Жанр: Любовные романы
Одиль
...отерять друга мне показалось ненормальным. Я зашел в кафе и
позвонил Англаресу. Его не было дома. Ладно, мне нужно пойти на площадь
Республики и найти там Венсана или добыть его адрес; может быть, против него
уже выпустили какой-нибудь другой памфлет. Я позвонил и Одиль, чтобы
сообщить ей новость, но она куда-то ушла.
Уже смеркалось, но для Англареса и его друзей еще было слишком рано. Я зашел
домой и ждал в темноте нужного часа; было время все обдумать, и, когда я
снова вышел на улицу, у меня было веселое настроение. Я добрался до площади
Республики к семи часам; Англареса окружала довольно многочисленная группа.
Здесь были Вашоль, Владислав, Шеневи и прочие, которых я более-менее знал, и
прочие, которых я не знал вовсе.
— Сколько же времени мы вас не видели, — сказал Англарес любезно и
немного церемонно.
— Я болел.
— Не слишком серьезно?
— Как видите.
Дискуссия возобновилась на том месте, где я ее прервал. Художник Владислав
защищал точку зрения ультралевых, а Шеневи выдвигал против него точку зрения
также ультралевых; они ожесточенно спорили. Я послушал их с минуту, но,
абсолютно не проникшись интересом к их узкополитическим страстям, спросил у
Англареса, где сейчас живет Венсан Н., желая вместе с тем узнать его судьбу:
оказалось, что пока еще он был
нашим
, поскольку мне тут же дали его адрес.
Я продолжал:
— А воссоединение, к которому вы приступали? Англарес улыбнулся:
— Собственно говоря, воссоединения не произошло, — сказал
он, — но достигнутые результаты великолепны. Он добавил, понизив голос:
— Группа Сальтона распалась, вы видите: Владислав среди нас.
Последний в этот момент заявил:
— Мы должны совершать революцию при помощи самых радикальных
инфрапсихических средств и сражаться с буржуа самым отвратительным для них
оружием — экскрементами.
— Нужно скатиться в грязь и вдохнуть воздух преступления, — заявил
один из неофитов.
— И не забудем в этой борьбе о мощном оружии — раннем безумии, —
сказал какой-то человечек, съежившийся, как куколка насекомого или как что-
то подобное.
Англарес сообщил мне, что это В., бывший
единый ничегонеделатель
.
— Мы никогда не совершим революцию, если не сможем искусно околдовать
целиком всю буржуазию, — промолвила еще какая-то личность с самым
безразличным видом.
— Это У., — шепнул мне Вашоль, — он перешел к нам от
спиритов-
инкубофилов
.
Я понял, что Англарес благодаря своему маневру насобирал
учеников
почти
отовсюду; я говорю:
учеников
, хотя на этот момент у них вроде бы имелись
идеи (?) — свои, личные. Поскольку Англарес, как мне показалось, был
расположен поболтать со мной, я потихоньку сообщил ему, что собираюсь
жениться. Он вздрогнул. Услышавший мои слова Вашоль сморщил нос.
— Вы собираетесь жениться? — сказал Англарес самым презрительным
тоном.
Я воздержался от объяснений причины моего поступка. Вместо этого сказал:
— Саксель будет моим свидетелем.
Он схватился за пенсне и водрузил его на нос. Он сверлил меня взглядом,
демонстрируя безусловные успехи в магнетизме.
— Вы смеетесь надо мной, Трави.
У него был очень красивый голос: глубокий, переливчатый,
полнозвучный. — Почему же? — сказал я.
Он не ответил, стараясь прийти в себя. Вмешался Вашоль:
— Он не в курсе.
— Не в курсе чего? — спросил я.
— Как, — вскричал Англарес, — вы не в курсе?
— Но о чем речь?
Шеневи в свою очередь счел необходимым вставить слово:
— Саксель — мерзавец, мы его выставили вон!
— Надо показать ему нашу листовку, — сказал Вашоль.
Кто-то протянул мне листовку. Я внимательно перечитал ее; там, может быть,
не было ни одной ошибки, но все было представлено в ложном свете.
— Надо же, и моя подпись, — заметил я.
— Вы разве не член нашей группы? — моментально парировал Вашоль.
