через
два часа мы будем дома.
Ангел навсегда запомнил эту ночную поездку, запах трав, мрачный пурпур,
долго не угасавший на западе, и мохнатых мотыльков в плену автомобильных
фар. Подле него, превращённая тьмой в бесформенную чёрную глыбу,
бодрствовала баронесса. Он вёл машину осторожно, прохладный свежий воздух,
овевавший их при быстрой езде, сменялся духотой, как только они замедляли
ход на поворотах. Полагаясь на своё острое зрение и чуткую реакцию, он
невольно думал о старой женщине, чужой и грузной, неподвижно сидевшей рядом,
и испытывал временами какой-то необъяснимый страх, нервное возбуждение, в
результате чего они чуть не врезались в повозку, ехавшую без фонарей. В этот
момент большая рука легко коснулась его плеча.
— Осторожно, малыш.
Конечно, он не ожидал ни этого прикосновения, ни ласкового тона. Но одной
лишь неожиданностью невозможно было объяснить го волнение, которое они в нём
вызвали, и этот комок, этот большой орех, застрявший у него в горле.
Я
идиот, идиот
, — мысленно твердил он себе. Он поехал медленнее,
забавляясь мельканием преломлённых лучей, золотых зигзагов и павлиньих
перьев, заплясавших перед его полными слёз глазами.
Она сказала, что я крепко привязан, что я ручной. Видела бы она нас, Эдме и
меня... Сколько уже времени мы спим как брат и сестра?
Он попытался
прикинуть: недели три, может, больше?..
Самое забавное во всём этом, что
Эдме не выказывает недовольства и просыпается по утрам с улыбкой
. Он всегда
употреблял про себя слово
забавный
, когда хотел избежать слова
печальный
.
Старая супружеская пара, что же вы хотите, старая супружеская
пара... Жена и её главврач, муж и... его машина. И всё-таки старая Камилла
сказала, что я ручной. Ручной. Ручной. Чтоб я ещё раз взял с собой эту...
Он взял её с собой, ибо июль буквально сжигал Париж. Но ни Эдме, ни Ангел на
жару не жаловались. Ангел возвращался вечером, подчёркнуто вежливый,
рассеянный, с шоколадными руками и лицом. Он расхаживал голый между ванной и
будуаром Эдме.
— Вы, наверно, сегодня совсем испеклись, бедные панамцы! —
посмеивался он.
Чуть бледная и осунувшаяся, Эдме расправляла свою красивую рабскую спину и
заявляла, что совсем не устала.
— Да нет, ничего страшного, представь себе! Сегодня было не так душно,
как вчера. У меня в кабинете прохладно. И потом, мне об этом даже думать
некогда. Мой бедный двадцать второй, который так быстро шёл на поправку...
— Неужели?
— Да, да. Доктору Арно он что-то не нравится.
Она всегда решительно выдвигала имя доктора Арно, как вводят в игру ферзя.
Но Ангел не реагировал. Тогда Эдме принималась следить глазами за его
обнажённой фигурой, покрытой лёгкими отсветами голубых занавесей. Он ходил
перед ней взад и вперёд, увлекая за собой облако аромата, белый, дразнящий и
уже недоступный. Спокойная непринуждённость его наготы, великолепной,
надменной, задевала Эдме, и она, отчасти из мести, хранила неподвижность. Её
призыв к этому обнажённому телу уже не был бы теперь утробным нетерпеливым
стоном, это был бы человеческий зов спокойной подруги. Её приковывали
покрытые тонким золотым пушком руки, огненный рот под золотистыми усами, и
она смотрела на Ангела ревниво, сдержанно, кротко, как человек, влюблённый в
девственницу, недоступную ни для кого.
Они говорили про дачные места, про отъезды знакомых, обменивались бездумными
банальными фразами.
— Война почти не сказалась на Довиле, — вздыхал Ангел. —
Какая там толпа!..
— Теперь людям и поесть негде, — подхватывала Эдме. —
Преобразование гостиничного бизнеса — вот грандиозное дело!
Незадолго до праздника Четырнадцатого июля Шарлотта Пелу объявила за
завтраком об успехе
операции с одеялами
и громко посетовала на то, что Леа
досталась половина прибыли. Ангел удивлённо поднял голову.
— Так ты с ней общаешься?
Шарлотта Пелу устремила на сына влюблённый взгляд в поволоке крепкого
портвейна и воскликнула, взывая к невестке:
— Он иногда такое может сказать... Такое сказать... Прямо как
контуженный. Нет, правда, как контуженный! Мне просто страшно. Я никогда не
переставала с ней общаться, ангел мой. С какой стати?
