Жанр: Любовные романы
Комната влюбленных
.... К тому же это было недалеко, и мать
с дочерью виделись по выходным или просто когда в этом возникала надобность.
Еще к ней регулярно наведывался старина Чарли, и они никогда не упускали
случая сходить куда-нибудь втроем.
Наоми знала, что ее отец был офицером оккупационных войск. Потом срок службы
вышел, и его отправили домой — его и всех его товарищей. О положении Момоко
он не догадывался. Такова была, в общих чертах, известная ей история. Больше
ей и не надо было знать. И только однажды... Сколько же ей было? Десять?
Или, может быть, одиннадцать? Они тогда ютились в очередной съемной
квартирке. Япошки с третьего этажа. Поздно ночью Момоко сидела на кухне,
обложившись старыми фотографиями. Вот Момоко, вот Восточные ворота,
императорский дворец, вот Волчок на каком-то неведомом мостике, опять она,
потом снова он, а вот — они вместе. Вдруг кто-то молча ваял ее за руку.
Наоми так и не сказала ни единого слона. Даже когда мать собрала письма и
фотографии и сложила их обратно в коробку из-под шоколадных конфет.
Несколько часов спустя, удостоверившись в том, что девочка уснула, Момоко
выскользнула на улицу и сунула коробку в мусорный бак. Наутро ее разбудил
привычный металлический лязг. Момоко вылезла из постели, подошла к окну.
Коренастый мужчина в комбинезоне привычным жестом подхватил мусорный бак и
опорожнил его в кузов грузовика. Ну все, вздохнула она. С этим покончено.
Момоко не подозревала о том, что Наоми давным-давно обнаружила коробку с
фотографиями. Бывало, после школы, девочка вынимала снимки и подолгу
вглядывалась в лицо этого молодого кудрявого лейтенанта. Часами, пока мать
не приходила с работы. Она прочитала подписанные его именем письма,
подержала в руках нераспечатанный конверт, что совершил долгое путешествие
до самой Австралии, а потом вернулся обратно. Это была тайна Наоми, ее
единственная тайна. Больше она от матери ничего не скрывала. Поэтому она с
невинным видом выслушала рассказ про вынужденный отъезд не ведающего о ее
существовании отца и покивала головой. Покивала вполне естественно, лишний
раз убедив Момоко, что прошлое далеко и никогда не заявит о своих правах.
Почему сейчас? Прошла целая вечность. Какой смысл отправляться на поиски
прошлого? Выходит, Волчок теперь знает и про ребенка. А может быть, и раньше
знал. Вдруг он и вправду получил жалостное письмо, которое Момоко написала,
когда поняла, что беременна. Может быть, он ловко распечатал конверт,
прочитал письмо, снова запечатал и отослал обратно. Он ведь, в конце концов,
офицер разведки. Кто знает, как долго шло письмо. Может быть, к тому времени
у него уже была совсем другая жизнь? Может быть, ему было проще вернуть
конверт и сделать вид, что ничего не было?
Момоко обрушила было проклятия на голову своей болтливой подруги, но тотчас
взяла слова обратно. Эйко была уже в возрасте, соображала плохо. Но именно
она, старая верная подруга, помогла ей продержаться в первые тяжелые годы:
она смешила Момоко, когда та, казалось, совсем разучилась смеяться.
Интересно, он просто придет к ее дому в один прекрасный день? Теперь ему уже
не составит труда ее найти. Неужели она просто откроет дверь и увидит перед
собой такие родные и такие чужие черты? Черты Волчка, которого она помнила,
черты теперешнего Волчка. Неужели она увидит его лицо? То самое лицо, мимо
которого она вполне могла бы пройти на улице, даже не оглянувшись. А может
быть, и не могла бы?..
Раздался звонок. Момоко подскочила, подошла к телефону, помедлила, прежде
чем взять трубку. Она не сомневалась в том, кто это.
— У тебя все в порядке? — Чарли явно встревожился, услышав ее
непривычно резкий голос.
— Да.
— Что то не похоже.
— Да нет же, Чарли, все хороню, правда.
— Значит, завтра пойдем обедать?
— Ну, когда я в последний раз пропускала наши обеды?
В свои семьдесят три года Чарли был все так же бодр и полон сил и продолжал
приходить на работу два раза в неделю. Начало обеденному ритуалу было
положено на заре их сотрудничества. И обожавший всяческие ритуалы Чарли
свято соблюдал и этот даже после своего официального выхода на пенсию.
