Жанр: Любовные романы
Комната влюбленных
... колени руками, на крыльце
дома ее матери. Первые солнечные лучи упали на пустую улицу. Он был не
Мэгвич, не далекий персонаж из туманной юности ее матери, не милая мягкая
игрушка, которую можно достать и по желанию убрать, он был ее плотью и
кровью — и именно в этом был весь ужас. Волчок не видел, что она встала со
ступенек, пока не поднял голову. Она застыла перед ним. Было трудно сказать,
чего в ее взгляде было больше: поражения или победы, страха или надежды;
чего она больше хотела: поверить в него или от него избавиться.
— Мне надо идти, — бросила она поспешно.
Волчок понимал, что она отнюдь не на работу спешит. Дело не в этом. Ей
некуда спешить. Она от него убегала.
Он кивнул. Наоми вздохнула. В этом вздохе таились какие-то пока непонятные,
слишком сокровенные чувства, с которыми надо разобраться наедине с собой.
Она покачала головой, посмотрев на знакомые дома и дворы, почти не
изменившиеся со времен ее детства.
— Я даже не знаю, как тебя называть.
Волчок резко поднялся и неловко шагнул к ней навстречу, будто собираясь
представиться. Но девушка отпрянула, и он остановился, просительно глядя на
нее:
— Зови меня Аллен. Так меня никто не называет.
Она задумалась, словно пытаясь найти в себе место для этого имени. А потом
просто зашагала прочь. Волчок узнал в ее походке свой собственный юношеский
задор, и снова внутри что-то кольнуло:
мое
. Еще миг, и она уйдет от него,
и пути их разойдутся навсегда. И тут она неожиданно остановилась и
оглянулась. Ее взгляд не выражал особых чувств, в нем не было ни привета, ни
прощания. И все же она оглянулась. Волчок едва заметно кивнул в ответ.
Ни один из них не видел, как раздвинулись шторы в спальне Момоко. Сначала
она заметила дочь, которая стояла на улице и смотрела куда-то в сторону
дома. Но на что? Момоко пригляделась и обнаружила, что перед домом стоит какой-
то человек. Наоми оглянулась на него и пошла прочь, а тот ответил едва
заметным кивком. Это еще что такое? Но тут Момоко поняла, кто этот человек,
возмущение и испуг прошли, у нее отлегло от сердца. И все же ее первым
побуждением было немедленно броситься вниз и выяснить, что происходит. Но
она осталась на месте, затаилась за полураскрытыми шторами. Позволила им
проститься. Эти несколько секунд длились целую вечность. Потом Наоми ушла.
Какой быстрой бывает иногда человеческая мысль, подумалось Момоко. Бывает,
решения принимаются мгновенно. Обмен взглядами между дочерью и отцом
продлился лишь пару секунд, и все же Момоко сразу поняла: эти мгновения
принадлежат им, и только им. Она не двинулась с места. Зачем? Она была бы
там лишней. Наоми смотрела на Волчка так, будто они встречались раньше. На
глазах у Момоко родилась совсем новая Наоми, жесты и взгляды которой уже не
поддавались материнскому толкованию. Было ясно одно: девушка признала отца.
Да, есть ты и я, — говорил ее взгляд, — я не знаю, что с этим
делать, но мы есть. И мы оба это знаем, не так ли, — ты и я?
Прежде они были только вдвоем, только мать и дочь. Теперь впервые Момоко
была лишней и смотрела на тех двоих со стороны. Она была посторонней, и,
странное дело, ей даже нравилось быть посторонней. Момоко стояла неподвижно
и долго смотрела на небо за окном. Оно было ясное, голубое, ни облачка, ни
единого дуновения. Она знала: сегодня будет чудесный летний день.
