Жанр: Любовные романы
Комната влюбленных
...а
сказочного хора мягко опускались на него, будто хлопья нарисованного снега,
просыпанного на столицу одной из мультяшных неоновых фигурок, что с
маниакальным безразличием свысока взирали на прохожих из темноты.
Неужели все было ради этого? — снова и снова
вопрошал себя Волчок. Он обливался потом, рубашка липла к телу, руки повисли
как плети. Неужели этот, будто сошедший со страниц комикса, город — наследие
той давно забытой победы? Неужели это прощальный дар оккупации, той самой
оккупации, о которой никто больше не говорит? Это ли тот свет, та сладость,
провозвестником которых он мнил себя много лет назад?
Волчок брел но тротуару, как призрак из другой эпохи, и время от времени
растерянно глядел по сторонам в поисках метро. Где-то там, в квартале
Цукидзи, ждет островок спокойствия меж четырех стен гостиничного номера. Какой-
то нахальный парень на мотороллере чуть не сбил его с ног и понесся прочь
как ни в чем не бывало. Волчок попытался было возмутиться, но юноши уже и
след простыл. Прохожие, впрочем, тоже не сочли происшествие достойным
внимания. На каждом шагу — в людных бистро, музыкальных магазинах, огромных
универмагах с ломящимися от разноцветных телефонов и модных кроссовок
витринами — кипела бойкая торговля, туда-сюда сновали фургоны с товаром,
одна попсовая песенка плавно переходила в следующую, еще более приторную.
Это, значит, Шибуя... По одной из этих улиц он гулял сразу по прибытии в
Токио, в последние дни войны. Тогда звук его шагов одиноко раздавался в
жутковатой тишине холодной ночи. Увы, где теперь эта тишина, столь
неразрывно связанная для него с самой мыслью об этом городе? Где-то здесь он
набрел на стоящую посреди пустыря одинокую дверь без дома, а потом случайно
заглянул в тот ресторанчик, где подавали свежую рыбу — неслыханная по тем
временам роскошь. Теперь, четверть века спустя, Волчок опять вернулся в
Токио, и много лет дремавшие образы прошлого пробудились в его душе. Ему
отчаянно хотелось верить, что где-то рядом, за этим грохочущим, слепящим
покровом, милый его сердцу мир живет былой жизнью и готов гостеприимно
раскрыть перед ним свои двери.
Не успел Волчок отдаться во власть ностальгической фантазии, как вдруг чья-
то невидимая рука железной хваткой сдавила ему грудь. Ноги подкосились,
дыхание пресеклось. Волчок огляделся но сторонам. Скамеек поблизости не
было. На горизонтальном светофоре уже второй раз зажегся зеленый свет.
Оставалось только упасть или сесть на асфальт. Волчок предпочел второе. А
мультяшпый мир продолжал вертеться вокруг.
Можно попытаться одурачить самого себя, проглотить таблетку и списать все на
городскую сутолоку, шум и жару. Но Волчок прекрасно знал, в чем дело. Около
года назад он беседовал со своим врачом.
— Видите ли, мистер Боулер, у вас в груди бомба с часовым механизмом.
Только никто не знает, на какое время она поставлена, может взорваться через
месяц, а может через десять лет. В какой-то степени это зависит и от вас.
Берегите себя, и, кто знает, может быть, еще всех нас переживете. Будет
плохо, принимайте... — Доктор протянул выписанный рецепт. — И
давно вас это беспокоит?
— Точно не знаю, уже какое-то время, — уклончиво пробормотал
Волчок.
— Пару месяцев?
— Ну да...
— Год?
— Возможно, да, пожалуй что и год.
— Дольше?
— Может быть. Неужели это так важно?
— Да, важно. — Доктор медленно покачал головой, опустил глаза на
устилавший пол кабинета новый ковер, потом внимательно посмотрел на
пациента. — Скажите, профессор Боулер, вам никогда не приходило в
голову, что это не совсем в порядке вещей?
— Я как-то умудрялся с этим жить. — Волчок запнулся, окинул
взглядом развешенные но стенам медицинские плакаты. Неожиданно для себя он
понял, что говорит отнюдь не только о своем физическом состоянии. — По
крайней мере до последнего времени.