Момоко положила трубку и спрятала телеграмму в ящик письменного стола. Потом
позвонила дочке и самым непринужденным тоном попросила ее заехать. Но Наоми
так просто не проведешь, еще сызмальства она не позволяла себя дурачить. Вот
и теперь в ее
хорошо
прозвучали нотки недоверия.
Эта утренняя почта изменила все. Даже улица, на которой она прожила столько
лет, будто бы стала другой: Момоко как в первый раз смотрела на
разбегающиеся от нее улицы и фасады домов. По пути к метро она то и дело
опасливо оглядывалась, не в силах избавиться от какого-то жутковатого
чувства.
Глава двадцать шестая
Она шла но тропинке. Черные, как вороново крыло, волосы отливали мягким
блеском. Господи, как легко все возвращается, будто не было этих прожитых
лет. Тихая, обсаженная деревьями улица была вся заставлена новенькими
машинами. Огромные щиты пестрели рекламами последних технических новинок,
модных коллекций, глянцевых журналов. Каждый дом на этой улице сиял свежей
краской и даже цветы казались ярче обычного. Но какое Волчку дело до этой
игры красок? Он ничего не видел, кроме потока блестящих черных волос. Один
взгляд уничтожил аккуратно разлинованную шкалу времени. Все эти привычные
слова:
вчера
,
сегодня
,
завтра
— просто потеряли смысл. На свете только
и был поток этих черных волос; он колыхался в такт ее шагам, мягко струился
по спине, спадал на глаза, когда она наклонялась, чтобы что-то найти в
сумочке. Волчок смотрел на нее — здесь и сейчас. Он бы так же смотрел на нее
в другое время и на другом краю земли. Ведь годы не властны над некоторыми
вещами.
Момоко глянула на небо: будет ли дождь? И что-то беззвучно прошептала. На
какое-то мгновение Волчок увидел ее глаза, неповторимые сине-зеленые глаза.
Она прошла, не заметив стоявшую на другой стороне улицы темную машину с
прокатным стикером, и завернула за угол. Волчок узнал плавную походку,
которую не переставал любить все эти годы, узнал неповторимое изящество в
каждом движении. Ему показалось, что улица потускнела, как только Момоко
исчезла из виду.
Волчок сидел, тупо уставившись на приборную доску. Его сердце будто
перестало биться, он не мог дышать, не мог думать. Только так, временно
приостановив все жизненные процессы, его тело смогло пережить напряжение тех
нескольких минут, пока Момоко шла по улице. Теперь же он сидел опустошенный
и водил пальцем по запыленному стеклу спидометра. И вдруг почувствовал, как
воздух с шумом врывается в легкие, сердце мечется в груди, а кровь стучит в
голове, как пьяный барабанщик.
Тем же вечером Волчок стоял на большой площади и слушал гомон праздной
толпы. Все города одинаковы ночью: всюду это мерцание неоновых надписей,
всюду эта скучная глянцевая мишура и повсюду люди, что пришли искать
развлечений в театрах, кино, ресторанах и барах. Волчок стоял среди этой
круговерти и отчужденно взирал на сменявшие друг друга картины, а потом
посмотрел наверх и увидел нечто ошеломительное — и замер, не в силах
сдвинуться с места.
Поначалу он не верил своим глазам. В углу площади, над зданием театра,
возвышался огромный щит, на нем был изображен какой-то шикарный автомобиль,
ягуар
или, может,
хаммер
(Волчок в этом ничего не понимал). Машина
стояла на фоне старинного поместья, а ее обводы напоминали о временах, когда
во всем царил более элегантный вкус. Волчок был потрясен отнюдь не самой
картинкой: его поразила надпись под ней, выведенная четкими, классическими
буквами:
Время будущее — во времени прошедшем
.
Вот оно, вот за что Волчок так ненавидит современность. Нет ничего такого,
что она не перемолола себе на потребу. Если раньше у него оставались какие-
то сомнения, то этот плакат уничтожил их. Этот мир больше нельзя принимать
всерьез, не стоит даже и пытаться. Нет смысла вступать в поединок с этой
легкостью, с этими вездесущими блестящими поверхностями. Скоро таких, как
он, вообще не останется. Волчкам в этом мире больше нет применения. В
гостиницу он возвращался как сомнамбула. Его чуть не сбил автобус с
названием какой-то поп-группы на боку. Волчок испуганно отскочил на тротуар,
отдышался и с горькой усмешкой подумал, что это была бы очень символическая
смерть.
