Жанр: Любовные романы
Чистое и порочное
...онял?
Я разъясняла ему замечательный план своей пьесы, двадцать раз повторив имя
Дон Жуан
, звучность, страстность и признанное волшебство которого
соответствовали образу Эдуара де Макса, хотя он об этом не подозревал.
Я смотрела на его рот с тонкими губами; его глаза, притаившиеся под гротом
бровей, мерцали жёлто-синим огнём, подобно тритонам, живущим в воде; его
непокорные волосы вздрагивали, когда он поводил плечами, и рука постепенно
ложилась на воображаемую гарду шпаги...
— Видишь ли, Дон Жуан, которому за пятьдесят... В антракте генеральной
репетиции в театре Мариньи холодная весна безжалостно ослепила нас в саду
резким светом своей зелени. Именно тогда я в последний раз посулила де
Максу, что сделаю из него Дон Жуана—женоненавистника.
Поторопись
, —
ответил он. Он был проворней меня и навеки спустился в зыбкий мир
второстепенных персонажей, с которыми я не успела его свести. Я уже решила,
что вокруг него, Дон Жуана зрелой поры, будут виться, как положено,
многочисленные, большей частью юные женщины, а он будет их ненавидеть. Я
рассчитывала взять за образец одного из знакомых мужчин, сохранявших ещё
некоторую живость.
Что касается другого моего приятеля, я долго не могла разглядеть в нём
бывшего Дон Жуана, ибо он мало говорил о женщинах и дурно о них отзывался.
Неувядающая молодость прикипела к его чертам, но она не украшала его, а
скорее была проклятьем. К тому же он вовсе в ней не нуждался. Я не могу
понять, что притягивало к нему женщин — то ли глаза серого устричного цвета,
омытые лживой солёной влагой, то ли вечно закрытый рот, державший ровные
мелкие зубы взаперти. Женщины тянулись к нему — вот и всё, что я могу
утверждать. Когда речь шла о нём, они действовали с решимостью лунатиков и
готовы были набить себе шишек, налетая на него, как на мебель, будто даже не
замечали его. Они-то и указали мне на него; если бы не они, я не окрестила
бы этого человека его подлинным именем
Дон Жуан
; вообще-то именем
незнатным, одушевлённым на нескольких страницах, вечным именем, чьё место не
смогло занять какое-либо другое имя ни в одном языке.
Одна из особенностей, которая меня в нём поражала, — это то, что он
никогда не ходил быстро. Благодаря гольфу, верховой езде и теннису его живот
оставался неизменно подтянутым, и он легко расслаблялся. Но я призналась ему
в своём неожиданном открытии; за пределами игрового поля он всегда приходил
бы последним, если бы его не подгоняли вежливость или обязанность нравиться.
— Это не из-за лени, а из чувства достоинства, — ответил он
чрезвычайно серьёзно.
Я засмеялась и преждевременно согласилась с его соперниками, смотревшими
свысока на вертопраха, которого им предпочитали. Этот дурак, этот кретин
Дамьен... Я наделяю его именем, напоминающим его устаревшее имя...
Позже, работая над романом
Ангел мой
, я пыталась убедить себя, что Дамьен
в молодости мог бы послужить прообразом моего героя, но вскоре поняла, что
Дамьен, этот негибкий и ограниченный тип, несовместим с податливым
воображением, бесстыдством и ребячеством, без которых немыслим
Ангел
. Они
были связаны лишь узами грусти и живой проницательностью, необычайно
развитой у Дамьена.
Как-то раз, в знак доверия, а также из тщеславия, он показал мне ларец, в
котором хранились женские письма. Высокий, с шероховатой поверхностью, он
был отделан бронзой и разделён на сотню маленьких ящиков.
— Всего-навсего сто! — воскликнула я.
— Внутри ящиков имеются отделения, — ответил Дамьен с
серьёзностью, которая никогда ему не изменяла.
— Значит, они всё ещё пишут?
— Они пишут... да, много пишут. Поистине много.
— Некоторые мужчины уверяли меня, что они довольствуются телефоном да
письмами по пневматической почте в придачу.
— Мужчины, которым женщины больше не пишут, — это мужчины, которым
женщины просто не пишут.