Против ожидания, доктор закивал с понимающим видом, явно желая показать, что
давно уж перестал удивляться тому, с чем люди умудряются жить. Прием длился
недолго, и пару минут спустя Волчок уже шел обратно в университет по
знакомым улицам, что приобрели странную отчетливость под яркими лучами
зимнего солнца. Конечно, врач лишь подтвердил то, что он и так нутром
чувствовал, даже если серьезность ситуации несколько превзошла его ожидания.
И все же Волчок был спокоен, можно сказать — умиротворен. Казалось, его
освободили от тайно давившего бремени, впервые за много лет дали вольно
вздохнуть.
Вечером того же дня он сидел у себя в кабинете, любовался на освещенный
фонариками сад и пытался осознать, каким образом этот пятнадцатиминутный
осмотр изменил его. Конечно, он не намерен кардинально менять жизнь или
впадать в панику. И разумеется, глупо видеть в этом смертный приговор. Иным
удавалось протянуть так многие годы. Может быть, он всех их еще переживет.
Вот простые, очевидные факты, они говорят сами за себя, — так какой
смысл тут оставаться?
Перед самым отъездом он вдруг поменял планы и вместо Брюсселя отправился в
Японию. С тем же успехом он мог бы полететь на Луну. Но казавшееся полным
безумием стало теперь более чем возможным. Может быть, время как таковое и
бесконечно, но никак не отпущенный отдельному человеку срок. Мысли о молодой
японке все никак не шли у него из головы. Волчок рассеянно подошел к полке,
снял куклу, завел механизм, и комнату вновь огласили звуки неприхотливой
музыки, а с ними явились образы, запахи и безмолвные, тихие моменты милого
его сердцу мира.
Волчок сидел на тротуаре и с трудом переводил дыхание. Вдруг кто-то тронул
его за плечо. Рядом стоял пожилой мужчина.
Пойдемте, — уговаривал
он, — там на остановке есть скамейка
. Волчок кивнул, с усилием
поднялся, оперся на плечо незнакомца и нетвердыми шагами побрел к казавшейся
недостижимой скамейке. Наконец удалось одолеть последние несколько метров,
опуститься на прохладное мраморное сиденье. Оставалось лишь благодарно
помахать благодетелю. И тут лицо японца озарила улыбка, он низко поклонился
и старательно произнес по-английски:
Премного вам благодарен
. Волчок
кивнул и по-английски же ответил, что это ему следует выражать
признательность. Но мужчина повторил все ту же фразу, опять поклонился и
исчез в людском потоке. Может быть, он только и знал что это одно выражение,
выкопал его неизвестно когда в каком-нибудь допотопном разговорнике. Дело
было не в словах, а во взгляде. Их глаза встретились лишь на мгновение, но
японец успел безмолвно выразить самое важное:
Мы понимаем друг друга, ты и
я. Теперь уже все равно, что я говорю, но мы оба помним времена, когда это
имело значение
. А потом он ушел. Исчез, как только прогудел клаксон
тысячного автомобиля, подумал склонный к причудливым фантазиям Волчок.
С утра Волчок побывал в квартале Кодзимачи. Он не без удовольствия бродил по
одинаковым улицам, пытаясь найти хоть какие-нибудь старые ориентиры. Но
теперь это было типичное современное предместье, безликое, как все
окрестности новых городов. Как во всяком фешенебельном предместье, тут
царили тишина и уединение. Воздух был пропитан ароматами французских
кондитерских и дорогих ресторанов. Тут фактически не было машин, дешевой
рекламы и шума.
Он шел по узкой, обсаженной деревьями улице и мирно любовался на идеально
подстриженную живую изгородь. И вдруг встал как вкопанный. Окна, парадное
крыльцо и подъезд выдавали здание довоенной постройки. Его нельзя были не
узнать даже после капитального ремонта.
Волчок задрал голову и ладонью заслонил глаза от слепящего солнца. Если это
тот самый дом, то где же была квартирка Момоко? Наконец его взгляд
остановился на одном из окон второго этажа. Неужели здесь? Неужели здесь они
обрели и потеряли друг друга? Неужели здесь Момоко навеки отреклась от него?
Неужели здесь он навеки сбился с пути? Можно сказать себе, что это комната
Момоко, можно представить, как он сам, только молодой, глядит на тогдашний
Токио через верхнюю прозрачную фрамугу окна. Можно, но как знать, правда ли
это? Неужели все здесь будет только так? И ничего нельзя будет знать
наверняка?