— Какие у вас могут быть возражения? — спросил Шеневи.
Они, казалось, недовольны тем, что я удивляюсь, увидев свою подпись под текстом, которого не читал.
— Может быть, вы сохранили какие-то дружеские чувства к Сакселю, —
сказал Англарес, — но поймите, что всякая дружба должна быть забыта,
когда под вопросом нравственность. Мы должны оставаться чистыми, и мы
останемся чистыми.
Его соратники молчали, возвеличенные этой похвальной речью. Он же поправил
прическу ловким движением головы и пронзил взглядом ни в чем не повинный
графин с водой.
Поза
, — подумал я. Я счел бесполезным говорить даже о
том, что мне не из чего выбирать, предоставляя ему победоносно мутить воду.
Я положил несколько франков на свое блюдце и встал. К чему тратить слова на
глухих? Я ушел, ровным счетом ничего не сказав. Я не жалел о своей небольшой
проверке: найдутся ли здесь
независимые
люди?
А Венсан? Как-то он меня встретит? Поставил ли он свою подпись под этим
отлучением? Я никак не мог вспомнить. Если он не подписался, мог ли Англарес
спокойно произносить его имя? Я зашел в маленький магазинчик и написал ему
почтовую открытку. Назначил встречу на следующий день. Он пришел.
— Ну, выздоровели?
— Вы знали, что я болел?
— Заходил пару раз к вам в гостиницу; мне сказали, что у вас
плохой
грипп. Собирался сегодня или завтра написать вам. Что нового?
Я ответил по привычке:
— Ничего.
Потом продолжил:
— В общем, я больше не увижу Сакселя и больше не пойду на площадь
Республики.
— Понятно.
— Вы в курсе дела?
— Я подозревал, что все так случится. Саксель увидел вашу подпись и
рассердился. Вы увидели свою подпись и рассердились.
— Именно.
— Обычный случай. Я сотни раз встречался с такими фокусами.
— Но вы, вы подписали эту бумагу?
— Так же, как и вы. Но подобные вещи случаются со мной в последний раз.
Меня утомляют все эти истории, утомляют и вызывают отвращение.
— Вообще-то, я пришел не для того, чтобы выяснять все это, но чтобы
попросить вас об одном одолжении: взять на себя очень нудную формальность.
— Какую же?
— Быть свидетелем на моей свадьбе.
— Формальность очень нудную или очень странную?
— Нет-нет, я не шучу: речь идет о чрезвычайно простом деле.
— Вы действительно женитесь?
— Вас это так удивляет?
— Откровенно говоря, да. В любом случае можете на меня рассчитывать.
— Спасибо. Я не слишком надоел вам с этой историей?
Я чуть было не раскрыл ему причину этого брака, который его так удивил, но
отказался от этой мысли, не желая показать, что я вроде бы извиняюсь за
такой странный поступок. Если не брать в расчет презрение, которое мы питали
к буржуазным условностям и канцелярским формальностям капиталистического
строя, какой же вид должен был я иметь, чтобы эта случайность показалась
несовместимой со всей моей остальной жизнью в глазах человека, хоть немного
знавшего меня? Я чувствовал, как маска, которой я прикрывал лицо,
маскарадный костюм, который я надел, обращаются в прах, рассыпаются на
куски, но все-таки из этих лохмотьев я создал образ, который считал
подходящим для себя и который хотел сохранить на всю жизнь, — образ
калеки, раздавленного несчастьем.
— Вы не слишком внимательно слушаете то, что я вам говорю, —
заметил Венсан.
— О, простите.
Он посмотрел на меня тем снисходительным взглядом, который так бесил меня
раньше: конечно, он считал меня влюбленным.
— Что вы сказали обо всех этих людях?
— Я сказал, что общий корень всех их заблуждений — чересчур грубая
диалектика, отрицание, которое всегда направлено к низу и которое им никогда
не удавалось преодолеть, и не без причины. Есть два способа не добиться какой-
либо цели: потому что ты не можешь этого сделать и потому что ты не
соизволил этого сделать — потому что ты выше или потому что ты ниже этого.
— Например?
