Жанр: Любовные романы
Одиль
...адцати множеств, от которых зависит их
символическое представление по отношению к двум осям координат;
потребовалось бы шесть множеств, чтобы точно представить подобную
геометрическую фигуру; в этом заключалось, как я полагал, одно из моих
открытий — на самом деле простая констатация, из которой до сих пор я не
смог ничего извлечь. Я взял тетрадь; в ней были вычисления нового класса
чисел, которые, как мне казалось, изобрел я, чисел, состоящих из двух
элементов — крайних членов одного двойного неравенства: они проявляли по
отношению к трем другим операциям кроме сложения крайне любопытные свойства,
которые я еще не до конца выяснил; здесь же были записаны исследования, в
которых я ссылался на индукцию бесконечных серий, и интеграл Парсеваля,
исследования, которые я определил как сложение направо и сложение налево
комплексных чисел, и отмечал важность этих операций для комбинаторного
анализа. Цифры, цифры, цифры. Стучала уборщица, пришедшая заправить мою
постель. Я решил побриться в парикмахерской, а в дополнение сделать на лицо
теплую примочку. Таким образом, я обрел свой прежний вид. Выпив большую
чашку черного кофе, побродил немного, так что мой маршрут напоминал цифру 8,
и начал чувствовать себя вполне прилично. Теперь я удивляюсь, о чем же я мог
тогда все время думать. Около полудня я подходил к кафе на площади
Республики. Я увидел Англареса и Вашоля, а также еще двоих неизвестных мне
людей. Увидеть два новых лица — в этом не было ничего особенного, Англарес
обожал новых людей: достаточно было какому-нибудь человеку столкнуться с
Англаресом при странных обстоятельствах, как его сразу же включали в число
учеников, даже если этот человек не проявил никаких качеств, необходимых,
чтобы стать членом секты, как я, например. Поскольку Англарес остывал так же
быстро, как и загорался, неофит исчезал, иногда бесшумно, часто с грохотом.
Это служило поводом к лаконичным письменным оскорблениям, исключениям,
проклятиям — в общем, жизнь как бы кипела.
Одним из этих двоих был не кто иной, как Владислав, художник, которого
Саксель часто мне показывал на Монпарнасе и гением которого восхищались на
площади Республики, но издалека, так как до сих пор он решительно отвергал
все авансы Англареса. Что касается второго, я прямо-таки задохнулся, когда
услышал его имя: Эдуард Сальтон. С открытым ртом смотрел я на этого
знаменитого мерзавца, этого доносчика, этого педераста, этого недостойного
человека. Они с Англаресом дружелюбно беседовали, вернее, обменивались
любезностями время от времени, а в основном слушали художника Владислава.
Тот рассказывал, как он занимался некрофилией в Бретани в грозу и как он
смог нарисовать только голые ноги, прижимая к носу смоченный в абсенте
платок, и как в деревне после летних дождей он ложился в теплую грязь, чтобы
соединиться с матерью-природой, и как он ел сырое мясо, выдержанное по
способу гуннов, что придало ему ни с чем не сравнимый вкус. Слушая его,
никто не мог усомниться в том, что он гениальный художник. Вновь подошедший
Шеневи прервал этот опус. Он принес нам важные новости: благодаря своей
дипломатической ловкости мы можем с уверенностью констатировать, что на нашу
сторону перешла группа диссидентствующих социобуддистов, состоящая из трех
человек, но очень достойных. Все зааплодировали, я тоже, хотя и не знал, о
чем идет речь. После этого Шеневи, Вашоль, Сальтон и Владислав отправились
обедать с тремя вышеупомянутыми социобуддистами, чтобы заключить конкретный
союзный договор, действительный на текущий год. Я остался один с мэтром, я
хотел сказать с Англаресом, который спросил меня, улыбаясь:
— Вы, должно быть, очень удивились, увидев Эдуарда Сальтона среди нас?
— Да, действительно, — признался я.
— Вы уж извините меня, я вас пока не ввел в курс дела, но вы же
понимаете: чтобы довести некоторые планы до конца, нужна определенная
скрытность.
— Разумеется.
— Некоторые начинания нельзя вершить всем коллективом. Мне должны
доверять.
— Конечно.