Наоми ушла, Волчок остался один на пустой улице. Он слышал, как хлопнула
дверца автомобиля, как постепенно затих гул мотора. Его девочка сама сидела
за рулем, она стала совсем взрослой. Она была неповторимой, цельной
личностью, и с ней все будет хорошо. Может быть, он ее никогда больше не
увидит, но в его душе останется ее образ, образ молодой женщины, у которой
все есть и с которой все будет в порядке. Непостижимо, но это чудо
произошло. Она выросла и стала такой, какая есть. Конечно, все эти годы его
не было рядом. Что поделать. Но ему было радостно думать, что она выросла,
стала сильной и цельной и готова устремиться навстречу жизни, как молодая
лиса, которая впервые подставляет морду ветру. В этот миг Волчок
почувствовал, что счастлив, бесконечно счастлив. У него есть его дочь, она
живет своей жизнью. И он тоже, пусть ненадолго, в эту жизнь вошел. Они
встретились, соприкоснулись на миг. Искорка счастья вспыхнула и на его пути.
Волчок обернулся, будто вспомнил, где он, зачем пришел сюда. Он посмотрел на
дверь Момоко и вновь почувствовал, как ее руки смыкаются вокруг него, вновь
услышал, как отъезжает машина Наоми. На мгновение мир снова обрел утраченную
цельность. На этот раз никто не помешал ему положить сверток на крыльцо. А
потом, во второй раз в своей жизни, он шагнул прочь, в жизнь без Момоко. Он
тихонько затворил за собой калитку, бросив мимолетный взгляд на спящий дом.
Книга была заложена кожаной закладкой. Развернув сверток, она сразу откроет
ее на нужной странице и увидит подчеркнутые пером строки. Строки, которые он
знал когда-то наизусть и часто нашептывал ей на ухо. Давным-давно, в
святилище ее комнаты, как будто не было ничего естественнее:
Там же лежал листочек бумаги из гостиничного блокнота. На нем он на всякий
случай написал свой адрес.
Глава тридцать четвертая
Момоко не заметила свертка и чуть было не прошла мимо. Волчок уже ушел, она
сама дала ему уйти. Ведь иначе ей пришлось бы признаться, что она тайно
наблюдала за их встречей. На свертке не было ни марки, ни почтового
штемпеля, ни адреса получателя. Поначалу она даже засомневалась, стоит ли
открывать, вдруг его положили на ее крыльцо по ошибке, а на самом деле он
предназначался для кого-нибудь из соседей.
Но стоило ей развернуть бумагу, как у нее не осталось ни тени сомнения.
Ошибки тут быть не могло. Это было старое издание и стоило, должно быть,
немалых денег. Момоко погладила потертый кожаный переплет и покачала
головой, глаза побаливали после неспокойной ночи. Один тревожный сон сменял
другой, но в каждом неизменно появлялась далекая фигура Волчка,
поворачивалась к ней спиной и бесшумно исчезала в водовороте толпы. И некуда
бежать от этой мертвенной лунной тишины вокруг, тишины столь глубокой, что
даже ее собственные рыдания не могли ее нарушить. Конечно, она проснулась от
страшных снов, а вовсе не от шума. Она вышла на крыльцо, полуодетая,
непричесанная, взяла в руки книгу, заметила закладку и тут же поняла, что
место было заложено не случайно.
Ее взгляд упал на отмеченные строки. Она отшвырнула оберточную бумагу,
опустилась на крыльцо и стала читать. Прочитав, замерла, потрясенная силой
слов, способных воскресить прошлое. Она снова видела и свою комнату, и
Волчка, произносящего эти строки, его мальчишеские кудри, свою девчоночью
улыбку, которой она приветствовала возвращение радости. Она прислонила
голову к дверному косяку. Казалось, слова эти могли быть произнесены лишь
голосом Волчка, ее Волчка, как если бы он сам был Джоном Донном.
Момоко знала, эта книга — прощальный дар, она призвана примирить с прошлым и
оживить воспоминания о той поре, когда они жили, смеялись, любили и не знали
друг о друге ничего дурного. Она мысленно кивнула в ответ:
Да, конечно, мы
должны сберечь память о тех счастливых месяцах
.
Она окинула взглядом свой сад, тропинку перед домом, железную калитку.
Волчок оставил свой подарок на крыльце, потому что ему не хватило духу
вручить его самому. Она знала Волчка. Она знала своего Волчка. Он пришел в
ранний час и тихонько положил сверток. Но не вышло. Сама жизнь нарушила его
замысел. Момоко все видела. Видела, как их дочь бросила на него прощальный
взгляд, как он кивнул в ответ. Теперь они все не так одиноки.