Я хорошо себя чувствовала в его обществе, так же как в присутствии проворных
животных, замирающих во время отдыха. Он говорил мало и, как мне кажется,
был зауряден во всём, за исключением своего призвания. Когда мне удалось
сломить его недоверие, он принялся просвещать меня в присущей ему
нравоучительной манере, едва ли не с точностью метеоролога. Тем самым он
почти не отличался от людей, предсказывающих погоду, знающих нрав животных и
намерения ветра, и я не вижу иной разгадки нашей необъяснимой дружбы.
Дабы развлечь и поразить меня, он
очаровывал
женщин, а затем докладывал
мне об их грехопадении. Шаг за шагом. Заметьте, что он, в отличие от своего
предка, не покушался на безмозглых затворниц, мяукающих пылких католических
кошек, у которых молоко на губах не обсохло. Невелика хитрость пленить Инес!
Однако однообразие и незатейливость любовной игры приводили меня в
замешательство. Между Дамьеном и женщинами — ни намёка на дипломатию. Скорее
всё здесь решало
слово повелителя
.
Видимо, он скрывал своё довольно простое происхождение. Таким образом
объясняются его предельная приятная сдержанность и осторожность в подборе
слов. Это нисколько не умаляло и не отодвигало его успех; напротив, многие
женщины питают тайную неприязнь к людям знатного рода. Он не употреблял
современных жаргонных слов, рискуя прослыть старомодным. В то время, когда
мы сдружились, Дамьен начинал относиться к себе почти столь же сурово, как к
женщинам
. Старость, упадок, физическое истощение — всё это он осуждал по
закону первобытных племён, приканчивающих стариков и предающих смерти калек:
никакого снисхождения и в то же время мягкость речевых оборотов.
Я задавала ему вопросы, очевидно казавшиеся ему дурацкими. Например:
— Дамьен, как вы думаете, какое воспоминание осталось от вас у
большинства женщин?
Он широко распахивал свои серые глаза, взгляд которых обычно удерживал между
прикрытых век.
— Какое воспоминание?.. Наверняка желание повторить. Это естественно.
Тон его реплики меня покоробил, хотя она была сказана слишком сухо, чтобы я
могла заподозрить его в фатовстве. Я смотрела на этого сдержанного человека,
который отнюдь не казался напыщенным или испорченным продажной красотой. Я
ставила ему в вину лишь маленькие изящные руки и ноги. Данная деталь для
меня важна. Что касается его серых глаз и тёмных волос, они создают
контраст, сильно волнующий нашу сестру, и мы охотно утверждаем, что это —
признак страстной натуры.
Мужчина со страстной натурой соизволил прибавить несколько слов:
— Брал ли я их внезапно или после того, как они какое-то время томились
ожиданием, — я был просто обязан бросать их, как только убеждался, что
они будут причитать по мне, как погорельцы... Вот и всё.
Я знаю, что каждое ремесло создаёт свою собственную ложь, свои собственные
небылицы, и посему слушала
Дон Жуана
с недоверием.
—
Я был просто обязан...
Почему же обязан? Он снова обрёл свою
твёрдость и заявил с видом человека, предрекающего происки луны или
неизбежное нашествие гусениц.
— Вы ведь не хотите, чтобы я посвятил себя их блаженству, с тех пор как
убедился в их верности? К тому же я не стал бы волокитой, если бы часто
занимался любовью.
Я припоминаю, что этот урок был преподан мне между полуночью и двумя часами
ночи в одном из тех сомнительных городов, где тьма становится студёной
изнанкой солнца и ночь заставляет ощутить присутствие моря, а также его
притягательную силу. Мы с Дамьеном попивали нежнейший разбавленный водой
оранжад, гостиничный оранжад конца курортной поры, сидя под стеклянной
крышей вестибюля.
После того как я показала на сцене свою пантомиму, Дамьен пришёл ко мне в
уборную.
Я сибаритствую
, — произнёс он кратко, употребив старомодное
выражение. Он воздерживался от спиртного,
от которого появляется седина,
только посмотрите
, сказал он, склоняясь над чаркой, и показал мне немало
серебряных нитей с алюминиевым отливом в своей тёмной шевелюре. Он пил
осторожно, сжимая соломенную тростинку в своём прекрасно очерченном
нестареющем рту, навевавшем мысли о нежности, сне и печально-ласковой тайне.