— У вас есть время? Я объясню вам, как обстоят дела.
— С удовольствием.
— Так вот. Я намереваюсь воссоединить все расколотые секты и
раздробленные группы, естественно, те, которые более-менее близки нам, вот
почему вы видели здесь Сальтона. Я обратился к нему не без некоторого
отвращения, хотя нельзя отрицать того, что его идеи кое-где созвучны нашим.
Может быть, я был излишне суров по отношению к нему. В любом случае он
привел к нам Владислава, а Владислав — это серьезная поддержка: вы знаете,
как он знаменит. Мы сделаем его почетным президентом, и вокруг его имени
можно будет создать определенный союз. Союз, который было бы невозможно
создать вокруг моего имени, — прибавил он, улыбаясь.
Он продолжал:
— Заметьте, если даже такое воссоединение окажется неэффективным, у нас
все-таки будет возможность распространить свои идеи и, может быть, привлечь
на свою сторону оригинальных людей, которые пока о нас не знают. Вы
согласны?
— Безусловно, — сказал я, — безусловно.
— Если вас это интересует, я покажу вам список групп, которые мы
созовем.
Он протянул мне отпечатанный лист, на котором перечислялись:
полисистематизаторы
материалисты-феноменалисты
телепаты-диалектики
ортодоксальные сторонники пятилеток
разнообразные антропософы
плюровалентные дисгармонисты
югославы-антиконцептуалы
медиумнисты-паралирики
сторонники ультракрасных, фанатики на перепутье
спириты-инкубофилы
чисто асимметричные революционеры
непримиримые полипсихисты
террористы-антифашисты крайне левой промуссолинистской ориентации
фруктарианцы-антишпики
несогласованные метапсихисты
рассеянные парахимики
движение за применение барбитуратов
комитет по пропаганде заочного психоанализа
группа Эдуарда Сальтона
диссидентствующие социобуддисты (уже упоминавшиеся)
неработающие феноменологи, сторонники небытия
ассоциация революционеров-антиинтеллектуалов
единые бунтующие ничегонеделатели
посвященные антимасоны-синдикалисты
и тридцать одна бельгийская группа.
— Можете оставить этот документ у себя, — сказал Англарес, —
есть ли у вас возражения против какой-либо из этих групп?
— Никаких.
— Очень хорошо. А теперь я отправляюсь обедать. Он потер руки,
заприметил такси и устремился за ним. Он был в прекрасном настроении.
— Странно, что у него такое прекрасное настроение, — думал я, по
второму разу разглядывая этот салат из названий. Теперь я знал, что он сам
не принимает всерьез три четверти всех этих людей. Чем больше я раздумывал
над этим, тем более странной казалась мне страсть, питаемая им к делам
подобного рода: объединениям, воссоединениям, волнениям, выступлениям,
поздравлениям, возражениям, взаимным оскорблениям, разъединениям. В конце
концов я решил, что раз его это забавляет — он вполне свободен, этот
человек, во всяком случае, я не видел в этом ничего плохого. Итак, перестав
мучиться по этому поводу, я встал и тронулся в путь, потихоньку приближаясь
к дому моего дяди, чтобы получить кое-какие деньги. Поскольку мне не
следовало появляться там до четырех часов, я не спешил. Слонялся по
бульварам ленивым шагом, в голове — ветер. Однако около площади святого
Августина я вдруг вспомнил, что именно в этой точке мира я впервые встретил
Одиль. Потом мне пришел на ум тот глупый каламбур, придуманный благодаря
первой встрече с Англаресом. Выходя от дяди, я как раз впервые встретил
Одиль: прошло, должно быть, немногим более четырехсот тридцати дней, а
скорее всего, четыреста тридцать три.
Ну, вот и первое число
, —
сказал я себе, и тогда ко мне пришла настолько сногсшибательная идея, что я
внезапно замер на месте. Потом, кое-как придя в себя, я бегом пустился в
обратную сторону. Я бы с удовольствием прыгал через скамейки, но не
осмелился. Я не знал, как уменьшить свой немыслимый восторг. Несколько раз я
начинал хохотать — это выглядело очень неприлично. Я не мог предстать перед
дядей в таком состоянии. Тогда я заставил себя произвести мысленно несколько
сложных расчетов, и, когда я входил в гостиную в индокитайском стиле, мне
было просто очень весело. Я подумал, что удача сопутствует мне, дядя,
казалось, был в прекрасном настроении. Решительно все сегодня были в
прекрасном настроении. День продолжался лучше, чем начинался.