А в маленьком баре по соседству с гостиницей снова показывали неизменный
бейсбол. Волчок был тут единственным европейцем. Он тихо сидел в углу, в то
время как прочие посетители не отрывались от телевизора и шумно обсуждали
матч. Когда-то они так же спорили за игрой в го или за чтением газет. А
теперь сопровождают каждый удачный бросок своей команды одобрительными
возгласами. При очередном взрыве ликования Волчок встал и незаметно вышел из
бара. После прохладного помещения с кондиционером летний воздух показался
ему особенно тяжелым.
Вернувшись в номер, он еще раз проверил свой билет на Киото. Поезд отходил
рано утром. Уже в первой половине дня он будет в Киото, а оттуда до Нары
рукой подать.
Волчок прилег на кровать. Боль отпустила, легче дышалось. Он окинул комнату
рассеянным взглядом. Жалюзи опущены, но за окном не на что смотреть. В
дальнем углу — маленький телевизор, а на журнальном столике — разноцветные
проспекты с подробным описанием предлагаемых для просмотра порнофильмов.
В ушах снова звучал нестройный хор каких-то докучливых голосов. Они давно
преследовали Волчка, еще дома, перед отъездом. Как тогда, они твердили, что
возвращение — удел глупцов, тех, кому больше некуда идти. Но вскоре их
заглушили другие голоса — в холл ввалилась подгулявшая компания бизнесменов,
что вернулись в гостиницу после проведенного в стриптиз-клубах и барах
вечера.
Он сел и посмотрел на баночку с таблетками. Пальцы мяли целлофановый пакетик
с рисовыми крекерами. Токио, который ему когда-то довелось узнать,
просуществовал совсем недолго, и именно на тот недолгий период пришлось его
знакомство с Момоко. Город стал совсем другим, так кто знает, может быть, и
Момоко, если ему вообще суждено ее найти, будет уже совсем не та, что
прежде. Может быть, она окажется такой же чужой, как этот город. Ему некуда
возвращаться. Никто его не ждет. Прошлого больше нет. А если есть, то это
пустая комната, из которой вынесли всю мебель и ободрали обои.
Он встал с кровати и собирался уж выкинуть билет в мусорное ведро. Черт бы
побрал эту девицу, принесла же ее нелегкая. Будь она неладна, с ее руками и
рукавами и всей этой проклятой восточной грацией. И черт бы тебя побрал,
Волчок Боулер, идиот несчастный, совсем сдурел на старости лет. Он с
сомнением поглядел на билет, казалось, еще немного — и разорвет на клочки.
Потом аккуратно положил в бумажник, между паспортом и билетом на самолет.
Этот самый паспорт украшала фотография Аллена Дугласа Боулера, 1913 года
рождения, ныне шестидесятилетнего профессора английской литературы, в
седеющих кудрях. Никакой Волчок там не значился. Однако Волчок вернулся, в
этом не могло быть никаких сомнений. Так что Аллену Дугласу Боулеру
оставалось лишь клясть его на чем свет стоит, лежа на узкой одинокой
постели.
Глава двадцать первая
Итак, Волчок спал в токийском отеле, а Момоко тем временем вышла из метро и
по узким улочкам направилась в сторону магазинов Ковент-Гардена. Панч и
Джуди в тысячный раз представляли свою пантомиму на потеху вечно сменяющейся
публике. Момоко было хорошо в толпе. Ей нравилось, что можно затеряться
среди людей, что никому нет дела до нее и ее мыслей. Радуясь толчее и
солнцу, она неспешно гуляла по площади, пока какая-то неодолимая сила не
заставила ее остановиться перед лотком букиниста.