— С какой стати? — повторила Эдме.
Он смотрел на мать и жену и находил странное удовольствие в их заботливом
тоне.
— Просто ты никогда не говорила о ней... — начал он простодушно.
— Я? — тявкнула Шарлотта. — Нет, это надо же! Эдме, вы
слышите, что он говорит? В конце концов, можно только восхититься его
чувствами к вам. Он так крепко забыл всё, что не связано с вами...
Эдме молча улыбнулась, наклонила голову и поправила двумя пальцами кружева
на вырезе платья. Этот жест привлёк внимание Ангела, и он увидел, что сквозь
тонкий жёлтый батист проступают, словно две симметричные ранки, кончики её
грудей в бледно-розовом ореоле. Он содрогнулся и понял, что это миловидное
тело, его самые сокровенные места, его правильное изящество и вся эта
женщина, близкая, неверная, независимая, не вызывают в нём ничего, кроме
стойкого отвращения.
Ну-ну! Полно!
Но это было всё равно что стегать
бесчувственную лошадь. Он вслушался в потоки гнусавых восклицаний Шарлотты:
— Только позавчера я говорила при тебе, что машину иметь, конечно,
хорошо, но по мне так лучше такси, да-да, такси, чем допотопный
рено
Леа,
а вчера — даже не позавчера, а вчера, — когда речь зашла о Леа, я
сказала, что, если уж держать одинокой женщине в услужении мужчину, так
имеет смысл взять красивого... А Камилла? Она на днях сетовала при тебе, что
послала Леа второй бочонок
Кар-де-Шом
, вместо того чтобы оставить его
себе... Прими от меня похвалу твоей супружеской верности, ангел мой, но
одновременно и упрёк в неблагодарности. Леа не заслужила такого отношения с
твоей стороны. Эдме будет первая, кто это скажет!
— Вторая, — уточнила Эдме.
— Я ничего не слышал, — сказал Ангел.
Он поглощал крепкие розоватые июльские вишни и сквозь щель под опущенной
шторой стрелял косточками по воробьям в саду, так обильно политом, что от
него поднимался пар, как от горячего источника. Эдме сидела неподвижно, и в
ушах её звучали последние слова Ангела:
Я ничего не слышал
. Он, конечно,
не лгал, и всё-таки его развязность, нарочитое мальчишество, когда он,
сжимая двумя пальцами вишнёвые косточки и прикрыв один глаз, целился ими в
воробьёв, о многом говорили ей.
О чём же он думал, когда ничего не слышал?
До войны она заподозрила бы, что тут замешана женщина. Месяц назад, сразу
после сцены у зеркала, она ожидала мести, какой-нибудь жестокой дикарской
выходки, ядовитых слов, брошенных в лицо. Но нет... ничего не произошло...
Спокойный, безмятежный, он вёл по-прежнему кочевую жизнь, замкнутый в своей
свободе, как узник в застенке, и аскетичный, как зверек, привезённый от
антиподов, который даже не ищет себе самку в нашем полушарии.
Болен?..
Он хорошо спал, ел в своё удовольствие — то есть немного,
подозрительно обнюхивая мясные блюда и предпочитая фрукты и яйца. Никакой
нервный тик не нарушал гармонии его красивого лица, и пил он больше воды,
чем шампанского.
Нет, он не болен. И всё-таки... с ним что-то не так. Что-
то, что я наверняка разгадала бы, если бы по-прежнему была в него влюблена.
Но...
Она снова поправила кружева на вырезе, вдохнула ароматный жар,
поднимавшийся от её груди, и, склонив голову, увидела сквозь ткань платья
две одинаковые лиловато-розовые медальки. Она вспыхнула от сладострастного
предчувствия и мысленно посулила этот аромат, эти розовые тени рыжеволосому
человеку, расторопному и снисходительному, с которым ей предстояло
встретиться через час.
Они каждый день при мне говорили о Леа, и я не слышал. Значит, я её забыл?
Значит, забыл. Но что такое забыть? Когда я думаю о Леа, я ясно вижу её,
вспоминаю её голос, духи, которыми она душилась, втирая их в кожу длинными
мокрыми пальцами...
Он втянул носом воздух, подняв губы к носу с выражением
плотоядного удовольствия.
— Фред, ты состроил чудовищную гримасу, точь-в-точь как та лиса,
которую Анго поймал в окопах...
