Жанр: Любовные романы
Конец Ангела
...арету. Потом сдался, швырнул её на
балкон, где крупные капли дождя прыгали, как саранча, и серьёзно взглянул на
мать.
— Слушаю, — сказал он. — И даже знаю заранее, что вы скажете
дальше. Знаю я все ваши дела. Они называются махинации, спекуляции, взятки,
учредительские паи, американские одеяла, сушёные бобы и тому подобное... Что
я, по-вашему, глухой, слепой? Вы обе противные и гадкие. Но я на вас не
сержусь.
Он замолчал, сел и принялся по привычке потирать два маленьких одинаковых
шрама над правой грудью. Он смотрел на листья за окном, по которым хлестал
дождь, и на его спокойном лице боролись усталость и молодость: усталость
проступала во впалых щеках, в тёмных кругах под глазами, молодость
оставалась непобеждённой в восхитительном изгибе упругих губ, в крыльях носа
над пушистыми усами, в буйной чёрной шевелюре.
— Что ж, — произнесла наконец Шарлотта Пелу, — очень приятно!
Мораль гнездится где только возможно. Я произвела на свет блюстителя
нравственности. Он не пошевелился и не сказал ни слова.
— С каких же высот ты судишь этот бедный прошивший мир? Уж не с высоты
ли собственной честности?
Затянутая, как воин, в кожаное пальто, она была верна себе и готова к бою.
Но Ангел, казалось, навсегда покончил с боями.
— Честности?.. Возможно. Если бы я подыскивал слово сам, я бы так не
выразился. Это ваше слово. Хорошо, пусть будет честность.
Шарлотта не ответила, решив отложить наступление. Она вдруг заметила, что
сын её выглядит как-то необычно. Он сидел расставив ноги, упираясь локтями в
колени и крепко скрестив руки. Взгляд его был по-прежнему устремлён на
прибитый дождём сад. Через некоторое время он вздохнул и сказал, не
поворачивая головы:
— По-вашему, это жизнь?
Она не преминула спросить:
— Какая жизнь?
Он разогнул и опустил одну руку.
— Моя. Ваша. Всё это. Всё, что происходит.
Госпожа Пелу на миг растерялась, потом, после минутного колебания, сбросила
кожаное пальто, закурила сигарету и села.
— Тебе скучно?
Непривычная нежность в её голосе, ставшем вдруг ангельским и заботливым,
подкупила его, и он заговорил естественно, почти доверчиво.
— Скучно? Нет, мне не скучно. С чего бы мне скучать? Я просто
немного... как бы это сказать... озабочен, вот и всё.
— Что тебя заботит?
— Всё. Я сам и даже вы.
— Ты меня удивляешь.
— Я сам удивляюсь... эти типы... весь этот год... эта мирная жизнь...
Он встряхнул руками, как будто они были липкие или к ним пристал волос.
— Ты говоришь так, как раньше говорили
эта война
. Она положила ему
руку на плечо и понимающе понизила тон:
— Что с тобой?
Он не мог вынести этого доверительного жеста, вскочил и заметался по
комнате.
— Со мной то, что все кругом подонки. Нет, — взмолился он, заметив
на лице матери жеманное высокомерие, — оставьте это! Нет,
присутствующие не исключаются. Нет, я не считаю, что мы переживаем
прекрасную эпоху, какую-то там зарю или возрождение. Нет, я не сержусь на
вас, я не стал любить вас меньше, у меня не болит печень. Но, по-моему, я
дошёл до предела.
Он, хрустя пальцами, зашагал по комнате, подышал тяжеловатой сыростью брызг
от стучавшего по балкону дождя. Шарлотта Пелу сбросила шапочку и красные
перчатки в надежде настроить сына на более спокойный лад.
— Объяснись, малыш. Мы ведь с тобой одни.
Она пригладила на затылке рыжие старческие волосы, подстриженные
под
мальчишку
. Бежевое платье обтягивало её, как чехол обтягивает бочонок.
Женщина... Она ведь была женщиной... Пятьдесят восемь... шестьдесят...
—
думал Ангел. Она с материнским кокетством устремила на него свои бархатные
глаза, чью женскую власть он давно успел позабыть. Он вдруг почуял опасность
в этом манящем взгляде, увидел всю трудность объяснения, на которое мать
пыталась вызвать его. Но он чувствовал себя безвольным и опустошённым, у
него не было сил устоять против того, чего ему так не хватало. Подхлестнула
его и возможность причинить боль.