Зацелованный рот ничуть не увядает...
Я часто думала об этом человеке, лишённом и остроумия, и живости, и
обезоруживающей глупости, от которой сияют, проникаясь доверием, женщины.
Лишь его назначение служило ему украшением. Сотни раз я внушала себе, что
ничто в нём меня не смущает, и сотни раз признавала, что всё сводится к одному-
единственному свойству, ясной и короткой чёрточке, к бесполезному дару
искренности.
— Вы были просто обязаны их бросать, — повторила я. — Почему
обязаны? Разве вы любите только победу? Или же, напротив, вовсе не дорожите
этой победой?
Он молчал, вникая в мои слова. Мой вопрос словно отбросил его в далёкое
прошлое; он оживился, стал энергичным и полным ненависти. Он хлопал в ладоши
и переплетал пальцы так крепко, что они хрустели. Я решила, что он наконец
разразится бранью в пустоту, понося незримого неприятеля. Я желала, чтобы он
поддался гневу, некоему душевному смятению, которое обнажило бы его
непоследовательность, слабость и женские черты — то, что любая женщина
требует хотя бы раз от любого мужчины... Я желала, чтобы он с пафосом воздел
глаза к потолку, демонстрируя широко раскрытые, обезображенные пустыми
белками глаза вместо непроницаемых уклончивых мудрых век, оберегающих
опущенный взор гордого отщепенца... Ни одно из моих пожеланий не
исполнилось, разве что Дамьен принялся говорить едва слышно, короткими и
неправильными фразами, которые мне трудно вспомнить и передать, ибо смысл
слов нельзя отделить от их звучания и однообразной, но ежеминутно
прерывающейся речи, помогавшей Дамьену и маскировать, и выражать
затаённейшее злопамятство. Он ни на миг не утратил своего достоинства
мужчины, привыкшего жить на виду. Он не дал волю старым грубым словам,
которые все мы храним в глубине души с детских лет, со времён учёбы. Он
никого не назвал по имени и совершил лишь один промах, несовместимый с
хорошим тоном, как бы между прочим величая своих любовниц в соответствии с
титулом, чином и общественным положением их мужей или любовников:
...подруга крупного фабриканта... Её лорд-муж... Господи, да разве владелец
балканских хлебов может наскучить женщине!..
Он говорил долго. Моя гостиница померкла, оставив нам приглушённый свет,
падавший с очень высокого потолка. Ночной сторож в приличной ливрее прошёл
через вестибюль, волоча несметное количество тапок.
— ...Теперь вы понимаете, — говорил Дамьен, — а я?.. Моя роль
во всём этом? Одним словом, что я от всего этого получил?..
Акт слушания — это повинность, от которой стареет лицо, деревенеют мышцы шеи
и напрягаются веки от усилия неотрывно смотреть на собеседника... Это своего
рода усердное извращение... Не просто слушать, а вдобавок переводить...
Возвеличивать заунывную канитель тусклых слов, докапываясь до их
сокровенного смысла, возвышать язвительность до страдания, до необузданного
желания...
— По какому праву? По какому праву они всегда получали больше меня?
Если бы я только мог в этом сомневаться. Но стоило мне лишь посмотреть на
них... Их наслаждение было слишком явным. Слёзы тоже. Но особенно
наслаждение...
После этого он не позволил себе распространяться о женском бесстыдстве. Он
незаметно выпрямил спину, как бы отодвигаясь от того, что доподлинно
запечатлел в своей памяти, внутри которой также
имелись отделения
.
— Властвовать над нами в любви, но никогда не быть на равных... Этого я
никогда им не прощу.
Он вздохнул, радуясь, что недвусмысленно исторгнул из недр души главную
причину своей грандиозной негромкой жалобы. Он огляделся по сторонам, словно
собираясь позвать слугу, но вся ночная гостиничная жизнь отхлынула,
сосредоточившись в одном-единственном близком и равномерном звуке
человеческого храпа. Поэтому Дамьен довольствовался остатками тёплой
газированной воды, неспешно вытер свой нежный рот и приветливо улыбнулся мне
из глуши своего одиночества. Ночь постепенно одолевала его; его сила,
казалось, была неотъемлемой частью своеобразного аскетизма... После того как
в начале своей исповеди он поочерёдно выделил небезызвестную подругу
крупного фабриканта, леди и актрису, чтобы они ярче сияли, он употреблял
только множественное число. Сбившись с пути, он брёл ощупью в толпе,
пробираясь сквозь человеческое стадо, с трудом ориентируясь по вехам женских
грудей, бёдер, по фосфоресцирующему следу чьей-то слезы...
