Жанр: Любовные романы
Одиль
...ату.
— Так они вернули вам бумаги?
— Без проблем, — ответил я.
Одиль назначала мне встречу на этот же вечер, но не сообщала ничего
конкретного. Я сунул письмо в карман. Разрезал бечевки и распаковал газеты и
рукописи.
— Узнали что-нибудь новое о...
— Она тоже вне подозрений.
— Вы поблагодарили графиню?
— И правда. Я об этом не подумал. Она пригласила меня к себе на ужин.
— Встретимся там.
— Тем лучше. Значит, я должен ее поблагодарить?
— Само собой.
— Я напишу ей
спасибо
на почтовой открытке.
— Хорошая идея. Она будет очень довольна, лишь бы ей понравился вид.
— Выберу какой-нибудь наугад.
— Это самое лучшее.
— Тогда нужно, чтобы я поблагодарил и Англареса.
— Не стоит. Расскажите, как все происходило?
— Это было сплошное мучение: математик из прокуратуры, который знал
меня в детстве!
— Вот странное совпадение.
— Он хотел вызвать меня на разговор, увлечь меня доказательством
теоремы Ферма, Брувером и принципом исключенного
третьего
, но я не
поддался.
— Вы правильно сделали. Скажите, а на что он намекал?
— На самом деле эта тема может вас заинтересовать. Речь шла о том,
чтобы узнать, есть ли такие математические посылки, которые не истинны и не
ложны.
— Не понимаю.
— Если хотите, есть ли такие посылки, истинность которых или ложность
которых невозможно доказать. Одни утверждают, что есть; некоторые даже
думают, что, должно быть, существуют посылки, для которых можно было бы
доказать, что нет доказательств, истинны они или ложны. Между истиной и
ложью не исключено нечто третье.
— Это очень интересно, то, что вы мне здесь рассказываете. Я считаю,
что в этом ярко проявляется диалектика. Вы нет?
— Мне, реалисту, известно только, что есть истинные посылки и ложные.
— Решительно, Трави, я опасаюсь, что в вас не очень-то много от
темперамента революционера.
— Когда-нибудь вы мне объясните, что такое диалектика. Ж. никогда не
мог этого сделать.
— Не презирайте Ж. В конце концов, я считаю, что он все-таки прав.
Прежде всего — борьба! Ежедневные требования, забастовки, пропаганда.
— Мне кажется, у вас изменилось мнение на этот счет.
— С некоторых пор мои идеи изменились. Я хочу слиться с пролетариатом и
стать активистом.
— Англарес, он тоже хочет стать активистом?
— Да.
— Вы начинаете производить на меня впечатление.
— А раньше мы на вас не производили впечатления?
— Вы видитесь с людьми с улицы Насьональ?
— С людьми! С товарищами, хотите вы сказать. Разумеется, я с ними
вижусь.
— Они еще верят в дух Ленина?
— Не подшучивайте над ними. Они очень искренни. Очевидно, если бы в
партии узнали об их занятиях, их бы немедленно исключили. И партия была бы
права.
— Я не понимаю, что вы нашли в этой секте.
— Однако это не так трудно понять. — Он ответил мне почти грубо;
потом продолжил: — Вы осуждаете меня за то, что я люблю эту женщину?
— Я никогда не говорил, не намекал, что осуждаю вас, и потом вы как
будто уверены, что я знаю, о ком вы говорите.
— Англарес рассказывал вам, что я — любовник Элизы, будто бы я не знаю!
Я предпочел промолчать, чем показаться чересчур наивным.
За ужином Саксель пытался объяснить мне, что такое диалектика, но ему не
удалось ясно сформулировать то, что он знал по этому поводу. Я оставил его,
отправляясь на встречу с Одиль. Она ждала меня в кафе недалеко от Лионского
вокзала. Она не казалась такой безразличной, как раньше. Я собрался этому
удивиться, но она не дала мне на это времени, и я ничего не узнал от нее,
пока не рассказал, что произошло со мной за эти несколько дней, за эти
четыре дня. Я рассказал все в подробностях и даже дошел до принципа
исключенного
третьего
, так как мне показалось, что это доставляет ей
удовольствие. В конце концов я исчерпал все свои жалкие новости. Было много
народу, люди входили и выходили, садились или вставали, ели-пили или читали,
самые разные люди. Я смотрел, как они входят и выходят, садятся и встают. И
тогда она сказала:
— Я ухожу.