— Да, — ответил он как бы самому себе. — У вас одеяла,
макароны, ордена Почётного легиона. Вас забавляют заседания палаты депутатов
и несчастный случай с юным Ленуаром. Вы увлекаетесь мадам Кайо и термами в
Пасси. У Эдме есть эта богадельня и главный врач. Десмон шурует с
дансингами, винами и девочками. Филипеско ворует американские сигары,
предназначенные для госпиталей, и перепродаёт их в ночных заведениях. Жан де
Тузак ворочает ценными бумагами — этим всё сказано... Ну и шайка!..
Словом...
— Ты забыл Ландрю, — съязвила Шарлотта.
Он искоса стрельнул в неё лукавым взглядом, посылая ей безмолвный комплимент
за злой юмор, молодивший увядшую воительницу.
— Ландрю не в счёт, это дело пахнет довоенными временами. Это
нормально. Но всё остальное... В общем... Короче говоря, все кругом —
мерзавцы, и... мне это не нравится. Вот и всё.
— Сказано и вправду коротко, но неясно, — помолчав, отозвалась
Шарлотта. — Ты неплохо нас разделал. Заметь, я вовсе не говорю, что ты
не прав. У моих недостатков есть свои достоинства, и меня ничем не
испугаешь. Только я так и не поняла, какой вывод из всего этого.
Ангел смущённо покачивался взад и вперёд в кресле. Он сдвинул брови и
наморщил лоб, словно силился удержать шляпу, которую срывает ветер.
— Какой вывод?.. Сам не знаю. Мне хочется, чтобы люди не были
мерзавцами, то есть чтобы были не только мерзавцы... Или я хотел бы просто
не замечать этого.
Он говорил застенчиво и так старался совладать со своим смущением, что
Шарлотту это развеселило.
— А почему ты вдруг стал это замечать?
— Вот именно... Вот именно, почему?
Он простодушно улыбнулся ей, и она заметила, как старит её сына улыбка.
Ему
надо всё время рассказывать о каких-нибудь несчастьях, — подумала
она, — или выводить из себя. Весёлость ему не идёт
. Выпуская изо рта
дым, она обронила фразу тоже якобы простодушную:
— А ведь раньше ты этого не замечал.
Он резко вскинул голову:
— Когда это
раньше
?
— Ну, до войны.
— Ах, до войны... — протянул он разочарованно. — До войны —
конечно... Но до войны я смотрел на всё другими глазами.
— Почему?
На этот простой вопрос у него ответа не было.
— Я же говорю, — усмехнулась Шарлотта, — что ты стал честным.
— А вам не приходит в голову, что я им попросту остался?
— Нет, нет. Не будем заблуждаться!
Щёки у неё раскраснелись, она спорила с неистовством прорицательницы.
— Твой образ жизни до войны — я встаю сейчас на точку зрения людей
ограниченных, которые не умеют смотреть на вещи широко, пойми меня
правильно, — этот образ жизни имеет своё название!
— Если угодно, — согласился Ангел. — Ну и что?
— А то, что это влечёт за собой... некий определённый взгляд на вещи.
Ты воспринимал жизнь с точки зрения альфонса.
— Очень может быть, — равнодушно проговорил Ангел. — Дальше
что? По-вашему, это дурно?
— Конечно, нет, — с детской непосредственностью запротестовала
Шарлотта. — Но ведь всему своё время.
— Да...
Он глубоко вздохнул, глядя на небо, серое от туч и дождя.
— Время быть молодым и время делаться старше. Время быть счастливым...
Думаете, своим умом я бы до этого не дошёл?
Она вдруг разволновалась, заходила по комнате, тучная и подвижная, с
обтянутым круглым задом, как разжиревшая собачонка, потом вернулась и
решительно остановилась перед сыном.
— Ну вот что, милый мой, боюсь, ты близок к тому, чтобы сделать какую-
нибудь глупость.
— Какую?
— О, выбор не так уж велик. Монастырь. Необитаемый остров. Любовь.
Ангел удивлённо улыбнулся.
— Любовь... Вы хотите сказать... Любовь с...
Он кивнул в сторону будуара Эдме, и в глазах у Шарлотты сверкнули искорки.
— При чём тут она?
Он засмеялся и снова стал грубым, инстинктивно переходя к самообороне.
