Жанр: Любовные романы
Звезда Востока
...н неглуп. — У доктора по-прежнему дрожат руки, он
бледен, но собран и суров. Летиции кажется, что отец зол и готов затопать
ногами от ярости. Будто она сделала что-то предосудительное! — Замолчи,
Летти! Юнь Чан, отвези мою дочь домой!
— Может быть, ты ударишь меня, папочка? Чтобы я замолчала и не замечала
очевидного! Это Гарольд! Я узнала его, несмотря на то, что он пытался
говорить на этом ужасном жаргоне. Сленг не украшает человека, а в устах
Гарольда это больше похоже на актерскую игру! С Гарольдом мы вместе росли,
папа! Я знаю каждую черточку его лица, изгиб бровей, цвет и выражение глаз,
бугорок над переносицей! Это не Джулиан Донован. Это Гарольд Маккензи!
Произошла ошибка, его оговорили, неправедно осудили. Папочка, неужели ты мне
не веришь?!
Негодование душит ее, она соображает, что дела Гарольда, видимо, совсем
плохи. Летиция не произносит этих слов вслух, но смена чувств на ее лице
слишком очевидна.
— Папа, умоляю тебя! Надо спасать Гарольда! В Аплби он погибнет! Ты сам
знаешь, какая смертность на плантации! Там соленая вода! Туберкулез!
— О чем спорите, дорогие мои?! — в кабинете почти неслышно
появился Бертран Крейн, заинтересованно перевел взгляд с Летиции на доктора
и обратно. В пылу спора они не слышали, как начальник тюрьмы вошел. — В
чем предмет вашего оживленного спора, сэр Картер?! Милая мисс Летиция! Я
никогда не видел вас столь взбудораженной!
— Летиция! — Джон Картер, в полном отчаянии и растерянности, не
знает, как поступить, лишь бы Летти не втягивала в разговор мистера Крейна,
не посвящала его в свои подозрения, а покорно отправилась домой.
Отцовское отчаяние внезапно остудило пыл Летиции. Губы у нее вспухли и
вздрагивают от сдерживаемых рыданий. Доктор, содрогнувшись от жалости,
зажмурился, встряхнул головой, мягко, но настойчиво предложил:
— Езжай домой, детка! Отдохни! Ты больна, Летти! Я приеду пораньше,
чтобы помочь тебе!
Смягченный тон отрезвил Летти. Она внезапно почувствовала себя глупой
девочкой, ничего не понимающей во взрослой жизни. Взгляд отца о чем-то
предупреждает. Во что нельзя посвящать никого!
Она с опаской посмотрела на Юнь Чана, который неподвижно застыл в дверях.
Работа мысли совершенно не отражалась на его бесстрастном лице.
— Юнь Чан, отвези меня домой, пожалуйста! — Летти не может
смотреть на Бертрана Крейна и стыдливо отворачивается. Надев шляпку и взяв
сумочку, выходит из кабинета отца, напряженно ступая по серым от времени и
морской воды доскам сходней.
— Всего доброго, мисс Летиция! Выздоравливайте! — Бертран Крейн
предупредительно щелкает каблуками. Он провожает девушку сочувственным
взглядом. — Вы много работаете, мисс! Я на месте доктора запретил бы
вам появляться в эти дни на причале и в пакгаузах! Извините, доктор!
Летиции нестерпимо стыдно за сцену, которую пришлось наблюдать мистеру
Крейну и Юнь Чану. Оставалось надеяться, что Крейн ничего не понял в ее
споре с отцом, а Юнь Чан будет молчать даже под пытками.
Спустившись на пирс, она молча садится в коляску, устраивается на
раскаленное сиденье и сжимается в комок, готовая разрыдаться в любой миг.
Летиция ощущает себя жертвой заговора. Словно она смертельно больна и всем
вокруг, кроме нее, давно известен неотвратимо приближающийся день и час ее
смерти.
Юнь Чан долго и многозначительно молчит. Летиция слышит только его легкое
дыхание, почти заглушённое стуком колес, цокотом подков лошадок, их
недовольным фырканьем и мелодичным звоном упряжи.
Наконец первым не выдерживает китаец. Его любопытство кажется ей сегодня
невыносимым.