— Вы уходите?
— Я уезжаю. Я хотела сказать: уезжаю. — И продолжала: — А что же
мне делать, кем мне быть? Идти работать? Я не настолько смела. Или стать,
как все остальные? Панель — это так ужасно, это наводит тоску. На это у меня
тоже не хватит храбрости. Поэтому я уезжаю.
— Но куда вы хотите ехать? Вы не можете так вот взять и уехать. Куда вы
поедете?
— Вы сочтете это неинтересным, то, что я собираюсь сделать: я еду в
провинцию к родителям. Меня примут, меня простят.
— Это так мрачно, то, что вы рассказываете.
— Вот уже и лето. Я буду в деревне. Как будто еду на каникулы. Вам так
не кажется?
— Мне кажется, что это ужасно.
— Что же мне делать? Там меня оставят в покое. Я знаю. Я не буду ни о
чем жалеть. Мне не о чем жалеть.
Какая жизнь была у меня до сих пор? Вы знаете какая. И что же? Только о вас
я и буду сожалеть, потому что вы были хорошим другом. Остальное ничего не
стоит. Я буду посылать вам почтовые открытки, чтобы вы знали, жива ли я еще.
Не очень длинные, потому что я не люблю писать.
— Я не ожидал такого! — сказал я, что вызвало ее смех.
Я недовольно взглянул на нее:
— А вы не думаете, что я все-таки мог бы что-то сделать для вас?
— Что?
Этого я абсолютно не знал.
— Вот видите. Самое лучшее — уехать. До свидания.
— Но мой поезд! Я не собираюсь пропустить свой поезд. У меня
забронировано место.
— Я провожу вас?
— Если вы не слишком взволнованны.
Я дошел с ней до камеры хранения. Взял ее чемодан. Купил для нее газеты,
фрукты. Для нее — поэтому я и подумал об этих мелочах. В ночном поезде было
мало пассажиров. Я достал для нее подушки. Устроил ее в купе.
— Видите, — сказала она, — я взяла второй класс. Так будет
лучше, когда я приеду туда. Провинциальные нравы!
— Я сражен тем, что вы вот так уезжаете.
— Только не машите мне платком, когда поезд тронется.
— Уж не беспокойтесь. Но вы не думали о том, что, наверное, есть способ
устроить все по-другому?
— Сейчас уже поздновато об этом думать.
— Действительно. Поздновато. И ничем не поможешь.
— Не берите в голову.
— И все-таки.
— Ну вы же не станете впадать в депрессию?
— Нет, конечно. Вон уже объявляют отправление.
— Выходите, или я увожу вас с собой. Я вышел.
— Значит, вы мне напишете?
— Обещаю.
— Я забыл вам сказать: я съезжаю из гостиницы. Хозяин просто кипит,
когда меня видит. Он мне противен. Буду жить в другом месте.
Раздался свисток.
— Пишите мне до востребования, почта на улице Монж.
— Вы будете там жить?
— Не знаю. Все-таки будет повод прогуляться. Только я останусь совсем
один.
Поезд тронулся.
— Ну до свидания, друг.
— До свидания, Одиль. Не забудьте: до востребования, улица Монж.
Она убрала голову из окна. Исчезла. Я сразу отвернулся и пошел вдоль поезда,
который проходил справа от меня все быстрее и быстрее, пока не зажегся
красный свет. Я вышел из вокзала и, словно для того, чтобы сжечь все мосты,
решил выселиться из гостиницы в тот же вечер. Но, придя туда, я почувствовал
себя таким изнемогшим, что предпочел поспать эту ночь здесь и переехать на
следующее утро. Я очнулся от глубокого сна и встал, чтобы сложить вещи.
Хозяин гостиницы ненавидел меня с тех пор, как я выпутался из истории,
благодаря высокой протекции. Он считал это несправедливым.