И только тут она заметила, что из книги выпал листок бумаги. На нем
аккуратным, ничуть не изменившимся почерком был написан адрес Волчка. И
короткая приписка:
Просто на всякий случай
. Момоко смотрела на улицу,
мимолетная улыбка коснулась ее губ, как воспоминание о былом счастье, как
отзвучавшая мелодия. Она аккуратно сложила листок и вложила его в книгу
вместе с закладкой. Прошло то время, когда она в нем нуждалась, и все равно
хорошо иметь под рукой его адрес и знать, что где-то ее всегда ждут, где-то
для нее готовы на все.
Волчок не помнил, как доехал до Кембриджа, и сам не знал, что ему здесь
делать. Набрел на парусиновый шезлонг, опустился в него. Соломенная шляпа
защищала его от полуденного солнца. На ровной густой зелени поля шла игра в
крикет.
Черепичная крыша спортивного клуба поблескивала в лучах солнца на фоне
ясного голубого неба. Там уже наверняка накрывали стол с чаем, сэндвичами и
пирожными для следующей партии игроков. Сквозь легкую дымку виднелись
трибуны, овальное поле казалось нарисованным, неподвижным, как открытка.
Удар биты по мячу отзывался стуком метронома. Волчку подумалось, что весь
этот летний день течет в темпе адажио. Расслабившись, сидел он в шезлонге,
чувствуя, как его тело мягко тонет в брезенте. Он рассеянно водил пальцами
по подстриженной траве, будто плавал в сине-зеленом бассейне. Где-то там, за
городом, за полями сжатой пшеницы и ячменя, за глухими тропинками, которые
вели из деревни в деревню, мир менялся с захватывающей дух быстротой. Но не
здесь. Поле, здание клуба, деревья, само небо были в точности такими, как он
помнил. Ничего не изменилось. В студенческие годы он всегда приходил
посмотреть, как играют его друзья. Ему казалось, будто он и сейчас
продолжает смотреть все ту же игру. Те же приглушенные крики на поле, тот же
легкий шум сдержанных аплодисментов, даже те же игроки.
Где-то на зеленых полях прошлого молодой Волчок лениво подбрасывал крикетный
мяч, и тот вращался в полете, словно ньютоново яблоко. Его согревало все то
же солнце. Стоял такой же жаркий день. Внезапно над городом стали собираться
облака.
Нужно уходить, — подумал Волчок, — а то холодает
. Но
понял, что не может поднять голову, не говоря уже о всем своем обессилевшем
теле. Усталость последних нескольких дней поразила его внезапно и резко,
совсем как коварный крученый мяч, пущенный молодым и сильным новичком,
который ему ни за что не отбить.
Его остановившийся взгляд был устремлен на поле, мысли были далеко, руки,
ноги, грудь и само сердце будто окаменели, его словно пригвоздили к стулу.
Волчок смотрел вдаль. Так близко. Они были так близко друг к другу. Ее
прикосновения, ее объятие. На короткий миг он вновь соединился с
единственным существом, которое умело вызволить его из равнодушного мира,
напомнить, что и у него кто-то есть, что и он с кем-то связан.
Снова его захлестнуло это невозможное, незаслуженное счастье. Счастье, от
которого замирало сердце, оно пришло и не уходило. Неужели он проделал весь
этот путь ради единственного краткого объятия, ради одного мимолетного
взгляда дочери, которую он никогда не знал? Которую повстречал уже совсем
взрослой, готовой выйти в мир навстречу своей жизни? Вполне возможно. Как
это ни нелепо, но ему и не нужно было ничего, кроме этих двух вспышек
непредвиденного счастья, что озарили конец его пути. Одинокий обломок снова
почувствовал себя частью целого. Темная зелень поля, деревья вокруг, игроки
в белой форме, зрители, здание клуба — все снова засияло, и сам он был
двадцатилетний юноша, ему снова позволено выйти в жизнь, как в первый раз, и
день не обманет его надежд, и все будет как надо. А сердце? Оно ведь может
не выдержать и разорваться. От радости? Ну что ж, разве это не счастливый
конец?