— Мисс Летти, — говорит он, не оборачиваясь, — вы так
расстроены, что не замечаете, как вас приветствуют знакомые. Мисс Картер
должна взять себя в руки. Не надо, чтобы чужие люди замечали, что она
слишком расстроена! У вас такой вид, словно вы увидели воскресшего
мертвеца! — Упряжка усталых пони уже остановилась возле террасы. Юнь
Чан по-мальчишечьи спрыгивает с козел и почтительно протягивает руку своей
молодой хозяйке. — Держитесь, мисс Картер. Держитесь! Испытания только
начинаются! Счастье мисс Летти рядом, но до него еще долгий и очень трудный
путь!
Летиция несколько мгновений молча смотрит на желтоватое лицо азиата, не
понимая, насмехается он над ней или сочувствует.
— Ты снова смеешься надо мной, Юнь Чан? Зачем? Если это так, то ты
жестокий и бездушный человек. — В горле у нее пересохло, голос звучит
хрипло и некрасиво. — Не смей насмехаться надо мной!
Летиция хотела бы сказать этому крохотному человечку что-нибудь насмешливое
и злое, как это часто делает Климентина. Она знает, что в ответ на эти слова
можно нарваться на ответную грубость. Но Юнь Чан молчит.
— Я пойду к себе, Юнь Чан! — девушка наклоняет голову, чтобы
избежать прямого взгляда слуги. — Распряги лошадок и пусти их в сад!
Пусть пасутся в тени деревьев. И скажи Элис, чтобы принесла мне кувшин
лимонада.
Она торопливо минует террасу, входит в холл, проскальзывает через гостиную,
столовую. Как хорошо, что ей никто не встречается по пути, ни мама, ни
Климентина. Она должна побыть одна! Как ей теперь вести себя в доме, где,
оказывается, никому нельзя доверять? Даже отцу!
В сознании у нее зреет решение — она должна встретиться с Мистером Ди и
расспросить его! Как, каким фантастическим образом Гарольд угодил в эту
страшную компанию каторжников? Почему отец называет Гарольда преступником,
вором, мошенником? Почему Гарольд сам называет себя нелепым и неподходящим
для него именем? Никакой он не Джулиан Донован. Нет! Нет! Ее Гарольд,
Гарольд Маккензи не мог превратиться в преступника, в вора. Летиция никогда,
никогда не могла бы так полюбить преступника!
— Господь милосердный и мудрый, — шепчет она в исступлении
пересохшими губами, — помоги, Господи! Дай знак мне, неразумной и
глупой, помоги разобраться в своих сомнениях, утешь меня в скорби душевной и
сохрани от искушений!
Глаза наполняются жаром. Летиция крепко притворяет за собой дверь, почти
падает в мягкое кресло и разражается слезами отчаяния.
А если отец прав, и она ошибается? Принять этого босого, заросшего щетиной,
худого, изможденного жарой и скудным питанием человека за благополучного,
холеного и всегда вылощенного морского офицера Гарольда Маккензи может
только сумасшедшая. Как те безумные особы, которые влюбляются в героев
газетных статей и приключенческих романов, коллекционируют фотопортреты и
афиши любимых актеров, играющих героические роли в театрах. Летиция всегда
считала подобное увлечение проявлением глупости и чрезмерной
экзальтированности. Неужели и она скатилась до подобного состояния?
Она сегодня упала в обморок, потому что ей показалось, будто этот преступник
смотрит на нее знакомыми глазами, синими глазами Гарольда! Господи, да о чем
она сейчас думает? Все изменилось с той поры, как они с Гарольдом
разминулись. Она не поверила в гибель возлюбленного еще тогда, когда через
полгода корабль вернулся без него. Встал у причала военной базы в Хартлпуле,
а спустя всего несколько дней отправился в военный поход к берегам Индии.
Интересно, где находился тогда Гарольд?
Где, в конце концов, его тело? Почему его не доставили в Консетт для
захоронения в фамильном склепе? Так делали всегда его предки! Даже прадеда
Гарольда, сэра Роберта Маккензи, привезли в запаянном гробу из-под Кале.
А Майкл Смит? Как он мог так правдоподобно лгать ей? Хотя, по правде
сказать, в ее душе всегда оставалась надежда, что Гарольд жив! Неужели
интуиция ее не подвела? Что же теперь делать? Летиция сосредоточилась — она
должна вспомнить и разложить по полочкам утренние события. Итак... В
кабинете отца все происходило по давно заведенному распорядку. Отец осмотрел
женщин, Летиция раздарила все коробки. Потом они с отцом немного отдохнули,
умылись и возобновили осмотр.