Это был наименее трудный момент их дня — время после завтрака. Взбодрённые
душем, они с благодарностью слушали шум ливня, который неожиданно хлынул на
три месяца раньше своего срока и, притворяясь осенним, срывал листья с
деревьев и гнул к земле петуньи. Сегодня они не утруждали себя поисками
оправданий для своего упрямого нежелания покинуть город на лето. Накануне
Шарлотта Пелу дала этому исчерпывающее объяснение. Она провозгласила:
Просто у нас порода такая, парижская! Чистая, без примесей! Зато мы по-
настоящему насладились первым парижским послевоенным летом — мы да
консьержи
.
— Фред, ты что, влюбился в этот костюм? Ты же его не снимаешь! У него
уже несвежий вид.
Ангел поднял руку, как бы прося не шуметь и не отвлекать его внимания,
сосредоточенного в эту минуту на сугубо умственной работе.
Всё-таки интересно, забыл я её или нет? Но что такое забыть? За тот год,
что мы с ней не виделись...
Его вдруг словно что-то ударило, он как будто
проснулся и понял, что его память напрочь отринула войну. Он подсчитал годы
и на миг онемел от изумления.
— Фред, неужели я никогда не добьюсь от тебя, чтобы ты оставлял бритву
в ванной, а не приносил её сюда?
Ангел нехотя обернулся. Он был почти голый, и его влажное тело местами
серебрилось от налипшего талька.
— Что-что?
В голосе, доносившемся будто издалека, послышался смех.
— Фред, ты похож на пирог, с которого осыпалась пудра! Довольно бледный
пирог... В будущем году мы будем умнее. Купим загородный дом...
— Ты хочешь загородный дом?
— Да. Не сию минуту, конечно...
Закалывая волосы, она указала кивком головы на завесу дождя, лившего без
ветра, без грома, сплошной серой стеной.
— В будущем году... Почему бы нет?
— Мысль хорошая. Очень хорошая.
Он говорил, чтобы отделаться от неё, вежливо отделаться и сосредоточиться на
своём удивлении.
Мне казалось, что мы не виделись всего год. Я упустил из
виду войну. Выходит, прошло — один, два, три, четыре, пять — пять лет, как
мы не виделись. Один, два, три, четыре... Значит, я всё-таки забыл её? Нет,
потому что они при мне говорили о ней, а я ни разу не подскочил и не
вскрикнул: "Как же, как же! Леа! Как она там?" Пять лет... А сколько ей было
в четырнадцатом?
Он снова принялся считать и упёрся в немыслимую цифру.
Получается, что ей
сейчас около шестидесяти... Какой бред!..
— Главное, — продолжала Эдме, — это правильно решить, где
покупать. Изумительные места в...
— Нормандии, — машинально подхватил Ангел.
— Да, в Нормандии... Ты хорошо знаешь Нормандию?
— Нет... В общем, нет... Там много зелени. Липы... озёра...
Он прикрыл глаза, словно у него закружилась голова.
— А где? В какой части Нормандии?
— Озёра, сливки, клубника и павлины...
— Вот видишь, сколько ты всего знаешь! Райские края! А что ещё там
есть?
Казалось, он читает свои ответы, склонясь над круглым зеркалом, перед
которым обычно проверял по утрам, чисто ли он выбрит. Он продолжал,
безвольно и неуверенно:
— Павлины... Луна на паркете и большой-большой красный ковёр в аллее...
Не договорив, он слегка качнулся и соскользнул на ковёр. Край кровати
задержал его падение, и он уронил на смятые простыни бесчувственное лицо,
которому бледность в сочетании с загаром придавала зеленоватый оттенок
слоновой кости.
Почти в ту же секунду, не вскрикнув, Эдме очутилась рядом с ним на полу,
подхватила отяжелевшую голову, поднесла к обескровленному лицу открытый
флакон, но слабеющие руки оттолкнули её:
— Оставь меня... Ты же видишь, я умираю.
Однако он не умирал, и рука его, которую держала Эдме, оставалась тёплой. Он
пробормотал это едва слышно, с торжественностью и упоением юных самоубийц,
которые искали смерти и избежали её.
Губы его чуть приоткрылись над сверкающими зубами, и он задышал ровнее. Но
оживать окончательно не спешил. Он хотел укрыться за опущенными ресницами в
плоской зелёной местности, о которой говорил в момент обморока, в краю, где
так много клубники, пчёл и белых кувшинок в окаймлённых тёплым камнем
водоёмах... Силы уже вернулись к нему, но он всё ещё не поднимал век, думая
про себя:
Если я открою глаза, Эдме увидит в них всё, что вижу я...
Жена по-прежнему стояла на одном колене, склонившись над ним. Она была
сосредоточенна, действовала профессионально и толково. Свободной рукой она
дотянулась до газеты и принялась обмахивать его запрокинутое лицо. Она
шептала ничего не значащие, но нужные фразы:
— Это от перемены погоды... Расслабься... Нет-нет, не вставай. Подожди,
я подложу тебе подушку...