Книги всегда имели над ней эту власть, меняли ход ее жизни. Как и знакомство
со стариной Чарли. Конечно, сейчас она с легкостью звала его стариной Чарли,
но так было не всегда. Разумеется, она и раньше про него слышала. Кто не
знал Ч.Э. Морриса. Но она и помыслить не могла о знакомстве с ним. А потом,
перед самым отъездом, Эйко вдруг дала ей рекомендательное письмо. Момоко так
и не поняла толком, откуда и насколько близко ее подруга знала Морриса. А
зная репутацию Чарли, предпочла не дознаваться — тем более сейчас, когда с
возрастом память стала порой подводить Эйко. И вот теперь, роясь в старых
книгах, она живо ощутила запахи Чарли: аромат трубочного табака вперемешку с
отпугнувшим ее при первой встрече запахом изо рта. Она будто снова видела
его подвижные брови и блестящие, будто от вина, глаза. А может быть, и не
будто. Чарли был из тех писателей, которым, по всеобщему мнению, удается
передать дух своего поколения. Он был совсем не похож на собственные
фотографии, а вот голос показался ей знакомым. В первый же день они
беседовали с непринужденностью старых приятелей, как если бы чтение его книг
было равносильно давней дружбе. Голос тоже мало удивил Момоко, она словно
заранее знала, что говорить он будет быстро и суетливо, едва переводя
дыхание. Именно в таком задыхающемся ритме он писал. Он был невысок, но
крепкого сложения. Манеры сразу выдавали в нем заядлого сердцееда, а
спадающая на глаза челка — типичного британского интеллектуала довоенной
поры, одного из джентльменов, которые на вопрос:
Сколько лет такому-то?
—
неизменно отвечали:
Это человек нашего (или не нашего) поколения
.
С первой же встречи Момоко ушла его сотрудницей. Пусть скромная, но работа.
Она и представить себе не могла, почему Чарли так поступил. Даже сейчас,
когда он был на пенсии, а сама Момоко занимала его кресло. Это было просто
чудо. Из читательницы превратиться в издателя своих любимых писателей. Еще
вчера вести с ними воображаемые беседы, а сегодня — встречаться с ними по
работе. У нее было несомненное литературное чутье, и со временем Чарли стал
доверять суждениям и вкусу своей молодой сотрудницы.
Наконец настала пора, когда сам он почувствовал, что теряет былую хватку и
начинает упускать молодые таланты. С каждым днем Момоко делалась ему все
большей опорой. С каждым днем все меньше сомневалась в том, к чему это
ведет. И в один прекрасный день без особого удивления приняла ключи от
издательства. Она давно перестаю называть его мистером Моррисом. Для друзей
он был старина Чарли. Весельчак и гуляка Чарли. Но горе тому, кто захочет
злоупотребить его щедростью. Чарли сотрет его в порошок одной едкой фразой.
Ведь кроме беззаботного обаяния у Чарли еще зоркие, как объектив
фотоаппарата, глаза, цепкая, как капкан, память. Достаточно было пронести в
его компании пару часов, чтобы полюбоваться на все это в действии. Чарли был
хорошим учителем, и Момоко с истинным наслаждением наблюдала, как он
очаровывает окружающих нежнейшей улыбкой, а сам держит наготове свою
беспощадную бритву. Судьба свела ее с Чарли в тяжелую пору. Момоко сгибалась
под бременем страха и тяжкой, не по годам, усталости. А теперь она сидела в
его кресле и пробовала на зубок новоиспеченные шедевры. В литературных
кругах было известно, что ее очаровательный носик чует подделку за версту.
Момоко бросила книгу на прилавок. Господи, она ведь совсем забыла, зачем
сюда пришла. Кофточка для Наоми. не ахти какой подарок на день рождения, но
та ничего другого не хотела. А продавались такие кофточки только здесь, в
Ковент-Гардене. Впрочем, торжественно отмечать дни рождения у них с дочкой
было не принято. Так уж повелось, ведь, когда Наоми была маленькой, у них не
было ни сил, ни денег на феерические праздники.
Наоми только что побывала в Японии — впервые за все эти годы. Благодаря
отцовским связям в дипломатических кругах Момоко удалось одной из первых
покинуть страну задолго до официального конца оккупации. Она бежала не
оглядываясь. Иначе ей было не избавиться от позорного клейма американской
шлюхи, которой к тому же хватило наглости открыто растить своего ублюдка.
Слава богу, Наоми этого не помнила. От нее приходили веселые открытки, и
поездкой она осталась явно довольна.
Уже смеркалось, из пабов с пением вываливалась подвыпившая публика.
Нестройные голоса орали смутно знакомые песни. Момоко нашла-таки кофточку и
собиралась уйти с рынка, как вдруг взгляд ее невольно остановился на
стоявшем посреди шумной компании молодом человеке. Странно, и с чего это она
его вообще заметила? Но тут юноша нервно затянулся сигаретой и быстро
выпустил дым. Как пить дать, молодой интеллектуал. Этот типаж был ею хорошо
изучен, она его ни с кем не перепутает.