— Ещё немного, и вы преподнесёте мне американку. Она театрально
содрогнулась и начала оправдываться.
— Американку? Ещё не хватало! Почему бы тогда не каучуковую женщину для
моряков?
Он кивком поддержал это шовинистическое высокомерие профессионалки. Ему было
известно с детства, что ни одна француженка не опустится до связи с
иностранцем, если только она его не эксплуатирует или он её не разоряет. Он
помнил весь набор обидных прозвищ, которыми награждает в Париже куртизанка-
француженка попавшую в полусвет иностранку. Но он отверг идею Шарлотты, даже
не улыбнувшись, и та только развела своими короткими ручками и выпятила
губу, как врач, признающийся в собственном бессилии.
— Я не предлагаю тебе работать... — робко заикнулась она.
Ангел передёрнул плечами, отметая докучливый совет.
— Работать... — повторил он. — Работать — значит иметь дело с
этими типами... Ведь человек не может работать в одиночку, разве что
рисовать открытки или шить на дому... Милая матушка, вы никак не поймёте,
что женщины вызывают у меня ничуть не меньшее отвращение, чем мужчины.
Попросту говоря, с ними я тоже больше не могу иметь дела, — храбро
закончил он.
— О Господи! — простонала Шарлотта.
Она стиснула руки, словно перед ней упала на скаку лошадь, но сын
повелительным жестом приказал ей молчать, и она не могла не восхититься
мужской властностью этого молодого красавца, только что признавшегося ей в
своей необъяснимой несостоятельности.
— Ангел!.. Мальчик мой!..
Он посмотрел на неё мягким пустым взглядом, в котором таилась мольба.
Она устремила взор в эти большие глаза, казавшиеся, быть может, благодаря
незамутнённым белкам, длинным ресницам и скрытому волнению чуть более
блестящими, чем на самом деле. Ей хотелось проникнуть сквозь эти прекрасные
бреши в глубь неведомого ей сердца, которое когда-то забилось рядом с её
собственным. Ангел не противился и, казалось, даже наслаждался этим
гипнотическим вторжением. Шарлотте приходилось прежде видеть сына больным,
раздражённым, неискренним. Но она никогда ещё не видела его несчастным. Это
привело её в состояние странной экзальтации, своеобразного опьянения,
которое бросает женщину к ногам мужчины, когда она мечтает превратить
одержимого отчаянием незнакомца в незнакомца укрощённого, стать выше его,
заставив его забыть своё отчаяние.
— Послушай, Ангел, — еле слышно пролепетала она. —
Послушай... Тебе нужно... Подожди, дай мне хотя бы договорить...
Он яростно замотал головой, Шарлотта отступилась. Прервав их долгий обмен
взглядами, она взяла пальто, надела кожаную шапочку и направилась к выходу.
Но, проходя мимо столика с телефоном, остановилась и небрежно сняла трубку.
— Ты позволишь?
Он кивнул, и она загнусавила, как кларнет:
— Алло... алло... алло... Пасси, двадцать девять — двадцать девять. Да,
два раза двадцать девять, барышня. Алло... Это ты, Леа? Ну конечно, это я.
Что за погода!.. И не говори! Да, прекрасно. Все здоровы. Что ты сегодня
делаешь? Никуда не выходишь? О, это вполне в твоём духе, ты же у нас
сибаритка! А я, знаешь, себе больше не принадлежу... Да нет, что ты, это всё
в прошлом, у меня совсем другие дела. Грандиозное предприятие!.. Нет, нет,
не по телефону!.. Ты весь день дома? Прекрасно. Это очень удобно. Спасибо.
До свидания, дорогая!
Она повесила трубку, Ангел видел только её круглую спину. Не оборачиваясь,
она пошла к двери, выдыхая по пути клубы дыма, и наконец исчезла вместе с
голубым облаком, как волшебник, сделавший своё дело.
Он неторопливо поднялся на второй этаж в квартиру Леа. Улица Рейнуар в шесть
часов вечера, после дождя, звенела птичьим щебетом и детскими криками, как
сад пансиона. Вестибюль с массивными зеркалами, сверкающую лестницу, голубой
ковёр и лифт, пестрящий красным лаком и позолотой, как восточный паланкин,
Ангел окинул холодным взглядом, исключавшим даже удивление. На площадке у
него возникло обманчивое ощущение покоя: его словно отпустила боль, как
пациента перед дверью дантиста. Он чуть не повернул назад, но мысль о том,
что придётся, возможно, сюда вернуться, ему не понравилась, и он решительно
позвонил. Ему не спеша открыла молодая брюнетка в наколке из тонкого льна на
подстриженных волосах, и при виде незнакомого лица Ангел потерял последнюю
надежду испытать волнение.