— Ну, что нового? — спросил меня дядя самым сердечным тоном. Он
полюбил меня в десять раз сильнее после того, как я чуть было снова если не
запятнал, то по крайней мере почти скомпрометировал свою фамилию.
— Что нового? Да вот, я собираюсь жениться.
— Невозможно! Ты знаком с женщиной?
— Естественно, — ответил я, обидевшись.
— Ты ее любишь?
— Естественно.
Я скрывал от него истинный замысел; этот брак нужен для того, чтобы
освободить Одиль, но он не свяжет нас никакими другими обязательствами: я
нашел способ оказать ей услугу и доказать свою дружбу, только свою дружбу,
ничего, кроме дружбы. Это решение показалось мне необыкновенно благородным и
столь удачным, что я даже не смутился от того, что потратил на его поиски
столько времени.
— И как же зовут твою невесту? — спросил дядя.
— Мадемуазель Кларьон.
— Из хорошей семьи?
— Из отличной.
Он поморщился: тут уж не до шуток, раз я нашел хорошую партию. Я
приблизительно описал жизнь Одиль. Ему это понравилось больше.
— Вижу, вижу, вы подойдете друг другу, потому что походите друг на
друга.
— Если тебе так нравится выражаться. Я поеду за ней туда.
— И похитишь ее.
— А после мы поженимся.
— Ее семья будет против.
— Обойдемся без семьи.
— Ты думаешь, это возможно?
Я ничего не знал об этом. Тогда он объяснил мне, что такое брак и какие
формальности должны быть соблюдены. Мне особенно понравилось тройное
оглашение, а моему дяде еще больше, он уже заранее радовался, представляя
выражение лиц моих родственников.
— Хорошо, вот ты женился (какой методичный ум!), как вы будете жить?
Здесь-то я его и поджидал.
— Ты нам поможешь, — ответил я. Он засмеялся.
— Ты так думаешь?
— Конечно. Тебе нужно только удвоить сумму, которую ты мне обычно
даешь.
— Не будь таким скромным.
— И потом, я буду работать, например, буду давать уроки.
— Я тебя не узнаю. Это любовь тебя так преобразила?
Я предпочел не отвечать на такой глупый вопрос.
Мой дядя был очаровательным человеком и готовым на все, лишь бы сыграть
хорошую шутку с моей семьей. Я вышел от него с тысячефранковыми банкнотами в
кармане. Я счел себя великим пройдохой, а также подумал о том, что можно
прекрасно себя чувствовать на декабрьском холоде, даже когда на тебе всего
лишь жалкое пальтецо с обтрепанными рукавами и замусоленным воротником. Я
подумал: а не подарить ли себе хорошее пальто, ведь у меня несколько тысяч
франков, но с возмущением отверг мысль о таком глупом растранжиривании
денег, предназначенных для других целей. Тем не менее мне нужно было
посмотреть расписание поездов.
Несмотря на обтрепанные рукава и замусоленный воротник, я зашел в шикарный
бар и, подражая Сакселю, заказал порто-флип. В расписании нашелся поезд в
двадцать два сорок восемь — поезд Одиль. Пораньше никакого другого не было,
а даже если бы и был, я успел бы только на этот. Двадцать два сорок восемь;
итак, я проведу одну двадцатую этого дня в поезде. Довольный этим
замечанием, я проглотил свой портвейн с желтком и на такси доехал до
гостиницы.
Я собрал чемодан и спустился вниз.
— Вы уезжаете, месье Трави? — спросила хозяйка.
— Только на два или три дня.
— Комнату сохранить за вами?
— Я там оставил все свои вещи, мадам.
Я чувствовал, что мне по плечу ответить хозяйкам всех гостиниц мира, даже
любезным. Такси довезло меня до Лионского вокзала; я сдал чемодан в камеру
хранения. Теперь в запасе было еще около четырех часов. Конечно, я не пойду
на площадь Республики: нет настроения. Позвонил Венсану: его не было дома.