— Так, можно предложить человеку состояние детства как идеал при
условии, что он примет его не по причине своего несовершенства, а по причине
превосходства, не потому, что он не может стать взрослым, а, напротив,
потому, что он уже реализовал все возможности этого возраста. Эти люди,
превозносящие детство, ищут его в подвалах сознания, в чуланах, среди хлама;
они находят лишь жалкую пародию. Посмотрите, из чего состоит их
псевдодеятельность. Они играют, как
большие дети
, в полном смысле этого
слова, подразумевающего их умственную отсталость. Что такое все эти
конгрессы, манифесты, исключения? Ребяческие забавы! Они играют в магов,
революционеров, ученых — чистый фарс! Посмотрите на их опыты, их теории,
оцените их выступления, их серьезность — пустяки! Игрушки!
— А вы, значит, выросли?
— Совершенно верно. Возьмите другой пример — вдохновение. Его
противопоставляют мастерству, предлагается запастись вдохновением впрок и
отрицать всякое мастерство, даже если оно состоит только в том, чтобы
придавать словам хоть какой-нибудь смысл. И что же мы видим? Вдохновение
исчезает. С трудом можно принять за вдохновленных поэтов тех, кто
разматывает рулоны метафор и нанизывает бисер каламбуров. Они прозябают в
каких-то потемках, надеясь обнаружить там серпы и молоты, которыми они
разобьют цепи и разрубят узы, сковывающие человечество. Но они потеряли всю
свою свободу. Став рабами неотвязных привычек и автоматических навыков, они
радуются своему превращению в пишущие машинки; они даже предлагают следовать
их примеру, что относится к области наивной демагогии. Будущее разума в
болтовне и бормотании! Напротив, мне кажется, что истинный поэт никогда не
вдохновлен
: он обязательно находится над этими плюсом и минусом,
тождественными для него, будь то мастерство или вдохновение, тождественными,
так как он превосходно владеет обоими. Истинный поэт по вдохновению никогда
не вдохновляется: он такой всегда; он не ищет вдохновения и не ополчается
против мастерства.
Вероятно, таким поэтом был тот араб, которого я увидел однажды на дороге от
Бу Желу к Баб Фету, идущей вдоль городских стен. Прошел дождь, но солнце
подсушило дорожную грязь. В последних лужах я видел, как рассеиваются
последние облака. У меня не было никакого основания так думать, но мысленно
я приписывал этому видению самые разные добродетели. Венсан смотрел на меня:
— Вы сегодня целиком поглощены собой.
— Вы заставили меня задуматься.
— И что вы надумали?
— Что мне нужно искать другого свидетеля на свадьбу, потому что Саксель
отказался.
— И что же, это так сложно?
— Я никого не знаю в Париже, кроме своего дяди, который хоть и добр ко
мне, но наверняка откажется.
— И ваша (он колебался) невеста (он смущенно улыбнулся) тоже никого не
знает?
— Нет. Мне нужно попросить кого-нибудь исполнить эту роль за деньги.
— Такое впечатление, что вы разыгрываете американскую комедию с этой
вашей погоней за свидетелями.
— У меня как-то не укладываются в голове все социальные сложности. Это
верно, что есть разница между невниманием к тому, что мог бы сделать, и
пренебрежением к тому, чего не можешь. Но разве на эту тему не написано
басни?
— Думаю, что нет.
— А пословицы вас не пугают?
— Слегка, только когда привыкаешь ходить на голове.
— Мне нужно подумать над всем, что вы мне сказали.
— Хотите, я попрошу одного из моих друзей стать вашим свидетелем?
Я серьезно поблагодарил его и ушел, погруженный в свои мысли. На следующий
день или в тот же день я обнаружил в почтовом ящике очень интересное письмо
от Англареса:
Дражайший друг... если только... я буду не готов к... позволительно
спросить себя... Не знаю, нужно ли... как бы то ни было...
Я отметил про себя:
Смотри-ка, стиль следователя
— и бросил послание
в корзину.
В мэрию мы пошли в начале марта. Естественно, там был Венсан, а также его
друг Тексье и мой дядя. Мы не могли отказаться от вина, которым он нас
угостил в кафе на углу. Он рассказывал индокитайские анекдоты, пока время не
подошло к полудню; тогда он ушел. Тексье спросил, где мы собираемся обедать.