— Госпожа дома?
Служанка с восхищением уставилась на него.
— Не знаю, сударь, — ответила она нерешительно. — Вас ждут?
— Разумеется, — отрезал он с былой надменностью. Она оставила его
в прихожей и ушла.
Он быстро огляделся ещё не привыкшими к темноте глазами и принюхался.
Никакими тонкими духами здесь не пахло, в электрической курильнице
потрескивала какая-то заурядная смола. Ангел приуныл, как человек, который
ошибся дверью. Но тут громкий глубокий смех в чистой нисходящей гамме
приглушённо зазвучал за портьерой, обрушив на незваного гостя шквал
воспоминаний.
— Не угодно ли, сударь, пройти в гостиную...
Он последовал за белой наколкой, твердя про себя:
Леа не одна... Она
смеётся... Она не одна... Только бы там не оказалось моей матери...
Его
встретил в дверях розоватый свет, и он замер у порога, ожидая, когда перед
ним наконец снова откроется мир, возвещённый этой зарёй.
У секретера, спиной к нему, сидела женщина и что-то писала. Ангел увидел
широкую спину и мясистую складку на затылке под густыми седыми волосами,
подстриженными, как у его матери.
Чёрт, она не одна. Кто же это может быть?
— Напиши мне заодно адрес, Леа, и фамилию массажиста. Я вечно путаю
фамилии, — произнёс незнакомый голос.
Голос принадлежал женщине в чёрном, сидевшей в кресле, и Ангела охватило
неясное предчувствие:
А где же тогда... Леа?
Женщина с седыми волосами обернулась, и Ангелу прямо в лицо ударил свет её
голубых глаз.
— Боже мой, малыш, это ты?
Он подошёл словно во сне, поцеловал руку.
— Княгиня Шенягина, господин Фредерик Пелу.
Ангел поцеловал ещё одну руку, сел.
— Это твой..? — указывая на него, спросила дама в чёрном так
бесцеремонно, словно он был глухой.
Громкий чистый смех зазвучал снова, и Ангел непроизвольно начал искать
источник этого смеха где угодно, только не в груди оказавшейся перед ним
седой женщины.
— Нет, нет! Вернее, уже нет! Помилуй, Валерия, что ты вообразила?
Она не стала безобразной, но как-то расплылась, отяжелела. Руки, пухлые, как
ляжки, не лежали свободно вдоль тела, а оттопыривались у подмышек за счёт
жировых наростов. Гладкая юбка и длинный унылый жакет, из-под которого
виднелась блузка с жабо, говорили об отказе от женственности, о естественном
умирании женского начала и своеобразном бесполом достоинстве.
Леа стояла между Ангелом и окном, и её массивный, почти квадратный силуэт
поначалу не привёл его в отчаяние. Когда же она повернулась и пошла к
креслу, чтобы сесть, он увидел её лицо и начал мысленно заклинать её, как
стал бы заклинать сумасшедшего с ножом в руке. Кожа её была красной, почти
багровой — Леа теперь пренебрегала пудрой и смеялась полным золота ртом. В
общем, это была здоровая пожилая женщина, с отвислыми щеками и двойным
подбородком, достаточно сильная, чтобы носить своё грузное тело, не
нуждавшаяся ни в чьей поддержке и ничем не стеснённая.
— Что с тобой стряслось, малыш? Ты, кажется, не слишком хорошо
выглядишь.
Она протянула Ангелу пачку сигарет, улыбаясь ему сузившимися голубыми
глазами, и он пришёл в ужас от её стариковской простоты и благодушия. Она
называла его
малыш
, и он отводил глаза, как будто в этом было что-то
неприличное. Но он принуждал себя к терпению с неясной надеждой, что сквозь
этот новый образ вот-вот, сияя, проступит прежний.
Обе женщины спокойно рассматривали его, не скупясь на проявления
доброжелательности и любопытства.
— Он слегка напоминает Эрнандеса, — сказала Валерия Шенягина.
— Разве? Я не нахожу, — возразила Леа. — Может быть, лет
десять назад... да и то вряд ли. У Эрнандеса челюсть сильнее выдавалась
вперёд.