Теперь я поселился в гостинице предместья Сен-Мартен. Оказавшись таким
образом поблизости от площади Республики, я прилежно посещал собрания,
проводившиеся за стаканом аперитива, и несколько раз в неделю бывал у
Англареса. Распорядок этих вечеров почти не менялся. Споры велись за
изысканной трапезой, так как Англарес любил хорошо поесть. Он утверждал, что
дичь, блюда под соусом, острые сыры и крепкие вина способствуют развитию
психоаналитических способностей, и не останавливался ни перед чем, чтобы
вызвать в себе проявление этих самых способностей. После ужина начинались
опыты
, так как в них бесстыдно ссылались на экспериментальную науку и
взывали к прославленным именам Клода Бернара, Шарко и доктора Анкосса, или
Энкауссе, который больше известен под этой латинской фамилией. За отправную
точку эти
опыты
брали или игры, в которых воображение Англареса (редко —
какого-нибудь ученика) изменяло правила, чтобы приблизить их к
психоанализу
, или гадания, которые подвергались такой же переделке, —
Англарес переиначивал их, следуя голосу своего бессознательного. Цель этих
опытов, которые все время варьировались — у Англареса был неровный
характер, — состояла не в том, чтобы предсказать будущее, а скорее в
том, чтобы выявить связь идей и явлений, которые обычно считали странными,
чудными, неоднородными, или совпадения, которые казались всем
сногсшибательными или сверхъестественными. В любом случае они доказывали
бесспорность особой миссии Англареса, и это были объективные доказательства,
а субъективными занималось его окружение. Эти опыты также позволяли
распределить по друзьям порции причитающейся им гениальности в зависимости
от теплоты чувств, которые питал к ним Англарес, или его желания привязать
этих людей к себе. Один перебежчик из группы Сальтона стал нашим верным
сторонником после того, как ему внушили, что всем течением его жизни
управляет печать избранности, но потом Англарес смеялся над этим, нисколько
не смущаясь: в неофициальной обстановке он часто держал себя с ним, как
пророк с пророком. Напротив, любого человека, которого он считал
посредственностью или физиономия которого ему не нравилась, он энергично
лишал чести совпадений. Вот так мы играли, вплоть до чтения предсказаний на
прошедший день, в чем и заключался сеанс, как я уже говорил. Подробный
рассказ об этих упражнениях составлял потом экспериментальную часть
Журнала
инфрапсихических исследований
, и его страницы заполнялись, таким образом,
без усилий. Но вступление в коммунистическую партию разрушило весь этот
прекрасный распорядок. Медиумы были заброшены ради митингов, а толкование
сновидений — ради китайского вопроса. Неукротимый пыл сжигал новоявленных
активистов. Соприкоснувшись со средой настоящих рабочих, Вашоль едва не
погиб от энтузиазма. Верный себе Шеневи рассчитывал тайно овладеть браздами
правления и надеялся увидеть первую страницу
Юманите
, посвященную
инфрапсихическому брожению масс и непредвиденным проявлениям пролетарского
бессознательного. Саксель, напротив, склонялся к самой строгой ортодоксии и
даже — неслыханное дело — убеждал свою любовницу в том, что она не вызывала
дух Ленина, на том основании, что мертвые не
возвращаются
и что
суеверия
— это опиум для народа
, как он фигурально выражался. Таким образом, Элиза
перестала затемнять классовое сознание завсегдатаев улицы Насьональ, и
теперь можно было видеть, как эта красивая девушка заходит выпить амер-пикон
за столиком Англареса, который всегда при ее появлении склонялся в глубоком
поклоне. Что касается группы Муйарда, она прекратила свое существование и
больше о ней ничего не слышали. Некоторые, однако, отказались вступать в
коммунистическую партию по разным мотивам; но их положение осложнялось.
Венсан, не скрывавший своей антипатии к Москве, был атакован правоверными,
которые прожужжали ему все уши об Ульянове. Он упорствовал. Что касается
меня, хоть я и пел на митингах
Интернационал
и бурно аплодировал
"Броненосцу
Потемкину
— фильму, пришедшему к нам оттуда, я не торопился
обращаться. Впрочем, меня оставили в покое; события, в которых я был недавно
замешан, обеспечивали мне некоторое снисхождение, по крайней мере временное.