Я поморщился:
— Свадебный пир!
— Все вместе, вчетвером, мы обедаем не первый раз, — сказал
Венсан.
— Ну конечно.
Я заметил, что мое плохое настроение достигло предела. Решил больше не
показывать своего уныния. Одиль рассеянно улыбалась. Я предложил один
ресторан, все согласились. Тексье собрался заплатить за такси; пропустили
еще раз по аперитиву. Он настоял на том, чтобы мы заказали дорогие устрицы и
редкие вина, и делал, и говорил все так, чтобы придать нашей трапезе оттенок
свадебного застолья, но интимного. Он много пил и говорил не меньше. Он
напоминал мне Сакселя, освободившегося от налета доктринерства. Я прилежно
слушал его и думал о том, что Одиль действительно очень рассеянна. Что
касается Венсана, мне показалось, что он хотел бы кое-что выяснить, но что
именно? Теперь я думал, что с моей стороны было действительно нелепо не
объяснить им причину этого брака. Я тем не менее не собирался устраивать
признания во время десерта. Мне только и оставалось, что слушать Тексье,
поглядывать на Одиль и позволить разглядывать меня Венсану. Поскольку мы
умели вовремя засмеяться, этот обед прошел весело. Было больше трех часов,
когда мы вышли из ресторана, и я опасался, что Тексье предложит прогуляться
или пойти в кино. Внезапно он вспомнил о какой-то неотложной встрече и
покинул нас. Венсану нужно было работать, он ушел с Тексье. Они побежали за
автобусом.
— Ну вот, Одиль, вы не слишком скучали?
— Да нет.
— Действительно?
— Уверяю вас.
— Ладно. Тогда, может, пройдемся немного?
— Охотно.
Она взяла меня под руку. Мы пошли по улице Вашингтон.
— Не проводите меня до Ля-Мюэт?
— Что вы собираетесь делать в этом квартале?
— Давать урок.
— Вы невероятный человек.
— Почему же? Потому что даю уроки? Я начал всего неделю назад. Это
Тексье нашел их для меня; и знаете, очень хорошо платят. У нас появится еще
немного денег, разве не так?
— Может быть.
— Сердитесь?
— Почему вы мне не рассказали об этом?
— Не знаю. Я не рассказал еще об одном. Она не отреагировала.
— Я сделал открытие.
— Какое же?
— К несчастью, отрицательное открытие.
Мне показалось, что она зашаталась, но скорее всего я только вообразил это.
Она подняла глаза, очень серьезные глаза.
— Моя жизнь оказалась более испорченной, чем я предполагал.
— Так о чем же идет речь?
Вероятно, она приготовилась мне не верить.
— Долгие годы я питал на свой счет пустые иллюзии, жил сплошными
заблуждениями. Я считал себя математиком. В эти дни я понял, что я даже не
любитель. Я вообще ничто. Я ни в чем ничего не смыслю. Ничего не понимаю.
Ничего не знаю. Это ужасно, но это так. А знаете ли вы, к чему я был
способен? Знаете ли вы, чем я занимался? Расчетами расчетов, насколько
хватает глаз и сил, бесцельными, бесконечными и чаще всего совершенно
бессмысленными. Я пьянел от цифр, они скакали перед глазами, пока у меня не
начинала кружиться голова, до одури. И я принимал это за математику! Годами
я тупел, занимаясь исследованиями, у которых нет ни начала, ни конца, ни
середины. Вообразите себе вычислительную машину, которая бы сбивалась со
счета. Вот это я и есть, таким я и был. В это трудно поверить, вы так не
думаете?
Разумеется, она не поверила. Она не раскрыла рта, а мне слышалось, что она
кричит:
— Вы просто ненормальный!