Матч закончился, игроки пошли пить чай. Волчок лежал с закрытыми глазами,
губы шевелились, беззвучно, неспешно произнося три драгоценных слога, Мо-мо-
ко. Он будто по кусочкам собирал мозаику, которую некогда неосторожно
рассыпал, потому что был слишком молод и не понимал, что перед ним.
И вдруг чей-то голос окликнул Волчка:
— Профессор Боулер?
Волчок очнулся от забытья, поднял голову, силясь понять, не почудилось ли
ему. Но там, на поле, на той самой разделительной линии, где однокашники
окрестили его Волчком, стояла молодая японка в шерстяном свитере. Она
смотрела на него с недоумением:
— Профессор Боулер? Это ведь вы?
— Да, да, я. — Волчок запнулся.
Она представилась, и он встал с неожиданной легкостью, почти вскочил, не
ощущая тяжести собственного тела. Она звала его словно через туман, и он
радостно откликнулся на ее голос.
— Мы встречались, помните? В Мельбурне. Я приходила к вам в
университет.
— Да, — ответил Волчок и шагнул к девушке. Вблизи ее черты
показались совсем знакомыми. И вот он встал прямо перед ней и закивал: —
Конечно, конечно.
— Вы мне тогда очень помогли.
— В самом деле? — Волчок был польщен ее словами. — А что вы
здесь делаете? Почему вы сюда приехали? Ведь это вы?
Вопрос удивил ее.
— Я здесь живу. Простите, мы здесь живем. Там мой друг играет, —
Она улыбнулась. — Он у вас учился. И предупреждал меня, что с вами
особенно не поспоришь.
— Так вы пришли проведать меня?
— Да. — Девушка посмотрела на собирающиеся облака и улыбнулась. — Пожалуй, мне пора.
— Да, — кивнул он, — в самом деле пора.
Она снова улыбнулась и пошла вдоль белой ограничительной линии поля, будто
танцуя. Потом обернулась, оттянула рукав свитера и помахала. Ее голос
растаял в звуках горна. Она смотрела по-детски неопытным и в то же время
понимающим взглядом. Она прекрасно сознавала, какое произвела впечатление,
невинная и всезнающая одновременно. Ее фигурка становилась все меньше и
меньше, пока совсем не исчезла из виду. В третий раз за три недели она
назвала Волчку свое имя, и в третий раз он тут же забыл его, он всегда
забывал имена студентов.
К его ногам подкатился старый мяч. Легко и проворно, как юноша, Волчок
нагнулся и точным движением поднял его с земли. Машинально начал
подбрасывать и ловить на лету. Вверх-вниз, вверх-вниз.
Волчок, вот ты кто.
Да, Волчок Боулер, так и будем тебя звать
. Раздался звонкий смех его
друзей. Они звали его. Волчок медлил, уже готовый последовать за их молодыми
голосами и шагами, легкими как воздух, отправиться в будущее, где его
наверняка ждала комната Момоко.
С мячом в руке Волчок вернулся к своему шезлонгу, снова сел и уставился на
поле. Он подбрасывал мяч, вверх-вниз, вверх-вниз, вечерний свет таял, небо
темнело, а его каменная грудь наполнялась какой-то усыпительной, почти
сладостной болью. Спустились сумерки, игра кончилась, игроки молча покидали
площадку. Вдруг мяч выпал у него из руки и покатился по траве. Тело тяжело
обмякло в шезлонге. А три слога
Мо-мо-ко все кружились
вокруг него, а затем исчезли в сумерках. Равномерно стучавший с самого утра
метроном внезапно умолк.
И только когда последний из игроков запер здание клуба и собрался уходить,
кто-то заметил, что странный джентльмен в соломенной шляпе так и сидит у
поля. Надо бы разбудить его, предложил кто-то, и двое игроков направились к
спящему.
Сперва они негромко сообщили ему, что игра закончилась, но он не отозвался.
Тогда один слегка дотронулся до него — безжизненная рука тяжело упала и
свесилась из шезлонга. Все сбежались и обступили неподвижную фигуру,
недоумевая, куда следует сообщить о случившемся.
Закладка в соц.сетях