В метро ей опять вспомнился этот молодой человек, его поспешная затяжка,
брошенная мимоходом острота. Впервые за много недель в голове ее всплыло
имя:
Волчок
. Что-то с ним сталось? Момоко прикинула его возраст.
Интересно, узнала бы она его?
А вот и ее станция. Двери бесшумно открылись, и пару минут спустя она вышла
на теплый воздух. Порой что-то на нее находило. То красный фонарик качнется
перед глазами, то вырванная бомбой вековая сосна зашумит ветвями где-то в
глубинах памяти. Такое случалось. А потом повседневность опять вступала в
свои права, и она спокойно принималась за дела. Невозмутимая преемница
старины Чарли.
Если свыкнуться с рекламой, относительно скромными неоновыми вывесками,
бессмысленными английскими названиями кафе и неумолчным писком музыки в
торговом комплексе, то можно даже сказать, что город Нара не особенно
переменился. Так что, оказавшись в центре, Волчок довольно быстро
сориентировался.
Стоял жаркий вечер, но было так темно, что воздух казался будто бы
прохладнее. Красные и оранжевые фонарики отражались в водах круглого пруда.
Олени спали под скамейками или прислонившись к деревьям. На берегу сидели
одинокие мужчины или небольшие компании. Одни предавались молчаливому
созерцанию, другие негромко беседовали, стараясь не нарушить ночного
безмолвия. Время от времени вспыхивала спичка и над одной из скамеек
поднимаюсь струйка дыма. Порой раздавался приглушенный смех да стрекотание
сверчков.
Сколько лет прошло с тех пор, как он сидел у этого самого пруда, молодой
военный переводчик, который искал спрятанное в здешней школе оружие и
тосковал но своей девушке? Волчок посчитал годы. Пересчитал еще раз. Неужели
целых двадцать семь лет? Двадцать семь лет он готовился к лекциям, вел
занятия, правил работы, скучал во время бесконечных рождественских каникул.
Двадцать семь лет подряд ходил на торжественные заседания, вечеринки по
случаю конца семестра, презентации книг и литературные чтения, двадцать семь
лет подряд разговаривал, смеялся, слушал, засыпал, вдыхал и выдыхал, едва
понимая, что он, собственно, делает. Да, можно прожить двадцать семь лет — и
не заметить.
А сейчас совсем другое, и непонятно, как с этим быть. Он вернулся сюда
просто для того, чтобы примириться с собственным прошлым. Но в один
прекрасный день все переменилось. Даже не день — миг. Неизвестно откуда
пришло понимание, с глаз будто спала пелена, что-то вскрикнуло внутри, и
весь его мир перевернулся с ног на голову. Теперь Волчка занимало отнюдь не
прошлое.
Это произошло еще утром. Он стоял перед домом, в котором семья Момоко
провела последние месяцы войны и осталась жить после капитуляции. Домик было
несложно найти — всего несколько метров в сторону от главной торговой улицы.
Вот магазины остались позади. Волчок был в тихом жилом районе. Тут мало что
изменилось — настолько мало, что делалось даже жутковато. Все те же поросшие
мхом ограды вдоль тротуаров и, кто знает, быть может, все те же деревья в
садах.
Вот, за углом, знакомое здание губернаторской резиденции. А на этой улице
должен быть домик ее родителей. Все в точности как двадцать семь лет тому
назад. Волчка охватило что-то вроде суеверного ужаса, он невольно замедлил
шаг, будто приближался к святилищу. В каком-то смысле так оно и было. Только
вот на месте он почему-то впал в замешательство и никак не мог точно
вспомнить, какой из двух домиков ему нужен. Они стояли рядом, были очевидно
построены приблизительно в одно время и мало чем отличались друг от друга.
За его спиной раздавалось громкое карканье: огромные вороны перекрикивались
в кронах вековых сосен, шумно перелетали с ветки на ветку. Поначалу он их
даже не заметил. А теперь они наводнили всю улицу. Быть может, птиц
потревожило появление незнакомца? Видимо, умные твари почуяли, что его
вторжение ставит под угрозу привычный порядок вещей.
Высокие ограды не давали заглянуть внутрь. Волчок встал на цыпочки в надежде
разглядеть что-нибудь в разбитых перед домиками палисадниках. Вдруг какая-
нибудь мелочь даст толчок памяти. Но нет, напрасно. Подошел поближе — не
помогло. Проезжавший мимо велосипедист бросил на него подозрительный взгляд.