Все это время Волчок не переставал думать о сине-зеленых глазах и волосах,
как вороново крыло. Он опускал веки и видел, как поток волос струится но
воротнику. Видел эти неповторимые глаза. Потом поднимал веки, но видел все
то же самое. Это видение поднимало его над липкой грязью мира, так же как и
много лет назад: в конце концов, у него
кто-то был. Они
оба вынуждены были существовать в этом мире электрического света и бегущих
мыслей, и даже такой мир делался пригодным для жизни.
Волчок поднялся к себе в номер, теперь он стоял у окна и потягивал третий
стакан виски. Куда она пошла после того, как исчезла из виду, миновав ничем
не примечательный прокатный автомобиль? О чем думала на ходу? Какие мысли ее
занимали? Некогда он был посвящен в эти мысли, знал самые важные и
незначительные из них. Потому что в те времена она свободно и радостно
пересказывала их ему, тогда он имел право знать.
Но кем она была теперь? Она с тех пор прожила целую жизнь и стала совсем
другой. А может, и нет. Он допил виски, глубоко вздохнул и впервые за много
десятков лет ощутил запах ее духов. Когда-то ему было даровано счастье ночь
за ночью лежать в ее комнате, смотреть на брошенные где попало в порыве
страсти одежды и впервые в жизни знать, каково это быть любовником. Потом он
подумал о ребенке. Слово
дочь
как-то смущало его, поэтому он думал просто
—
ребенок
. Сколько же ей теперь лет, двадцать пять? Нет, двадцать шесть.
Чудесный возраст, самый лучший, все впереди, и жизнь предлагает самые
удивительные приключения. Момоко было столько же, когда они познакомились.
Волчок вдруг понял, что ему мало — жить с ней в одном городе, он хотел
большего. Куда она пошла, завернув за угол? Разве не глупо остановиться,
пройдя столь долгий путь? В конце концов, он просто хочет знать, а ей знать
ничего не нужно.
Именно тогда он решил вернуться, один-единственный раз. Пускай это
унизительно, он просто должен был знать, куда она ходит. Почему-то он не мог
решиться подойти к ее дому, постучать и сказать:
Здравствуй
. По прошествии
всех этих лет это невозможно. Пусть это унизительно, но он будет сидеть и
ждать в чужой машине, припаркованной на безопасном расстоянии от дома
Момоко. Волчок хотел знать, и с каждой секундой ему становилось очевиднее,
что он имеет право знать. Она вошла в его жизнь и никогда из нее не
выходила. Они были связаны и, несмотря на разлуку, остались связаны навеки.
То было его право: ее аромат на лацкане его пиджака, ее дыхание на его щеке
ясным холодным вечером, капли дождя, которые она смахнула с себя много-много
лет назад, капли, которые он принял, как драгоценный подарок. Все это и
многие другие навеки неизгладимые воспоминания, образы и звуки, запахи и
ощущения, Что много лет тому назад вошли в его душу и с тех пор ни на единый
миг не покидали его; они давали ему право.
Волчок, не раздеваясь, лежал на кровати, слушал голоса гуляк на улице и с нетерпением ждал рассвета.
Момоко долго не могла привыкнуть к тому, что Наомн уже взрослая. Та была
независимой девушкой и всегда сама выбирала свой путь. Ее не обременяло
прошлое. Вообще ей до него не было дела. Только волосы у нее завивались на
концах, а один непослушный локон постоянно падал на лоб, неизменно напоминая
Момоко о том, что прошлое рядом, и даже ближе, чем можно подумать.
Наоми приехала около полуночи и с грохотом бросила сумку в холле.
Устала смертельно, совсем не спала, занималась всю ночь, так что она
останется до завтра, если мама не возражает. Качая головой, Момоко смотрела,
как Наоми ели взбирается по лестнице в свою детскую спальню.
Наутро они сидели на кухне. Момоко поздравила дочь с днем рождения и
радостно наблюдала, как та разрывает обертку с восторгом четырехлетнего
ребенка, а потом еще с большим восторгом разглядывает кофточки.