— Наслаждение... да, разумеется, наслаждение. Если кто-то в этом мире и
знает, что такое наслаждение, то это я. Но от него до... Они заходят слишком
далеко.
Он неистово выплеснул на ковёр остатки жидкости из своего стакана, как
извозчик в трактире, и даже не извинился. Эти капли тепловатой воды были
вызовом одной-единственной женщине или полчищу невидимых бесов, не
страшившихся заклинания?
Они заходят слишком далеко
. Поначалу они идут туда, куда ведёт их мужчина,
взыскательный и хмельной, а также опьянённый наукой, которую в них вливает.
Затем, на следующий день, он вздыхает:
Где моя вчерашняя простушка? Что у
меня общего с этой дьявольской козой?
— Неужели они заходят так далеко?
— Поверьте мне, — сказал он кратко, — и они не знают, как
вернуться обратно.
Он отвёл глаза в присущей ему откровенной манере, как человек, не решающийся
прочесть распечатанное письмо из опасения, что на его лице предательски
отразятся чувства, которые он, возможно, испытает при чтении.
— Может быть, тут была и ваша вина. Вы когда-нибудь давали женщине
время привыкнуть к вам, стать более мягкой, успокоиться?
— Как же! — насмешливо произнёс он. — Что значит покой?
Огуречная маска на ночь и по утрам газеты в постель?
Верхняя часть его тела слегка, едва заметно качнулась — это был первый
признак нервного утомления.
Я не нарушала молчания, не прерывала скупых слов мужчины, который всю свою
жизнь вёл переговоры с противницей, не снимая доспехов, не допуская в любви
такой поблажки, как отдых...
— Одним словом, Дамьен, у вас такое же представление о любви, как у
девушек в давние времена, когда воина представляли только с мечом в руке, а
влюблённого — как человека, постоянно готового доказывать свою любовь?
— Где-то так, — снисходительно подтвердил он. — Женщинам,
которых я знал, не придётся на это жаловаться. Я хорошо их воспитал. И что
же они дали мне взамен...
Он встал. Я испугалась, что где-то уже встречала этого разочарованного
менялу и общалась с ним ещё более близко. Я боялась, что его тайна того и
гляди скукожится и он превратится из Дон Жуана в злополучного кредитора.
Поэтому я поспешила произнести в ответ:
— Что они вам дали? Я думаю, своё страдание. Вам не так уж мало
заплатили!
И тут он показал мне, что не позволит своему герою вертеть собой и не
завидует ему.
— Своё страдание... — повторил он. — Да, их страдание. Это
очень туманно. Я не настолько им дорожу, как вы полагаете. Страдание... Я не
злодей. Я хотел бы только, чтобы мне вернули — хотя бы на миг — то, что я
дал.
Он хотел уйти, но я его удержала:
— Скажите-ка, Дамьен... Кроме мужчин, с которыми вы переговаривались у
меня на глазах, у вас были, у вас есть друзья?
Он улыбнулся:
— Что вы!.. Они бы такого не вынесли.
Среди этой лавины женщин — ни единого водостока, ни единой вентиляционной
трубы с пригодным для дыхания воздухом... Однако в тот миг, когда жизнь
этого человека стала внушать мне ужас, я тут же поняла, что всякое
исправление, всякое
покаянное
переписывание рисунка сделало бы из отчасти
легендарного образа жалкую карикатуру: жизнерадостный Дамьен, обиженный
злыми женщинами и утешаемый добрыми друзьями, которые похлопывают его по
плечу со словами:
Забудь об этом... Дай я обниму тебя, друг...
Едва лишь я
представила себе эту последнюю степень падения, как Дамьен успокоил меня с
жёсткостью, которая заменяла ему, за неимением прочих достоинств, чувство
собственного достоинства.
— Мне не о чем говорить, мне всегда было не о чем говорить с мужчинами.