Любой, даже особо
отличившийся
арестант всегда испытывает уважение и
почтение к доктору, да еще к такому прославленному, каким был ее отец.
Доктор Джон Картер — лорд, отказавшийся от наследственного места в
парламенте ради сомнительной карьеры среди презираемой в обществе публики.
Именно таковыми были каторжники.
Внезапно молчание отца затянулось. И это встревожило Летицию. Она
напряглась, словно перед приближающейся опасностью. Девушка уже собралась
окликнуть замолчавшего отца, как очень знакомый голос заставил ее сердце
учащенно биться. Она почувствовала, как кровь отхлынула от лица.
— Осужденный Королевским судом на длительные каторжные работы Джулиан
Донован.
И почти следом — отцовское восклицание, растерянное, мучительное:
— Сэр?! Время пришло?
Летти задохнулась, сердце замерло, камнем упало вниз и разбилось на тысячу
осколков. Ногам стало жарко, словно она опустила их в кипяток. Летиция
вскочила, бросила на стол ручку, и чернила с перышка разбрызгались по
чистому листу черными вытянутыми эллипсами. Этот голос ей знаком, знаком до
щемящей боли в сердце.
— Гарольд?! Гарольд Маккензи! — Она вышла из-за ширмы, встала
перед ним, трепеща от смешения охвативших ее чувств: недоумения, радости,
нежности и негодования. — Ты жив, Гарольд? — Сейчас она поняла,
что с течением времени и впрямь забываются все обиды. — Как ты здесь
оказался в столь странном окружении, Гарольд?!
Каторжник удивленно приподнял правую бровь. И она снова услышала его
бархатистый баритон, полный прежней чувственности:
— Миледи, похоже, путает меня с кем-то! Я никогда не носил этого имени.
Я Джулиан Донован. Но даже самым близким людям не позволил бы называть меня
домашним именем! — Он смотрел на нее свысока долгим, тягучим взглядом,
каким всегда смотрит сильный мужчина в глаза притягательной для него
женщины.
Он стоял перед ней обнаженный по пояс, загорелый, словно мулат, в
потрепанных лохмотьях вместо брюк с подвернутыми до колен штанинами.
Насмешливый, каким Гарольд никогда не был. Глаза на загоревшем лице казались
совсем синими, словно стали ярче от солнца. На запястьях виднелись следы от
кандалов.
— Мне лестно, что мисс приняла меня за джентльмена. Я Джулиан Донован.
Рожден в деревне Тонтон на берегу Бристольского залива. Сын рыбака с
Инфракумского побережья и простой крестьянки. Доктор, я не должен вести
беседу с молодой благородной мисс. Не докладывайте о моей дерзости
надсмотрщику, сэр! Простите! — Каторжник немного отступил в сторону,
сгорбился и отвел глаза. — Мое почтение, мисс!
— Как ты можешь разговаривать со мной насмешливо?! И почему так
странно, Гарольд Маккензи?! Не хочешь узнать свою невесту Летицию Картер? Я
ведь по-прежнему остаюсь твоей невестой, Гарольд! — Летицию трясло от
негодования. — Я не верю, что ты так долго можешь сердиться на меня. И
за что? Ты же сам вел себя, словно восточный мужчина, охраняющий
неприкосновенность гарема!
— Летти! Детка! Ты ошиблась! Ошиблась, дорогая моя пчелка!
Отец суетился вокруг нее, не зная, как переключить ее внимание. Вдруг Джон
Картер схватил дочь за плечи и, пристально глядя ей в глаза, отчетливо
произнес: — Летти, успокойся немедленно! Это не Гарольд! Ты привлекаешь к
себе ненужное внимание охраны, Летиция...Очнись, дитя мое! — Доктор
пытался привести дочь в чувство, умолял, упрашивал, пробовал говорить с ней
приказным тоном, но ничего не помогало. Летиция была, словно невменяемая.
Гарольду было жаль Летицию. Он любил ее. Чувство это с годами окрепло, стало
более острым и... мучительным. Зачем она изводит и себя и его? Они и без
того принесли друг другу множество страданий. Гарольд пристально смотрел на
Джона Картера, словно просил доктора предпринять что-нибудь.
— Сэр, уведите мисс отсюда! — Ни один мускул не дрогнул на его
лице. — Я вполне здоров и пригоден для земляных работ, сэр! Я готов с
покорностью принять все, что сулит мне судьба или Королевский суд!