— С днем рождения! Это те, которые ты хотела?
— Да.
— Мне они и самой нравятся.
— Так я тебе куплю.
Момоко засмеялась от удовольствия и поблагодарила дочку. А потому подумала:
Мне-то, в мои годы, ходить в таких кофточках!
Вот так, быстро и просто. Конечно, дни рождения — это важно, кто спорит, но
у них было не принято разводить церемонии.
Момоко вдруг замолчала и погрузилась в свои мысли. Наоми, которая тем
временем разливала чай из изящного восточного чайника, проницательно
поглядела на мать и спросила:
— Что такое?
Момоко попыталась было изобразить удивление, но потом опустила глаза:
— Я полагаю, ты не про чай спрашиваешь.
Наоми скривилась:
— Ты ведь меня с другого конца города вызвала не затем, чтобы про чай
разговаривать?
— Может, и затем.
— Heт, тебе меня не провести. В чем дело?
И вправду не провести. Девочка всегда чувствовала, когда что-то происходило.
Кухня у них была светлая и веселая, так что Момоко предпочитала ее всем
остальным комнатам. Порой она с горечью вспоминала свою старую комнату в
Кодзимачи. Тогда ей было столько же лет, сколько сейчас Наоми, ей и в голову
не приходила мысль о собственном ребенке.
Она так надеялась, что ей никогда не придется вести подобные разговоры.
Конечно, в прошлом она, бывало, прикидывала, что скажет в такой ситуации. Но
сейчас она не решила, что говорить. Ей всегда казалось, что Наоми лучше и
вовсе ничего не знать.
— Скажи, когда ты думаешь о своем отце... — начала Момоко, не
поднимая глаз от чашки, — ты как о нем думаешь?
Наоми замерла на минуту и расширенными глазами посмотрела на опущенную
голову матери.
Слана богу, хоть не смотрит
, — Подумала девушка, откинулась на снимку
стула и постаралась взять себя в руки.
— Ну, я о нем в принципе никак не думаю, — ответила она наконец
более веселым голосом, чем следовало.
— То есть? — вскинула глаза Момоко.
— Ну да, не думаю о нем. По сути, он для меня даже и не
он, что-то вроде героя древней легенды. А что?
Момоко очень правилось это самоуверенное безразличие к прошлому,
свойственное Наоми и всем ее друзьям: только вперед, не оглядываясь назад.
Ей стала нравиться их музыка. Она немного завидовала дочери и часто хвалила
себя за удачно выбранное имя. Девочка выросла духовно свободной, совсем как
ее литературная тезка. Момоко было и радостно, и грустно, что ее дочери
суждено прожить так, как она сама не смогла.
— Так что же, мама?
Только после того, как Наоми повторила вопрос, Момоко поняла, что
погрузилась в забытье.
— Может быть, с твоей колокольни моя молодость и представляется какой-
то древней историей, но это не так. К тому же легенды могут быть намного
ближе к реальности, чем кажется.
Наоми хладнокровно посмотрела на мать, будто бы вбирала в себя скрытый смысл
этой фразы.
— Ты, кажется, собираешься мне сообщить, что мой отец прячется в
соседней комнате с букетом цветов в одной руке и коробкой конфет в другой, и
все для его потерянной маленькой девочки?
— Не совсем.
— Не совсем? Так что же вы хотите мне сказать, матушка?
Наоми называла Момоко
матушкой
, только когда хотела подразнить или
злилась. И сейчас Момоко не понимала, что таилось за этим ироническим
выражением: злость, изумление или тревога. В любом случае девочка сегодня
была чересчур нервной, сама на себя не похожа.
Момоко раскачивалась на стуле, прикидывая, как бы ей сказать то, что
непременно должно быть сказано. Ведь ничего другого все равно не оставалось.
Она слабо улыбнулась дочке и прикусила губу.
— Я ведь никогда не рассказывала тебе всех обстоятельств твоего
рождения.
Наоми молчала. Момоко продолжала, осторожно подбирая слова:
— Все было сложно. Я чуть было не сказала — грязно. Может быть, стоило
сказать. И
сложно
, и
грязно
не совсем подходит. По правде говоря, все
это было просто чудовищно. — Она взяла папку из желтого картона,
которая лежала на табуретке рядом с раковиной. — Я все записала. Много
лет назад. Наверное, я так пыталась отрешиться от прошлого. Почитай, если
хочешь. Не то чтобы это было хорошо написано. Просто это моя жизнь. Но...