— Да, я ненормальный. А скорее всего лишь ребенок. Я играл в
математика. Принимал куличики из песка за алгебраические построения и кубики
с картинками за геометрические теоремы. Но мои куличики развалились, и мои
кубики смешались, а ни одна картинка так и не сложилась. Что касается моих
мыслей о математике, во-первых, ее заслуги на меня не распространяются, а
во-вторых, мне кажется, что она испорчена модными темами, не имеющими ничего
общего с истинной природой этой науки. Впрочем, все это не важно. Главное
вот в чем: я абсолютно не тот, кем считал себя. Это довольно неприятно, как
вы понимаете, потому что эта иллюзия давала мне хоть какое-то счастье. Все
это объяснил мне Венсан, сам того не желая. Он критиковал других, но я
понял, что эту критику вполне можно отнести ко мне. Прежде чем бросить
камень в другого, я посмотрел на себя. Я выстроил из обломков своего
честолюбия шалаш, а теперь нужно убираться отсюда: ветер снес его. У меня
больше нет убежища, да и не было никогда. Правда жестока. Теперь я даю уроки
— уроки латинского.
Но Одиль не поверила мне. На площади Звезды я ее оставил, а сам сел в
автобус. Встретил ее снова, чтобы пойти на ужин к дяде; мы провели вечер,
слушая, как этот славный человек играет на аккордеоне, пальцы его сверкали
от колец. В полночь он нас выпроводил. Возвращались мы на такси, говорили
мало: время от времени делали какое-нибудь замечание о нашем благодетеле.
Когда я оказался один в комнате, я почувствовал себя настолько несчастным,
лишенным всякой надежды, что заплакал, как ребенок.
Вот так я женился. Должно быть, этот статус ничуть не изменил мою жизнь, и
все же однажды среди бесформенных сновидений, прерываемых автобусной
тряской, я внезапно открыл, насколько странно формальный акт совпал с
переменой в моей жизни, переменой, которой я подчинился машинально, как и
всем прочим: я просто чувствовал себя очень несчастным. Теперь я удивлялся
тому блаженному отупению, в котором жил раньше, несколько недель назад.
Тогда я гордился своим несчастьем, хватало на мою долю и маленьких радостей.
Иллюзии рассеялись, амбиции исчезли. Часы, которые я проводил, забываясь в
сладких, приглушенных сумерках прописных сигм и разнообразных коэффициентов,
поглотила моя преподавательская деятельность и вынужденные длительные
поездки через весь Париж. Мне очень редко случалось оставаться вдвоем с
Одиль; если мы и ужинали вместе каждый вечер, то обязательно в компании
друзей, новых друзей, иногда даже новых друзей наших новых друзей. Один из
них предложил ей
попробовать себя в кино
, я посоветовал принять
предложение. Иногда я заходил за ней в Биллянкур, но тогда мне встречалась
масса людей, которых я не хотел видеть. Я посоветовал ей переехать в другую
гостиницу, находившуюся далеко от Биллянкура, у ворот Сен-Мартен. И теперь
мы ужинали вместе лишь два или три раза в неделю; но я хорошо знал, что во
всем этом не было никакой неотвратимости несчастья. Я не терял подругу: я
отдалялся от нее, отдалял ее от себя. Но Одиль, почему она так покорна моей
злой воле? Почему не сопротивляется судьбе, тому, что я вольно или невольно
искривил ее жизненный путь? И как же можно было не заметить, что это
отдаление зависело только от меня? Я создавал между нами пропасть, используя
хитрости, шитые белыми нитками. Тут было над чем посмеяться: создавать
пропасть, используя хитрости, шитые белыми нитками. Я не считал блестящими
свои пробы в метафорическом стиле. Тут было над чем посмеяться, но, в конце
концов, к чему этот смех? Зачем строить гримасы? Я ненавидел клоунов, а
может быть, и самого себя.
В окне автобуса мелькнул силуэт неторопливо идущего человека, я вскочил, как
только узнал его. Спрыгнул на ходу и побежал за ним. Венсан прогуливался;
именно с ним я хотел поговорить, и поговорить серьезно. Я подождал, пока
кончатся приветственные фразы, и решительно спросил:
— Вам не кажется, что Тексье влюблен в Одиль?
— Почему вы так думаете?
— Я не думаю, я убежден в этом. Венсан, мне нужно вам кое-что
объяснить: мы с Одиль только друзья, вы понимаете?
— Понимаю.
Он как будто не удивился. Я продолжал:
— Мы поженились из чисто практических соображений, слишком долго все
это рассказывать, но вы понимаете, не так ли? Вот почему я задал вам такой
вопрос.
— К чему вы клоните?
— Вам не кажется, что я должен поговорить с Тексье?
— А что бы вы ему сказали?