Лето прервало эту первую вспышку энтузиазма. Одни уехали на море, другие — в
деревню. Англарес вздумал замуровать себя в башне одного туренского замка,
чтобы встретиться там с какими-то привидениями. Только я и Венсан остались в
Париже. Он считал меня индивидуалистом, я уважал его независимость.
Получилось так, что мы подружились где-то к тому времени, когда я получил
письмо — после двух месяцев ожидания, — а спустя некоторое время мы
затесались из любопытства в бурлящую толпу манифестантов: митинговали в
защиту двух невиновных людей, приговоренных к смертной казни. Началось все у
перекрестка Елисейских полей. Мы присоединились к процессии, которая
двигалась по авеню, распевая
Интернационал
, выкрикивая лозунги и призывы.
Фараонов и след простыл. Буржуа на террасах кафе в беспорядке отступали.
Шествие победоносно проследовало до площади Звезды, пока не было прервано
выстрелом со стороны ресторана Фуке. В это бандитское укрытие полетели
камни, женщины закричали. Продолжения не последовало. Когда мы подошли к
Триумфальной арке, запал был уже не тот. Человек шесть поймали одинокого
полицейского, который пытался шутить и убеждал всех, что в социальном
вопросе он придерживается прогрессивных взглядов. Демонстранты разошлись —
одни направо, другие налево. Мы пошли по авеню де Терн. Большинство кафе
было закрыто. В этот момент я заметил Ж. и того самого Сабодена, которого
встречал у графини.
— Каша заварилась на бульваре Севастополь, — сказал мне Ж., —
там построили баррикады.
— Вы туда? — спросил Венсан.
— Ищем такси, — ответил Сабоден, — баррикады! Вот это славный
денек!
На авеню Вильерс мы нашли такси. Доехали до площади Клиши. Мы с
воодушевлением обсуждали ночной захват Елисейских полей. Площадь Клиши была
оцеплена полицией. Такси развернулось и довезло нас до улицы Роше. Тогда
шофер сказал нам, что он член партии; он полагал, что там уже имеются
убитые, хотя было неясно, откуда такие сведения. На всякий случай он избегал
всех ограждений, сворачивал, объезжал. В конце концов мы добрались до улицы
Сен-Дени. Вышли. Бульвары кишели полицейскими. Люди делали вид, что просто
прогуливаются; и ни одной машины. Все вроде бы спокойно. На бульваре
Севастополь народу оказалось гораздо больше, но все было кончено. Можно было
свободно проходить, хотя через каждые сто метров вас задерживали и
обыскивали служители порядка. Мы разглядывали разбитые витрины, коробки из-
под обуви, валявшиеся на мостовой, сломанные садовые решетки,
ту самую
баррикаду. Если рядом не было шпиков, обменивались восторженными возгласами.
Мы пошли вниз по бульвару к Сене. Все смешались вместе: жандармы,
любопытствующие, бывшие демонстранты. Все это показалось мне ужасно
запутанным. У Центрального рынка полицейские исчезли. Тут же образовалась
толпа, желавшая послушать противоречивые, но героические рассказы.
Та
самая
баррикада вселяла надежды в сердца опоздавших. Внезапно появились
шпики и со знанием дела устремились к кучкам людей. Мы рванули по
направлению к рынку. Через две или три пустынные улицы нам встретилось новое
сборище, тут тоже не было недостатка в рассказчиках. Но снова как из-под
земли возникли полицейские. В этот раз я смотрел на них в упор. У них был
уверенный вид. Один оказался рядом со мной, должно быть, ему что-то взбрело
в голову. Я бросился на землю, не знаю почему. Встал, слушая, как мне кричат
всякие гадости. Зашагал с гордым видом, нагнал Ж. Венсан и Сабоден исчезли.
Я оглянулся и увидел, как их грубо уводят. Я был возмущен. Ж. сказал:
— Не психуй, их выпустят завтра утром.
Мы продолжали свое отступление. На улице Риволи шли работы. Мы добрались до
набережной.
— Мне нужно возвращаться.
— Где ты живешь?
— Предместье Сен-Мартен.
— Подожди, пока все успокоится. Проводи меня, я живу на авеню Мэн.
Пойду домой, здесь больше нечего делать.
Я провожал его, по пути отвечая на вопросы; он подробно расспрашивал меня об
Англаресе и его учениках.
— А ты, ты не вступаешь?