— Это проще, чем рассказать.
Момоко кивнула, не поднимая глаз:
— Я и не думала ничего от тебя скрывать. — Она посмотрела в
потолок, вздохнула и пожалела, что не курит. — Просто некоторых вещей
тебе не следовало знать.
— А теперь что изменилось? — На этот раз в голосе дочери ясно
слышалась тревога.
— Может быть, я ошибаюсь. А может, и нет. Но у меня есть все основания
полагать, что твой отец здесь. Кроме того, — в этом нет его вины,
вообще ничьей вины — он только что узнал, что у него есть дочь.
Наоми молчала и только пристально разглядывала знакомые вещи в доме, который
большую часть своей жизни называла родным, — сосновый стол, акварель с
обнаженной фигурой на стене в гостиной, очевидно рисунок одного из старых
друзей матери, дедушкин церемониальный меч в холле. Она почти не заметила,
как Момоко бросила через стол желтую папку.
— Тогда были тяжелые времена, — сказала Момоко, указывая на
рукопись, — когда ты была очень маленькой, я все это записала, как
смогла.
Наоми смотрела на папку, словно невинное дитя, стоящее перед бездной знания,
подумалось Момоко. Затем, не говоря ни слова, Наоми соскочила со стула,
схватила рукопись и бросила в сумку.
Пару часов спустя Наоми сидела у окна в своей студенческой комнате. Она уже
прочитала историю, которую много лет назад написала ее мать, и теперь снова
и снова спрашивала себя, знает ли она этого человека, своего отца. Ведь,
несмотря на то что она пыталась обмануть Момоко и даже саму себя, образ
молодого лейтенанта, с улыбкой глядящего в объектив в какой-то далекий
полдень до ее рождения, стал преследовать ее с того мига, когда она тайно
открыла жестяную коробку с воспоминаниями. Несмотря на все отговорки,
фотографии никогда не прекращали преследовать ее — даже когда коробка
таинственным образом исчезла, память о ее содержимом осталась у девочки в
душе. Даже теперь она могла вызвать в воображении его образ, как не раз
делала в юности. Это была игра, а он был ее игрушкой. Стоило лишь захотеть,
и он появлялся перед ней как по волшебству. И конечно, она представляла его
по-своему. Всегда счастливым, всегда готовым прийти на ее зов.
Интересно, а такое правда бывает? Вдруг она представляла и звала его так
часто, что каким-то образом он в конце концов ответил ей? Способны ли мы на
подобное? И если ей это удалось, сейчас она жалела об этом. Сейчас она
ловила себя на мысли, что хочет, чтобы он уехал. И не только потому, что,
прочитав воспоминания матери, она увидела того улыбающегося человека из ее
детских фантазий совсем с другой стороны. Игрушки можно достать на коробки и
снова убрать, когда игра наскучит. На то они и игрушки — их можно собрать и
спрятать, они не живут своей жизнью. Но у него были свои желания, и он был
здесь. Наоми стало жутко, может, она слишком часто вызывала в мечтах его
образ, и теперь созданное ее воображением чудовище пришло, моля о любви. Но
она уже выросла и всю любовь истратила на игрушки. А время игр прошло.
В поезде и все утро на работе Момоко представляла, как Наоми листает
страницы ее рукописи. К собственному удивлению, она поняла, что пытается
вспомнить, что она записала, а о чем умолчала. Теперь Момоко была неприятна
мысль о том, что кто-то (не говоря уже о родной дочери) читает ее дневник.
Там были личные наблюдения, мысли, признания, которые не были предназначены
для посторонних глаз, и в какой-то момент ей захотелось, чтобы все
оставалось по-старому. Ведь вся эта история уже ей не принадлежала, а мир,
который она описывала, исчез навсегда, сохранившись только в воспоминаниях.
Выставленное на всеобщее обозрение прошлое вдруг показалось Момоко
обесцененным.