— Конечно, это было бы немного нелепо. И все-таки!
— И все-таки что?
— Не знаю. Уже не знаю. Вы считаете меня идиотом, да?
— Ничего, если я задам вам несколько вопросов?
— Задавайте.
— Несколько нескромных вопросов, но ведь вы начали этот разговор.
— Задавайте.
— И потом, вы мне очень нравитесь, Трави.
— Спасибо, вы мне тоже.
— Почему вы все время стыдитесь своих чувств?
— Это первый вопрос?
— Да.
Венсан продолжал:
— Вы считаете, что никого не удивляет то, что вы и Одиль живете на
расстоянии двух лье друг от друга?
— Я ничего не считаю. Мне наплевать на то, что думают другие, и потом,
если бы мы жили в одной гостинице, это ничего бы не значило.
— Вот именно.
— Третий вопрос?
— Почему вы не любите Одиль?
— Вы меня смешите: что значит
почему
? Я не люблю ее, вот и все, тут
нечего объяснять.
— Может быть, вы должны сказать
я не любил
?
— Вот уже никогда бы не подумал, что вы так плохо разбираетесь в людях!
Какая глупость! Больше года мужчина и женщина остаются друзьями, и вот
теперь они должны захотеть спать вместе. Здорово! Дружба перерождается в
любовь, прекрасный сюжет для романа, для глупого романа, как и все романы.
Меня ужасает такая психология, типичная психология, психология дураков.
Он поклонился.
— И знайте, что я никогда, никогда, никогда не полюблю эту женщину,
потому что никогда не захочу подыгрывать дуракам. И если б я ее любил, я бы
никак своей любви не показывал именно по этой причине.
— Так и происходит.
— Я ждал этих слов! Вам не трудно было их найти. Венсан, я всегда буду
отвергать подобные... афоризмы. Значит, вы считаете, что мой случай — самый
банальный?
— Конечно, нет ничего более банального, чем любить женщину.
— Я не это имею в виду.
— А что же тогда вы имеете в виду?
— Не знаю. Но я хочу сказать, что вы заблуждаетесь на мой счет — из-за
своей паршивой психологии, из-за своей глупой науки.
— Но речь не о психологии и не о науке, Трави! Речь идет о вас, о том,
чтобы вы поняли себя и не вели себя, как ребенок.
— Как здраво вы рассуждаете!
— Трави, почему вы так упорно стремитесь быть несчастным?
— А почему вы так хотите, чтобы я любил Одиль?
— Потому что вы ее любите.
— Чепуха. Как же, любя ее, я могу заблуждаться и считать, что не люблю
ее?
— Вы не допускаете мысли, что можете в этом заблуждаться?
— Нет.
— И вы никогда не заблуждались на свой собственный счет?
— Тонкий намек!
На моем лице появилась такая обида, что он быстро сказал:
— Извините меня.
— Да нет, не извиняйтесь, продолжайте!
— Я сожалею, что говорил с вами таким образом. У меня не было на это
права. И разве вы забудете теперь то, что я сказал?
— У меня очень плохая память. Какое-то время мы шли молча.
— У вас нет ко мне других вопросов? — спросил я. Он улыбнулся.
— Вы не считаете глупым и претенциозным желание давать советы?
— Но, — ответил я, — вы не дали мне никакого совета, и потом,
как вы только что сказали, я начал этот разговор. В конце концов, я прошу
простить меня за те неприятные слова, которые я мог произнести.
Наши взаимные извинения продолжались еще какое-то время, и мы расстались,
сердечно пожав друг другу руки.
Именно я искал эти слова —
разве ты ее не любишь?
, эти слова, которые не
хотел говорить сам себе. Я боялся их и в конце концов услышал их своими
собственными ушами. Я знал, что не люблю ее, знал, но теперь мне нужно было
утверждать это, и все-таки я был в этом настолько уверен, что иногда,
случалось, воображал себе, какой могла бы быть моя любовь к Одиль, что
значило бы любить ее. И все время я возвращался к своему отрицательному
убеждению: мне не нужно ничего воображать, я остро и реально это чувствую —
я не люблю эту женщину. То я ненавидел Венсана, оставившего меня в э
...Закладка в соц.сетях