— Кто это? — с усилием спросил Ангел.
— Один перуанец, который разбился на машине полгода назад, —
отвечала Леа. — Он был с Максимильенной. Она страшно горевала.
— И тем не менее утешилась, — сказала Шенягина.
— Как и все, — сказала Леа. — Или, по-твоему, она должна была
умереть от горя?
Она снова засмеялась, и её весёлые голубые глаза исчезли, утонув в
расплывшихся щеках. Ангел повернулся к даме в чёрном, крепкой заурядной
брюнетке, похожей на кошку, как тысячи и тысячи южанок, и так безукоризненно
одетой по всем правилам хорошего тона, что это казалось маскарадом. На ней
была униформа иностранных княгинь и гувернанток, долгое время остававшаяся
неизменной: чёрный строгий костюм посредственного покроя, зауженный в
проймах, и белая блузка очень тонкого батиста, чуть тесноватая в груди.
Перламутровые пуговицы, пресловутое колье, стоячий воротничок на косточках
из китового уса — всё в ней было, как и её фамилия, княжеским. Вполне по-
княжески она носила среднего качества чулки, удобные уличные туфли и дорогие
перчатки с чёрно-белой вышивкой.
Валерия разглядывала Ангела, как мебель, пристально и без стеснения. Она
продолжала громко настаивать на своём сравнении:
— Нет, уверяю тебя, что-то общее с Эрнандесом в нём есть. Впрочем,
послушать Максимильенну, так выходит, что никакого Эрнандеса вообще никогда
не существовало, ведь теперь при ней имеется её знаменитый Америго. Так-то
оно так. И однако! Видела я этого Америго. Я только что из Довиля. И видела
их там вдвоём.
— Правда? Расскажи!
Леа села, заполнив всё кресло. У неё появилась новая манера вскидывать
голову, чтобы отбросить назад густые седые волосы, и при каждом таком
движении Ангел видел, как пляшет её второй подбородок, делающий её похожей
на Людовика XVI. Она с подчёркнутым вниманием слушала Валерию, но Ангел
несколько раз замечал, как суженный голубой глаз скользил в сторону, ловя
взгляд нежданного посетителя.
— Ну вот, — рассказывала Валерия. — Она спрятала его где-то
на вилле, у чёрта на куличках, далеко от Довиля. Но Америго, как вы сами
понимаете, сударь, это не понравилось, и он начал устраивать Максимильенне
сцены. Она разозлилась и сказала:
Ах так? Ты хочешь, чтобы тебя видели? Что
ж, пожалуйста!
Она позвонила и заказала столик в
Нормандии
на ближайший
вечер. Через час про это уже знали все, и я, конечно, тоже заказала столик
для нас с Бек д'Амбез и с Заитой. Нам не терпелось увидеть наконец это чудо-
юдо. Ровно в девять появляется Максимильенна, вся в белом и в жемчугах, и
этот её Америго... Ах, милочка, какое жестокое разочарование! Он, конечно,
высокий — это верно, пожалуй, даже чересчур. Ты ведь знаешь моё мнение об
очень высоких мужчинах — я по сей день жду, когда мне покажут хоть одного,
одного-единственного высокого мужчину с хорошей фигурой. Глаза — да, тут
возразить нечего. Но ниже, вот с этого места, уже что-то не то: щёки
чересчур круглые, немножко глупенькие, уши низковато посажены... Словом,
разочарование!.. И к тому же спина деревянная.
— Не преувеличивай, — сказала Леа. — Щёки — что щёки? Это
пустяки. Зато повыше, вот здесь, — брови, глаза, переносица — это всё
действительно красиво, благородно! Насчёт подбородка спорить не буду, он
быстро расплывётся. И ступни слишком маленькие, для такого верзилы это
просто смехотворно.
— Тут я с тобой не согласна. Но я разглядела, что верхняя часть ноги от
бедра до колена у него слишком длинная по сравнению с нижней.
Они не спеша обсуждали, взвешивали, расчленяли тушу роскошного животного.
Специалистки по мясному животноводству, — подумал Ангел. — Они бы
очень пригодились в интендантской службе
.
— По части пропорций, — продолжала Леа, — никто в целом свете
никогда не сравнится с Ангелом... Видишь, ты пришёл как раз вовремя.