— Нет, — ответил я.
— Почему?
Какой вразумительный ответ я мог бы дать? Я чувствовал, что он уже
приготовился агитировать меня, это раздражало.
— Ну так почему же? — спросил он. Я только и смог сказать:
— Ну, знаешь ли, я не убежден.
— И после такого вечера, как сегодня, ты не убежден?
— Да, все это трогательно.
— Почему же
трогательно
? Что за мысль — сказать слово
трогательно
?
Ты не знаешь, что со времен Коммуны в Париже впервые строили баррикаду?
Главное вот в чем: парижский пролетариат попробовал себя в уличных боях.
И пока мы не дошли до его дома на улице Сен-Жак, он объяснял мне тактику
уличных сражений. Поднимаясь по лестнице, он, должно быть, искренне пожалел
меня.
Когда Англарес вернулся из своей башни, он охотно выслушал наши рассказы о
том, что мы видели демонстрации, и не преминул перечислить знаки, по которым
совпали некоторые детали его жизни и некоторые эпизоды восстания, да так
искусно, что смог убедить нас в том, что одно зависело от другого. Он увидел
в этих событиях новые причины для того, чтобы активно участвовать в работе
партии, но вскоре наступила полоса разочарований. Шеневи выставили из
Юманите
, когда услышали (придя в полное изумление) его речи (удивительная
неосторожность) о том, что революция должна активизировать душевные
состояния, не поддающиеся контролю разума: сон, состояние опьянения и
некоторые формы сумасшествия. Разразился крупный скандал, Саксель осудил
Шеневи. Потом Вашоль произвел не лучшее впечатление, заявив, что каждый
рабочий должен убивать любого священника, который встретится на его пути:
его приняли если не за провокатора, то, во всяком случае, за хулигана.
Саксель осудил Вашоля. Наконец, и Англаресу очень быстро надоело ходить на
собрания партийной ячейки, на улицу, где ему встречались лишь консьержи и
содержатели кафе — они недоверчиво разглядывали толстый черный шнурок, на
котором держалось пенсне, волосы, рассыпанные по плечам, и его одежду,
напоминавшую одновременно одеяние розенкрейцера и фрак приглашенного на
коктейль. Нечувствительность этих людей доходила до того, что они не
реагировали на его взгляд. И когда его собрались засадить за зубрежку
экономической ситуации в Европе, чтобы потом он разъяснял ее всему кружку,
Англарес предпочел ретироваться. В то самое время, когда я получил второе
письмо от Одиль, Англарес и его одиннадцать или тринадцать близких друзей,
вступивших в партию меньше чем шесть месяцев назад, вышли из нее,
разочаровавшись и разуверившись в будущем революции, подготовленной такими
хамами — правоверными коммунистами.
Однако это отступление вызвало раскол: Саксель и еще двое или трое остались
на стороне Москвы. Иногда они заходили на аперитив, несколько раз их видели
у Англареса, но преданные ученики допускали их в свой круг только по старой
памяти, и так же как два месяца назад предателями считали тех, кто не
вступил в коммунистическую партию, теперь такой же ярлык получили те, кто не
захотел из партии выйти. С другой стороны, меня удивил Венсан, он, казалось,
был не рад такому повороту: он опасался, как бы дело не дошло до
тайного
общества
. Итак, одни действовали на одной стороне, другие — на другой:
обсуждения, споры, удары исподтишка случались все чаще. Обменивались
программами с группами своих противников и подписывали манифесты союзников,
но никто не знал, что делать. Ожидали, когда же Англарес спустит последний
корабль, чтобы всем можно было спешно на него взобраться; но пока что он
проявлял крайнюю осторожность. Он решил, что для нас вполне достаточно
поупражняться в новых играх. Мы препарировали случай, исследовали психологию
бессознательного, практиковали гадание по числам, следуя особым правилам —
совершенно несерьезным, как я объяснял это в другом месте. Я препарировал,
исследовал, практиковал; это гадание по числам было отчасти моей заслугой; я
разъяснял Англаресу математические игры, и хотя он ничего не понял, но
извлек из них совершенно потрясающие парапсихологические эффекты. Я с
удивлением и любопытством участвовал во всех этих сборищах и играх, которым
придавался политический смысл. В самом деле, все продолжали проклинать
буржуазное общество и желать какого-то нового общества; и в этот момент
основная деятельность состояла в том, чтобы не покупать больше
Юманите
.