За то недолгое время, что я с ними общался, их разговоры в основном вызывали
у меня отвращение, и, кроме того, они наводят на меня скуку... Мне
кажется, — сказал он неуверенно, — мне кажется, что я их не
понимаю.
— Вы преувеличиваете, Дамьен. Если бы в силу необходимости зарабатывать
себе на хлеб вы были вынуждены сблизиться с мужчинами, делить с ними
житейские будни или если бы женщины просто-напросто разорили вас
материально...
— Разорили? Почему разорили? Какую роль играют деньги в том, что вас
занимает и удерживает нас здесь — я спрашиваю себя: зачем? — в столь
поздний час?
Он терял терпение и, осознав это, спохватился.
— Вам внушили, — продолжал он мягче, — что мысль о деньгах
неизбежно примешивается к любви. Вам внушили...
Он улыбнулся — он был в приподнятом настроении, невзирая на глубокую ночь.
— Жаль, что у вас нет сына. Я бы научил его двум словам, которые должен
знать такой мужчина, как я...
Я заупрямилась:
— ...и которые, скорее всего, ему бы не пригодились, ибо я как-то не
представляю себе, чтобы мой сын был таким мужчиной, как вы...
— Не отчаивайтесь, — произнёс он с обидной нежностью. — Не у
всех может быть сын, похожий на меня. Я знаю от силы двух-трёх таких людей,
и они весьма скромны... Всё же я скажу вам два этих слова, которые покажутся
вам непонятными. Вот они: ничего не давай и ничего не принимай.
Я посмотрела на него ошалело.
— Вот видите, — весело констатировал Дамьен. — Это меня
радует. Я всегда немного опасался, что вы умнее других. Любезная подруга, я
прошу прощения, что задержал вас...
— Подождите, — вскричала я, хватая его за рукав. — Если вы
дорожите своей репутацией, объяснитесь. То, чего я не понимаю, обычно не
внушает мне почтения.
Ничего не давай...
Что значит — ничего?
Ни цветов, ни венцов? Ни украшений, ни банкнот, ни произведений искусства? О
чём идёт речь: о безделушках, золоте, доверии, движимом или недвижимом
имуществе?
Он многозначительно склонил свою круглую, прекрасно сработанную голову:
— Именно обо всём этом. Я признаю, что трудно не нарушать правил. Но
вскоре догадываешься, что браслет отравлен, кольцо скрывает измену, бумажник
и ожерелье вносят в сны беспокойство, а деньги утекают в игорный дом...
Я забавлялась тем, что он вновь обрёл свой назидательный тон, гордится
мудростью, до которой дошёл своим умом, и высокомерен, как сельский искатель
подземных родников.
— Не следует ни давать, ни получать? — сказала я со смехом. —
А если любовник беден и любовница терпит нужду, значит ли это, что Она и Он
должны деликатно позволить друг другу умереть?
— Дайте им умереть, — отозвался он.
Я проводила его до застеклённой двери вестибюля.
— Дайте им умереть, — повторил он снова. — Это не самое
страшное. Я готов поклясться честью, что никогда ничего не дарил, не
одалживал и не давал взамен, кроме... этого...
Он указал на себя и описал обеими руками замысловатый жест, слегка
прикасаясь на лету к своей груди, губам, паху и бокам. Внезапно, должно
быть, от усталости, он показался мне зверем, вставшим на задние лапы и
перебирающим невидимую пряжу. Затем, вновь приняв чёткий человеческий облик,
он открыл дверь и легко растворился в царившей снаружи ночи, где море было
уже немного светлее неба.