Он не должен выдать себя ни единым движением, ни единым жестом. Он преодолел
множество испытаний не для того, чтобы задание королевской разведки было
провалено. Это его долг, и никакие оправдания не спасут от суда собственной
совести.
Гарольд вышел из кабинета, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не вернуться
назад. Никто не должен знать, что творится в его сердце. Летиция тихонько
охнула, и тотчас же запричитал, засуетился сэр Джон Картер:
— Летти, детка моя! Что с тобой? Юнь Чан! Как хорошо, что ты приехал,
дорогой! Надо привести Летти в чувство и отправить домой, Юнь Чан!
Гарольд Маккензи шагал по узкому коридору в сопровождении охранника. Ему так
хотелось вернуться, обнять Летти, осушить поцелуями ее слезы, крепко
поцеловать в припухшие от рыданий губы. Он шагал и шагал, словно заведенный
солдатик, и мысленно отдавал себе приказы:
Не поворачиваться! Не смотреть
назад! Ты — Джулиан Донован. Тебя никогда не звали Гарольдом Маккензи. Ты
никогда не обручался с леди Летицией Картер. Ты служил на военной базе в
Хартлпуле всего лишь матросом и никогда не был морским офицером на
Бриллианте королевы
. Ты родился в рыбацкой деревне Тонтон на берегу
Бристольского залива. Ты Джулиан Донован, Мистер Ди!
Гарольд снова и снова
повторял свою придуманную биографию.
Встреча с прошлым оказалась болезненной, все осложнившей. Теперь операция,
порученная ему, в одно мгновение может оказаться на грани провала. Если
поставить в известность руководителей в Лондоне, пройдет много времени.
Заменить его сейчас на кого-то другого невозможно. Уйдет не менее года,
чтобы подобрать подходящую кандидатуру. Но можно ли быть уверенным в том,
что он больше не встретит Летти? Что взбредет в голову этой сумасбродке,
горячо и страстно любимой им?
Одна надежда на то, что доктор Картер сумеет убедить старшую дочь в том, что
она ошиблась, обозналась, приняла преступника за порядочного человека.
Девушка смирится и не станет искать с ним встреч. Хотя... Гарольд
усмехнулся. С ее стремлением всегда и во всем расставлять точки? О, бог мой,
Летиция! А может... отложить операцию до лучших времен? Нет, он не имеет на
это никакого, права.
Интересно, что будет делать Летти, вернувшись сегодня домой? Разочарованная!
Расстроенная! Оскорбленная в своих лучших чувствах! Она ранима, словно
ребенок. Похоже, и осталась такой, какой была годы назад.
Из сада доносились приглушенные мирные голоса Элис и миссис Джулии. Открытое
окно спальни Летиции выходило на восточную сторону. Ветер колыхал москитную
сетку. Яркая шелковая штора взлетала и опускалась в такт дуновениям ветра с
моря. Посидев немного и успокоив тревожное биение сердца, девушка сняла
шляпку и бросила ее на стул, расстегнула пуговицы и сняла платье. Достала из
шкафа другое, из кремового жатого батиста, надела его и прилегла на диван,
положив на лоб пузырь с холодной водой. Летиция незаметно задремала и
проснулась от осторожного стука в дверь.
— Летти, открой! — прозвучал приглушенный голос отца.
Летиция встала, отодвинула ногой упавший на пол пузырь и отперла засов.
Отец, взволнованный и взбудораженный, вошел в ее комнату, плотно прикрыл за
собой дверь.
— Дорогая Летиция! — начал он высокопарно, но дочь жестом прервала
его, уловив за тонкой стеной слабый шелест шелкового платья и легкие,
крадущиеся шаги. Девушка распахнула дверь и почти сбила с ног притаившуюся
возле косяка Климентину.
— Подслушивать и подсматривать некрасиво, сестрица! Ты что-то хотела
узнать? — Летти смотрела на Климентину выжидающе. — Я слушаю,
спрашивай.
— О чем? — Климентина отвела в сторону сузившиеся от
неудовлетворенного любопытства глаза. — О чем вы с па собрались
секретничать?!
— Заходи, Климентина, у нас нет от родных никаких секретов. Мне стало
плохо во время работы. Ты же знаешь, я с утра чувствовала себя неважно. Папа
приказал Юнь Чану привезти меня домой пораньше, и вот, закончив дела, тут же
примчался, чтобы оказать мне помощь. Но твоя помощь не требуется,
Климентина.