Он вышел из машины, немного прогулялся и теперь стоял в тенистом углу
зеленого сквера. Отсюда открывался хороший вид. Волчок часто бывал здесь в
прошлые приезды и прекрасно знал это место. Многие писатели, с которыми он
состоял в многолетней переписке, собирались в скромном издательстве на северо-
западном углу площади. Отсюда вышли поэты, голос которых стал голосом целого
поколения, чье творчество определило целый век. Для Волчка это было почти
местом паломничества. Он приходил сюда, когда мог, и вдыхал ту же
послеобеденную духоту, что и далекие обожаемые персонажи. Конечно, он
никогда не бывал внутри. Его никогда не приглашали, а он никогда не
напрашивался на приглашение. Другие могли и напроситься, но Волчок был не из
этой породы. Напротив, он терпеливо ждал короткой приписки в конце одного из
многочисленных писем, которыми он обменивался с поэтами, учеными и
писателями. Короткая приписка, пара слов:
Заходите, когда будете в наших
краях
. И все. Но ничего подобного не происходило. Он неизменно получал
сердечные, полные самых добрых пожеланий ответы. И ничего больше. Поэтому
Волчок так и не переступил порога за этой темной дверью в глубине арки из
бело-голубого камня. А вот Момоко удалось. Ему оставалось лишь наблюдать за
ней.
Через час она все еще не вышла, и Волчок начал беспокоиться. На улице стало
людно — время обеда. Момоко вошла в ту самую дверь беззаботно, как ни в чем
не бывало, — получается, она была неслучайным человеком в этом доме.
Она почти влетела внутрь, небрежно распахнула дверь одним движением руки и
вошла, как люди входят, скажем, к себе в офис.
Почему бы и нет? Почему, черт возьми, нет
, — подумал Волчок и тотчас
содрогнулся от другой мысли. Если Момоко здесь работала, причем работала не
первый день, то не исключено, что она, возможно, прикасалась к бесчисленным
письмам, которые он посылал на этот адрес для передачи интересовавшим его
авторам. Волчок повернул лицо к теплому июльскому солнцу, но не жаркие лучи,
а эта мысль заставила его поморщиться. Затем сердце радостно забилось, он
вспомнил, что штамп на обратной стороне конверта всегда указывал только его
университетский адрес и никогда — имя. А потом упало, когда он представил,
что кто-то по ошибке открывает одно из его писем и зачитывает его вслух —
насмешливо, как эти люди обычно делают. Мысль о том, что Момоко слышит что-
нибудь подобное, слышит его имя — его настоящее имя — и потом бегло
просматривает письмо, сдавила сердце Волчка, и все его тело сжалось; он так
и стоял, пристально рассматривая дверь, за которой она исчезла.
Конечно, этого никогда бы не произошло. А с другой стороны, такого рода
совпадения чаще случаются в жизни, чем в литературе. Он просто мог стать
мишенью для глупой офисной шутки — холодным, дождливым, скверным утром,
когда всем нужна встряска. Стоя на согретой солнцем траве, он наконец убедил
себя в том, что она со злорадством вскрывала его письма. Он видел, как
Момоко хладнокровно читает его слишком вежливые вопросы, его маленькие
просьбы. И в тот момент он увидел себя, низведенного до уровня постоянно
заискивающего профессора, восхищенного провинциального критика с другого
конца света; какого конца — не имеет значения. Любитель, боже мой. Или еще
хуже — как их называют теперь? — поклонник.
Он уже собирался уходить, когда дверь медленно открылась и в проем упал
солнечный луч. Хотя он никогда не встречал стоявшего на ступеньках
низенького человечка в темном костюме, с жесткими, как проволока, волосами,
он тут же узнал его. Волчок знал его по книгам, эссе и критике, по его
фотографиям и по краткой переписке. Он всегда подписывался
искренне Ваш
и
т. д. Нет, он никогда не встречался с ним, но Ч.Э. Морриса знали все.
Это было настоящим потрясением — увидеть его вот так, на ступеньках,
улыбающегося в лучах солнца, со взглядом, устремленным на небо. Он указывал
на улицу, и Волчок сначала не заметил, к кому он обращался. Затем он увидел,
что Момоко оглянулась, подняла голову. Даже с того места, где он стоял,
сквозь шум толпы и рев автобусов и машин, он мог поклясться, что тотчас
узнал ее мелодичный смех, как будто с тех пор, как он слышал его в последний
раз, прошло всего несколько дней, а не целая жизнь.
А знаменитый Ч.Э. Моррис взял ее за руку и п
...Закладка в соц.сетях