Он приподнялся, улыбнулся, благодарно сжал ей руку. Во рту у него пересохло,
хотелось лимона, чего-то кислого. Телефонный звонок отвлёк Эдме.
— Да... Да... Что? Я знаю, что уже десять! Да. Что? По её отрывистым,
властным ответам Ангел понял, что звонят из госпиталя.
— Да, разумеется, я приеду. Что? Через...
Эдме бросила быстрый оценивающий взгляд на воскресшего Ангела.
— Через двадцать пять минут. Спасибо. До встречи.
Она распахнула настежь балконную дверь, и несколько капель мерного дождя
залетели в комнату, принеся с собой речной запах прели.
— Фред, тебе лучше? Что с тобой было? Сердце в порядке? У тебя,
наверно, не хватает фосфора в организме. Вот результат нашего дурацкого
лета. Но, что ты хочешь...
Она взглянула украдкой на телефон, словно на свидетеля.
Ангел без видимого усилия встал на ноги.
— Беги, крошка. А то опоздаешь. Со мной уже всё нормально.
— Дать тебе слабого грогу? Или чашку горячего чаю?
— Не беспокойся... Ты очень добра. Да, пожалуй, чаю. Попроси, чтоб мне
принесли, когда будешь уходить.
Через пять минут она ушла, окинув его взглядом, исполненным, как ей
казалось, одного лишь участия, но на самом деле тщетно искавшим правду,
объяснение необъяснимым вещам. Хлопнула дверь, и этот звук словно освободил
Ангела от пут, он потянулся, почувствовал внутри лёгкость, холод и пустоту.
Он быстро шагнул к окну и увидел, как жена идёт через палисадник, пригнув
голову под дождём.
У неё спина грешницы, — заключил он, — у неё
всегда была спина грешницы. Спереди это весьма благопристойная особа. Но
спина выдаёт её. Она потеряла целых полчаса из-за моего обморока. Однако
вернёмся к нашим баранам, как выразилась бы моя матушка. Когда я женился,
Леа был пятьдесят один год — и это самое малое, как утверждает госпожа Пелу.
Значит, сейчас ей должно быть пятьдесят восемь, а то и все шестьдесят...
Столько же, сколько генералу Курба? Не может быть!.. Смех, да и только!
Он попытался представить себе шестидесятилетнюю Леа с седыми закрученными
усами генерала Курба, с его морщинистыми щеками и походкой довоенной
извозчичьей лошади.
А самое забавное...
Неожиданное появление госпожи Пелу застало Ангела за этими сопоставлениями,
бледного, неподвижно созерцающего залитый дождём сад, с потухшей сигаретой
во рту.
— Что-то вы сегодня рано встали, дорогая матушка, — сказал он.
— А ты, по-моему, встал с левой ноги, — отвечала она.
— Это вам кажется. Надеюсь, для вашей неугомонности имеются, по крайней
мере, смягчающие обстоятельства?
Она возвела глаза к потолку и пожала плечами. Её мальчишеская спортивная
каскетка прикрывала козырьком лоб.
— Бедный малыш, — вздохнула она, — если б ты знал, что я
затеяла... Какое грандиозное предприятие...
Ангел внимательно разглядывал на лице матери глубокие складки, обрамлявшие в
виде кавычек её рот, дряблую волну второго подбородка, которая то отступала,
то набегала вновь на воротник непромокаемого пальто. Он мысленно взвешивал
дрожащие мешки под нижними веками и повторял про себя:
Пятьдесят восемь...
Шестьдесят...
— Ты знаешь, какому делу я сейчас посвящаю себя целиком?
Выдержав паузу, она ещё шире открыла свои огромные глаза, подведённые чёрным
карандашом.
— Я решила возродить термы в Пасси. Термы в Пасси! Тебе, конечно, это
ничего не говорит. Там по-прежнему есть источники, совсем рядом, под улицей
Рейнуар. Они дремлют, надо их только пробудить. Очень сильные целебные
источники. Если мы сумеем взяться за дело как следует, это будет крах
Юриажа, полное разорение Мон-Дора, но пока это ещё мечты! Я уже заручилась
поддержкой двадцати семи швейцарских врачей. Муниципальный совет Парижа,
обработанный Эдме и мной... Кстати, я по этому поводу и приехала и
разминулась с твоей женой на пять минут... Что с тобой? Ты меня не слушаешь?
Он тщетно пытался раскурить отсыревшую сиг
...Закладка в соц.сетях