Заметив, что сестра стоит возле двери, не решаясь войти, Летиция
посторонилась, освобождая проход.
— Папа, что ты стоишь, словно чужой человек?! Присядь на диван!
Поздоровайтесь, дорогие мои! Вы же еще сегодня не виделись! — Она
засмеялась, встряхнула головой, отошла к окну. — Как хорошо дома! Нет
этих душных каморок, как в пакгаузах! Не тянет печным жаром от тонких
переборок! Не пахнет потом от мужчин, истомившихся в жутких тюремных трюмах!
— Тебе не следует какое-то время сопровождать меня на службу, Летти! Я
напишу рапорт и потребую, чтобы мне выделили секретаря для ведения
записей! — Доктор озабоченно потирал свой высокий лоб с височными
залысинами.
— Что-то произошло? — Климентина, словно охотничья собака, нюхом
чуяла какую-то тайну, объединяющую отца и старшую сестру. — У вас такой
таинственный вид, словно Бертран Крейн внезапно сделал Летти
предложение! — Она подскочила к отцу, сверкая глазами, светящимися
любопытством. — Это, наконец, произошло, папуля?!
— Дитя мое, Климентина, — отец справился с волнением, — ты
слишком торопишь события! Разве порядочные люди делают предложение на
службе?! Даже если Крейн не джентльмен, он не мог бы допустить подобной
бестактности!
— Да? Я не пойму, когда ты шутишь, па?! — в голосе Климентины
сквозило разочарование: никакой тайны между отцом и Летицией нет. — Ну,
я пошла в библиотеку! — Девушка поскучнела и исчезла из комнаты.
— Па, — Летиция настороженно посмотрела на отца, — давай не
будем говорить дома об этом, хорошо? Пусть твоя тайна останется тайной даже
для меня! — Она нежно поцеловала отца в щеку. — Я постараюсь все
правильно понять. Ведь появление Гарольда связано с твоей второй службой,
да, родной?! Я все продумала, когда возвращалась.
— Ты умница, Летти! — Джон Картер поцеловал дочь в лоб, не
подтверждая и не опровергая догадку. — Как ты себя чувствуешь, дитя
мое?!
— Хорошо! Но что будет завтра? — грустно глядя на отца,
поинтересовалась она. — Прости меня за несдержанность и неосторожность.
Прости, папуля. Ты у меня самый лучший мужчина на свете! Но у тебя,
оказывается, такая сложная жизнь... А мама знает?
— Нет! Я верю в твою искренность, Летти. Все пройдет. Твоя душа
успокоится, возможно, утешится, умница моя! Похоже, я могу спокойно тебя
оставить одну? Позвать маму или Элис? — Он все еще был обеспокоен ее
состоянием, в глазах читалась тревога.
— Повода для такого беспокойства нет, папа. И пока не будем ничего
обсуждать! Договорились, дорогой?!
— Договорились! — Успокоенный доктор покинул комнату дочери.
Летиция осталась одна, чтобы размышлять дальше над всем случившимся.
Что бы ни произошло, и каким бы образом ни оказался здесь Гарольд Маккензи,
и каким бы именем он ни называл себя, было ясно одно: что в одну из ночей
его отправят на плантацию, где он окажется во власти жестокого надсмотрщика
Генри Робертса.
В силу своего гордого и непреклонного характера ее Гарольд не сумеет
смириться с положением, в котором оказался. Либо он на самом деле станет
преступником, либо сбежит. Она не могла представить себе Гарольда в роли
каторжника. Зачем, по какой все-таки причине он оказался здесь?
Стояла тихая и душная тропическая ночь, когда загремел засов на двери камеры
плавучей тюрьмы. Гарольд проснулся несколькими секундами раньше — его
разбудили громкие шаги конвоиров. Взбудораженный и взволнованный событиями
прошедшего дня, молодой человек поднял голову и настороженно прислушался.
Его сокамерники крепко спали. Кто-то громко храпел в такт колебаниям
прибрежной зыби. Фонарь на причале то появлялся в иллюминаторе, то желтым
неярким пятном проваливался вниз. Шлепки волн, равномерные, монотонные,
навевали сон и успокаивали.
Служба Гарольда заключалась пока в постоянном наблюдении за окружающими.