Тогда я поужинал, потом терпеливо ждал, но когда подошел поезд, я не утратил
ни капли от моей радости и спал так хорошо, что проехал остановку, на
которой должен был выходить. Мне пришлось очень долго дожидаться, пока мы
повернем назад. Что-то похожее на автобус довезло меня до цели. Это местечко
с большой натяжкой можно было назвать маленьким городком. У меня не было
никакой причины приезжать в этот маленький город в такой холодный декабрь.
Первый встречный сказал бы мне об этом, если б я его спросил. Я решил
оставить чемодан в гостинице. Мое появление вызвало там интерес, но я не
заготовил никакого ответа. Поскольку я молчал, этот интерес усилился, и меня
определенно расценили как подозрительную личность. Мне же все это было
безразлично; я не спеша пообедал. Потом вышел на улицу. Отойдя немного от
гостиницы, спросил дорогу. Семья Кларьон владела на выезде из городка
большим домом самой обыкновенной постройки с большим садом, дом окружали
высокие стены. Находился он на тракте. Я остановился перед воротами, в саду
завыла собака. Проходившие мимо местные жители придирчиво осматривали меня.
Я отошел от ворот. Пошел по тропинке, которая вела вдоль одной из стен,
правда, не менее высокой, чем другие; тропинка же кончилась тупиком. Я пошел
обратно и очутился на тракте нос к носу с любопытными аборигенами. Тогда все
мне показалось необычайно сложным, может быть, даже выше моих возможностей.
Я хотел, чтобы все шло легко и без всяких романтических деталей, но как это
сделать? Я упал духом.
Недалеко отсюда, на противоположной стороне дороги, росло несколько деревьев
на краю поля. Я пошел и сел под ними, укрываясь от ветра и не отводя глаз от
калитки, надеясь на то, что, может быть, она выйдет, — пустая надежда и
безосновательный оптимизм. Я просидел там около часа, безразличный к
любопытству местных, с замерзшими ногами и окоченевшими руками. Подул очень
колючий ветер, я упорно вел наблюдение, но уже начал чихать. Наверное, чихая
в очередной раз, я поднял глаза и заметил там, между двух деревьев, как кто-
то закрывал окно. Теперь я был уверен, что она сейчас выйдет; я встал и
спустился со склона.
— Холодновато сегодня гулять, — сказал проходивший мимо
крестьянин.
— Не думаю, — бодро ответил я и зашагал в сторону деревни.
Пройдя метров двести—триста и чихнув раз двенадцать, я решил, что пора
вернуться назад. И действительно, я увидел Одиль, она шла в мою сторону. Я
не стал ускорять шаг и подумал, следует ли мне заговорить с ней здесь, на
этой дороге, около этого дома. Но когда я поравнялся с ней, она протянула
мне руку.
— Ролан! Что вы здесь делаете? — воскликнула она, очень
обрадовавшись.
Я не понимал, почему она смутилась.
— Приехал повидать вас, — ответил я серьезным тоном.
Она сразу же перестала смеяться и взяла меня за руку.
— Вы думали обо мне?
— Конечно, — ответил я.
Мы стояли посреди дороги, и я чувствовал, что ветер продул мне все уши. Я
трижды сильно чихнул. Проезжавшая мимо машина заставила нас сойти на
обочину.
— Бедняга, — сказала Одиль, — вы схватили солидный насморк.
Что вам взбрело в голову торчать тут?
— Чтобы не вызвать подозрений. Я вас похищу. Она не засмеялась.
— Я вас похищу, если вы, конечно, не против. Потому что... подождите,
мне нужно вам все объяснить, эта мысль пришла мне в голову вчера на площади
Святого Августина. Так вот, мы поженимся и разделим деньги, которые мне даст
дядя, если я женюсь. И, таким образом, вам больше не нужно будет жить здесь
и вы сможете делать то, что вам нравится. По крайней мере так же, как и я.