Из-за угла вывернул мужчина на мотоцикле, притормозил и внимательно оглядел
Волчка с ног до головы. Он явно вызывал подозрения. И немудрено. Немолодой
европеец высматривает что-то за чужими заборами, нелепо вытягивает шею,
только что не подпрыгивает. Странное, должно быть, зрелище, но ничего
другого не остается.
Он подошел почти вплотную к ограде. И вздрогнул от неожиданности: рядом
стояла пожилая женщина с хозяйственной сумкой в руке. Она будто возникла из-
под земли да и вид имела такой, что кого угодно приведет в замешательство.
Она не то что на японку, даже на человека мало походила. Скорее уж на
персонаж из этих дурацких фантастических романов, что, к великому горю
Волчка, составляли в последнее время излюбленное чтение его студентов.
Эдакий добрый гном, гоблин-хранитель клада или еще какая-нибудь сказочная
нечисть. Но вдруг она что-то знает? Первоначальная досада сменилась
надеждой. Волчок буквально просиял и любезно обратился к старушке:
— Доброе утро!
Он изрядно запустил свой японский, но постепенно навыки возвращались.
Женщина, очевидно, услышала приветствие, но не шелохнулась в ответ. Она даже
поискала глазами невидимого собеседника, будто не допускала мысли, что
стоящий рядом с ней европейский джентльмен может говорить по-японски. Но они
были одни, а Волчок тем временем еще раз поклонился и с улыбкой повторил:
— Доброе утро, не могли бы вы уделить мне минутку?
Женщина ответила на поклон и кивнула. Вид у нее был тем не менее
озадаченный. Наверное, оттого, что он так свободно говорил по-японски.
Туристов в городке было немного, да и из тех немногих лишь некоторые могли
произнести пару-тройку исковерканных слов.
— Я уже бывал тут много лет тому назад. — Волчок окинул взглядом
старые изгороди и зеленые кроны деревьев. Он старался говорить непринужденно
и успокоительно. — Такая красивая улица.
— Ну да, — последовал несколько расплывчатый ответ.
— Вы тут давно живете?
— Я всю жизнь тут прожила, — В голосе его собеседницы все еще
чувствовалась неловкость.
Волчок радостно вздохнул:
— Ну да, разумеется, кому придет в голову уезжать из такого чудесного
места?
Женщина вновь ответила молчаливым кивком. Только на этот раз в ее взгляде
чувствовалось некоторое нетерпение. Она будто говорила: если есть еще
вопросы, то лучше не тяните.
— Я знал когда-то одну женщину, — начал Волчок, — госпожу
Момоко Ямада. Кажется, она здесь жила. Она дочь...
Дальше объяснять не понадобилось: старушка закивала и указала на соседний
дом.
— Вы ее знали? — спросил Волчок как будто между прочим.
— Да, я была знакома со всем семейством. С Момоко. С ее матушкой.
Прекрасная была женщина.
— Кейко?
— Да, Кейко.
Женщина присмотрелась к нему повнимательнее. Бледная кожа, седые кудри
выбиваются из-под летней шляпы, какие носили в годы ее юности.
— Я, можно сказать, старый друг семьи, Момоко, Тошихико и Кейко. —
Волчок уверенно произносил хорошо знакомые имена.
Это подействовало. Его слушали без былой настороженности.
— Такое милое семейство, — сказала женщина грустно.
— Да, очень милое, — улыбнулся Волчок, — Давно это было,
столько лет прошло, мне уж и не вспомнить, в каком именно доме они живут. В
этом, говорите?
— Да, они в этом доме жили.
— Жили?
— Кейко умерла. Уже довольно давно.
— Как печально, — сказал Волчок. Ему было все не избавиться от
нелепого чувства, что он беседует с призраком. Голос женщины будто доносился
издалека, а робкая и неловкая речь заставляла думать, что она не один век
провела в молчании. — А вы не знаете, где теперь остальные? — Он
изо всех сил старался не выдать своего волнения и говорить непринужденно.
Одна неверная интонация может разрушить хрупкое доверие пожилой дамы.
Но та была где-то далеко, казалось, она мысленно перенеслась в иные времена
и не расслышала вопроса. Возм
...Закладка в соц.сетях