Прислушиваясь к движению за дверями, он усмехнулся, все еще находясь во
власти дневных событий. Интересно, удалась ли ему роль злодея или Летиция
так и не поверила его притворству?
Бедная любимая моя девочка! Каким
жестоким испытаниям подвергает нас судьба
.
Его мысли были прерваны грохотом распахнувшейся двери.
— Встать!
Эта команда более не застает его врасплох. Гарольд неспешно сел, спустив
ноги вниз. Заключенные просыпались медленно, почесывались, потирали затекшие
на досках плечи.
— Шевелитесь! Быстрее!
— Дали бы выспаться и отдохнуть перед пешей дорогой! — посетовал
кто-то хриплым голосом из самого дальнего угла.
Свет фонаря тут же выхватил из темноты грубое лицо, заросшее многодневной
щетиной.
— Это кто там самый умный? Выходи вперед! Строиться!
Цепочка желтоватых огней протянулась вдоль длинного коридора до самого
трапа, спускающегося сначала на пирс, а потом теряющегося в мрачной тьме
прибрежного леса.
— На месте отоспитесь! Там будет и кормежка и воды вволю! —
хохотнул начальник конвоя. — Зачитываю список.
Гарольд немного замешкался, когда офицер назвал его новое имя. Он уже привык
к нему, но после разговора с Летицией оно неприятно царапнуло слух.
— Джулиан Донован! Выходи! — Офицер поднял голову. — Где ты
там?! Быстро! Как самый крепкий, отправишься во главе колонны следом за
проводником.
— Слушаюсь! — Гарольд откашлялся. Голос звучал глухо, без
энтузиазма и восторга.
— Ты чем-то недоволен, Донован?! — поинтересовался офицер. —
Приказать тебя подбодрить?
— Не стоит! — Гарольд выпрямился в полный рост, сверху вниз окинул
офицера презрительным взглядом.
Тот невольно посторонился и молча наблюдал, как рослый, широкоплечий и
статный мужчина проходит мимо. Гарольд мог быть доволен произведенным
впечатлением. Капитан явно побаивался его.
— Не дай господь, столкнуться с подобным зверем на узкой тропе! —
пробормотал начальник охраны себе под нос.
— Не дай господь! — подтвердил Гарольд Маккензи несколько
насмешливо.
Он оказался почти на полголовы выше сопровождающего колонну офицера. И это
обстоятельство придало ему уверенности и оптимизма. Молодой человек шагнул
следом за проводником, силуэт которого смутно угадывался на фоне слабо
светлеющего неба, усыпанного крошечными и необычайно яркими звездами.
Команды звучали приглушенно. Начальник конвоя отстал и вскоре, судя по
всему, сел верхом на лошадь.
Гарольд ощущал, как теплая и мелкая дорожная пыль обволакивает босые ступни,
неприятно скользит между пальцами. Окружающий мир казался враждебным,
реагируя на вторжение чужаков шипением и свистом странных тварей, по
возгласам которых невозможно было представить себе их внешность и понять,
какую опасность они таят для человека. Гарольд пожалел, что не внял
предупреждению проводника и не надел неуклюжих деревянных сандалий.
Высокий тоскливый вой прорезал ночную тьму, как только колонна оказалась за
городом. Несмотря на влажную духоту, Гарольд почувствовал, что озноб
охватывает взмокшее от пота тело.
— Волки или шакалы? — предположил он, не обращаясь ни к кому. Но
проводник, шагающий впереди, замахал фонарем, выписывая в воздухе круги, в
которых мелькали то одинокое деревце, то заросли кустарника с колючками, то
летящий в воздухе зверек, похожий на белку.
— Воют собаки динго. Они на людей не нападают. Падальщики. Подбирают
всякую мелочь, отбросы, кости беглецов. — Голос проводника прозвучал
немного высокомерно и покровительственно. — Привыкай.
Звезды в небе гасли. Их затягивало туманной дымкой. Стал накрапывать мелкий
редкий дождь. Тропа выскользнула на край обрыва. Снизу несло застоявшейся
водой, болотными испарениями. Начала мучить жажда.
Гарольд поймал себя на желании раствориться во мраке, исчезнуть, не слышать
неприятного скрипучего голоса офицера:
— Не уклоняться от тропы! Вперед! Осужденные шли к светящейся далеко
впереди огненной точке.
ГЛАВА ПЯТАЯ
Каторжники, оступаясь и вполголоса переругиваясь
...Закладка в соц.сетях