Покрасней хотя бы! Ты, конечно, не помнишь, Валерия, какой был Ангел всего
лет шесть-семь тому назад...
— Почему же, прекрасно помню. И господин Пелу не так уж, в сущности, и
изменился... Ты им очень гордилась!
— Нет, — сказала Леа.
— Не гордилась?
— Нет, — спокойно повторила Леа. — Я его любила. Она
повернулась всем своим тяжеловесным телом к Ангелу и посмотрела на него
весёлым открытым взглядом, в котором не было никакой задней мысли.
— Я тебя правда любила. Очень любила.
Он опустил глаза, поглупев от стыда перед этими женщинами, из которых более
толстая безмятежно сообщала другой о том, что они были любовниками. Но в то
же время звук её голоса, чувственного, низкого, почти мужского, подвергал
его память нестерпимой пытке.
— Видишь, Валерия, какой у мужчин бывает дурацкий вид, когда им
напоминают о былой любви.
Глупенький, я-то вспоминаю об этом без всякого смущения. Я очень люблю своё
прошлое. И настоящее тоже. Не стыжусь того, что у меня было, и не жалею о
том, чего больше нет. Я не права, малыш?
Он вскрикнул, как человек, которому наступили на ногу:
— Нет, нет, что ты! Напротив!
— Как это мило, что вы остались добрыми друзьями, — сказала
Валерия.
Он думал, Леа сейчас объяснит, что он переступил её порог впервые за пять
лет, но она лишь добродушно рассмеялась и с заговорщическим видом подмигнула
ему. Ангел занервничал, ему хотелось возразить, только он не знал как,
хотелось громко крикнуть, что он вовсе не ищет дружбы этой необъятной
женщины с причёской старого виолончелиста и что если бы он знал, то никогда
не пришёл бы в её квартиру, не перешагнул порога, не ступил на ковёр и не
рухнул в это глубокое кресло с пуховой подушкой, в котором он теперь лежал
обессиленный и немой...
— Ну что ж, я пошла, — сказала Валерия. — Не хочу дожидаться,
пока в метро начнётся столпотворение.
Она встала, выступив навстречу яркому свету, милосердному к её римским
чертам, так крепко сработанным, что близость седьмого десятка почти не
сказывалась на этом лице с напудренными старомодной белой пудрой щеками и с
очень тёмной маслянистой помадой на губах.
— Ты домой?
— Конечно. А то моя маленькая злючка скучает одна.
— Ты по-прежнему довольна своей новой квартирой?
— Мечта! Особенно с тех пор, как я сделала решётки на окнах. Я ещё
поставила стальную сетку на форточку в буфетной, про которую сначала забыла.
Плюс двойная электрическая сигнализация и сирены... Уф! Наконец-то я могу
вздохнуть спокойно.
— А твой особняк?
— Заколочен. Продаётся. А картины из галереи отданы на хранение. Мой
бельэтаж — это просто чудо, и всего за восемнадцать тысяч. Главное, передо
мной больше не маячат эти бандитские рожи. Помнишь моих лакеев? Меня до сих
пор в дрожь бросает.
— По-моему, ты чересчур впечатлительна.
— Надо самой это пережить, чтобы судить, дорогая моя. Сударь, рада
была... Леа, не провожай меня.
Она одарила их обоих бархатным азиатским взглядом и удалилась. Ангел видел,
как она прошла через прихожую, открыла дверь, но не решился последовать сё
примеру. Он сидел неподвижно, совершенно уничтоженный беседой этих двух
женщин, которые говорили о нём в прошедшем времени, как о покойнике. Но тут,
весело смеясь, вернулась Леа.
— Княгиня Шенягина! Шестьдесят миллионов! К тому же вдова! И она ещё
недовольна! Так отравлять себе жизнь — это уметь надо!
Она хлопнула себя по ляжке, как по крупу лошади.
— А в чём дело?
— Она боится. Боится сама не зная чего. И не умеет пользоваться
деньгами. Покойный князь завещал ей всё своё состояние. Но, кажется, ей было
бы легче, если бы он оставил её без гроша. Ты слышал, что она несёт?
Леа опустилась в кресло, и Ангел возненавидел подушки, испустившие мягкий
вздох под её внушительным седалищем. Она провела пальцем по желобку резного
подлокотника, сдула пыль и помрачнела.
— Теперь всё не то, что прежде, даже прислуга уж
...Закладка в соц.сетях