Поскольку я никогда не делал ничего подобного...
Сакселя, который мне очень нравился, я больше не видел. Митинги, собрания
партийной ячейки или кружка, чтение
Капитала
отнимали у него все время.
Теперь моим лучшим другом стал Венсан Н. Он поражал меня своими суждениями —
столь резкими, что я иногда задумывался над тем, что он делает среди нас;
эта независимость нравилась и не нравилась Англаресу, особенно его
раздражало, если благодаря этой независимости проваливался начатый
опыт
,
так как нередко случалось, что Венсан протестовал против
убожества
некоторых опытов, как он это называл, и отказывался в них участвовать. Я
много узнал, общаясь с ним, действительно много: теперь я вроде бы
разбирался в той болотистой области, в которой мы плавали.
Заброшенный сюда случайно, я дал пене облепить себя, словно булыжник,
покорный и оглушенный. Венсан взялся открыть мне глаза на то, что меня
окружает, по крайней мере в этих кругах; он рассказал о сектах и отдельных
людях, союзах и разрывах, перегруппировках и расколах. Он описал мне
сутолоку мнений и столкновения систем, дробление теорий, брожение идей,
размножение всяческих отпочковавшихся
измов
— делившихся, как клетки,
ничтожных, вибрирующих. Когда я узнал все эти мелочи, то понял, что не вынес
отсюда практически ничего.
Примерно в то же время я вдруг обеспокоился истинным значением своих трудов,
но лишь временно, поскольку решил их продолжать без колебаний. Я сказал
себе:
— Если я люблю ее, все окажется легким. Что не сделаешь ради любимой
женщины? Если я люблю ее, я поеду за ней и привезу ее сюда. Как мы будем
жить? Я мог бы работать, к примеру, если я ее люблю. Да, поеду за ней, и,
может быть, нам удастся уехать — так как, вероятно, она не захочет
возвращаться — в Испанию или еще лучше в Марокко, где я, может быть, снова
встречу того араба, смотревшего на мир, застывшего в созерцании, интересно
чего? Там, на дороге, что ведет от Бу Желу к Баб Фету вдоль городских стен.
Но как же мы сможем уехать? О, если я ее люблю, наверно, мне будет не трудно
найти способ покинуть этот старый город, в котором мы встретились.
Трудно как раз другое — оказать услугу, особенно женщине, помочь ей,
поддержать ее. Тут же все начнут думать, что вы любите ее, а я, конечно, не
хотел, чтобы обо мне могли такое подумать, еще меньше хотел, чтобы меня
сочли сентиментальным. Я не знал, что делать. Иногда внезапно мне приходило
в голову, что я должен как-то действовать, но я не шел дальше этого первого
побуждения, а продолжал жаловаться и страдать, осуществить определенный план
казалось мне невозможным. Впрочем, подобные мысли посещали меня не слишком
часто. Этим воспоминаниям я был обязан только своей памяти, я не видел
никого из тех, кто знал ее, людей, разбежавшихся от револьверного выстрела,
которым прикончили июньским днем самого высокого среди них на улице Рише, я
был обязан этим воспоминаниям только своей памяти и никогда больше не ходил
по тем местам, где мы когда-то бродили вместе. Теперь шесть месяцев ослабили
нашу дружбу, шесть месяцев, а точнее, сто сорок шесть дней, подсчитывал я:
точно считать я всегда умел.
Дни и память; некоторые дни сгущали события, словно для того, чтобы
облегчить работу памяти; так было двенадцатого декабря того года. Умывальник
был засорен, потому что накануне я напился совершенно невозможным образом.
Выплывая из тумана пьяного отупения, я проводил дрожащей рукой по
перекошенному лицу, не решаясь взяться за бритву. Было уже поздно.
Постучалась уборщица, намеревавшаяся прибраться у меня. Я посмотрел
невидящим взглядом на листок бумаги, валявшийся на столе; даны две простые
правильные кривые, регулярно пересекающиеся, найти число их точек
пересечения в функции двен
...Закладка в соц.сетях