Память об этом человеке мне дорога. Я никогда не испытывала недостатка в
добрых друзьях, но реже в моей жизни встречались друзья, которые не были
добрыми, те, что из-за чувственности, как бы витавшей в воздухе между ними и
мной, казались немного враждебными, поначалу блестящими, а затем
потухшими... Мне нравилось, что Дамьен прикован к своему заблуждению, как мы
именуем веру, которую не исповедуем. Кроме того, он соответствует моему
неизменному пристрастию к таинственной пустоте, к некоторым избранным
существам с их постоянной так называемой парадоксальной уравновешенностью, в
особенности пристрастию к разнообразию и незыблемости их чувственного
кодекса чести. Не просто кодекса чести, а поэзии, как у Дамьена, который
вносил лиризм в слова
дайте им умереть
, а также лирически покидал —
я был
просто обязан
— своих возлюбленных. Я не хотела приводить его в изумление,
указав, что в словах
я был просто обязан
коренится его простодушие и что,
намереваясь быть расчётливым, он ведёт себя как поэт и фаталист. Его
неблагодарное горячо любимое дело загоняло его в тупик, и я могла бы немало
о нём узнать от него самого, если бы он, противясь осмысленной схватке, не
прибегал к шарлатанству хищников, наставляющих своих отпрысков:
Смотрите:
вот так я прыгаю, и так же должны прыгать вы
. —
Почему?
—
Потому
что так следует прыгать
.
Я блуждаю в тени этого воспоминания. Если Дамьен ещё жив, ему за семьдесят.
Пришла ли пора его избавления? Чего он стоит, добившись освобождения? Если
он прочтёт эти строки и эту книгу, которой я пытаюсь внести свой личный
вклад в сокровищницу познания чувств, он улыбнётся улыбкой невозмутимого
ничтожного господина и пожмёт плечами. Если он женился на склоне лет на какой-
нибудь славной особе, то он скрывает от неё свою былую сущность Дамьена: в
ней — его последнее утешение и предсмертная тень. Какой другой конец
приличествует Дамьену, как не преждевременная кончина? Однако
преждевременная смерть не грозит человеку, давшему подобный обет
завоевателя, одинокого и бесплодного беглеца; он давно созрел для смерти.
Он воплощал тип человека, которого другие мужчины единодушно называют
субъектом, не представляющим ни малейшего интереса
. Я видела, как,
сталкиваясь с обычными мужчинами, он мгновенно терялся, ощущая неловкость от
их соседства. Если они рассказывали в его присутствии
бабские сплетни
, он
лишь подавал с места реплики. Однако вокруг него распространялось некое
поле, столь же неуловимое, как запах духов, которое мало-помалу воспринимали
присутствующие мужчины, и оно внушало им неприязнь. Они объясняли свои
чувства как могли.
Чем он занимается, этот тип? — спросил меня один из
них. — Я не могу его раскусить. Готов поспорить, что он педераст
. Я
позабавилась тем, что этот мнительный человек так наивно выдал свою
собственную очевидную двойственность: он весь вспотел от волнения, был
напряжён, как недотрога перед сильным соблазном, и бросал на подозреваемого
презрительные взгляды, которые я подметила у одной из любовниц Дамьена,
прежде чем она отдалась ему. Поначалу она тоже именовала его
субъектом
.
Когда она сидела рядом с ним, а затем вставала, она хлопала по своей юбке,
точно стряхивая крошки, и меня поражал этот жест, смахивающий на болезненный
тик.
— Оставьте её в покое, — сказала я Дамьену.
— Я ничего ей не говорю, — ответил он. Действительно, он всего
лишь держался подле неё и говорил ей довольно банальные слова. Она же
неизменно нервно вскакивала и не таясь направлялась к выходу, будь то
терраса казино, окно гостиной или дверь, ведущая в сад... Он был вполне
доволен и тоже поднимался с места. Вернувшись, она принималась искать
Дамьена вслепую; иными словами, я видела, как раздуваются, втягивая воздух,
крылья её безупречного маленького носика и как она двигает пустые стулья
быстрыми резкими движениями. Она-то и навела меня на мысль, что все мы,
находясь возле этого человека, дышали некоей сладостной отрадой, которую я,
несомненно, ласкательно приписываю обонянию — самому благородному из наших
органов чувств.
Дальнейшие отношения любовников разворачивались традиционно: юная женщина то
краснела, то бледнела у всех на виду, делалась то угрюмой, то весёлой,
казалась всё более старой, пока сопротивлялась, и резко помолодела, когда
перестала сопротивляться. В час, когда, по выражению Дамьена, в соответствии
с присущей ему убеждённостью,
я был просто обязан...
, она бесследно
исчезла, словно Дамьен бросил её на дно колодца.
Вероятно, он выглядит бледно в моём изложении, этот злополучный человек,
раздававший наслаждения всем
...Закладка в соц.сетях