Само собой, когда я говорю: мы поженимся, я имею в виду, что мы просто
зайдем в мэрию. Другими словами, мы останемся друзьями, не так ли? Я
придумал этот план, чтобы вытащить вас отсюда. Я очень долго размышлял над
тем, как бы вас вытащить отсюда. И придумал такую штуку. Мы бы разделили то,
что дал бы мне мой дядя, понимаете, и жили бы каждый сам по себе, как нам
заблагорассудится. Я все-таки надеюсь, что смогу видеть вас так же часто,
как раньше, я очень на это надеюсь.
Я не смог произнести такую длинную речь, не шмыгнув несколько раз носом. Я
прервался, чтобы как следует высморкаться.
— Естественно, — снова заговорил я, — если вас это... (я
искал подходящее слово) не устраивает, ну вот, вероятно, я все-таки схватил
насморк.
Я сказал это без смеха, потому что насморк был действительно сильный, и я
дрожал от холода. Я ждал ответа, не осмеливаясь взглянуть на нее. Она
сказала:
— Что же я буду делать в Париже?
— Не знаю.
— Мне совершенно безразлично — жить здесь или там.
— Это я знаю.
Проехал грузовик с таким грохотом, что мы не могли расслышать друг друга. Он
остановился перед одним из первых домов поселка.
— Вам было бы приятно, если бы я согласилась? Грузовик отъехал, давя
щебень. Я знаком показал, что
да
.
Тогда она сказала:
— Уезжаем сегодня вечером.
Остаток дня я провел в кафе, разглядывая людей, играющих в бильярд.
Поужинал. На автобусе доехал до вокзала. Был длинный холодный декабрьский
вечер; я засыпал от рома и аспирина. Два или три других продрогших субъекта,
так же как и я, ждали поезда, который будет останавливаться на каждом углу;
наконец он появился. Я заснул в купе. Через час я оказался в привокзальном
буфете Дижона перед стаканом с грогом. Путешествовать — значит ждать: Одиль
появилась спустя почти два часа. Ее сопровождал какой-то молодой человек, он
нес ее чемодан. Когда они были еще далеко, она сказала, показывая на меня:
— Вот мсье Трави.
Он подошел и пожал мне руку.
— Жерар, — сказала она мне. Мы расселись втроем.
— Все нормально? — спросил я, не очень уверенный в этом.
Все прошло нормально, начиная с укладывания чемоданов и кончая долгой ночной
поездкой в старом грузовичке фермера. Его сын слушал рассказ, спокойно
попивая очень горячий черный кофе. А я чувствовал, что у меня поднимается
температура. Объявили парижский поезд; мы снова оказались в ночи, терзаемые
холодом, на длинном перроне, по которому гулял ветер. Тот парень все еще нес
чемодан Одиль; мы не разговаривали. Я еле держался на ногах. В назначенный
час у перрона остановился великолепный скорый поезд. Одиль зашла в вагон.
Потом зашел я. Я взял чемодан Одиль и пошел искать свободные места. Найдя
два места, я занял их, потом подошел к двери. Одиль вышла из вагона и
разговаривала с Жераром. Я смотрел в другую сторону. Слышно было, как
прицепили новый локомотив, семь минут стоянки подошли к концу, Одиль снова
поднялась на ступеньку. Жерар остался стоять на перроне, не проявляя никаких
эмоций. Я протянул ему руку, сказал
спасибо
и хотел еще что-то добавить.
Но дверь закрыли, и поезд тронулся. Он помахал рукой. В купе было только два
человека, они с трудом проснулись, чтобы взглянуть на нас. Потом
демонстративно заснули вновь. Горела одна-единственная ночная лампочка.
Одиль нагнулась ко мне.
— Как вы себя чувствуете?
— Отупевшим.
Она взяла меня за руку.
— У вас температура.
— Пройдет: я выпил аспирин и четыре стакана грога в буфете, пока вас
ждал.
— Хотите что-нибудь?
— Нет, спасибо. А вы, у вас все в порядке?
— В порядке.
Она улыбнулась мне, выпустила мою руку. Я закрыл глаза и не просыпался до
Парижа. Я поселил Одиль в гостинице, находящейся недалеко от моей, и
вернулся, чтобы лечь. Одиль заботилась обо мне. Несколько раз я отключался,
выбывал из жизни, мой бред принимал форму цифр, а эти цифры обозначали
числа, какие-то недоброжелательные и враждебные. Они свертывались,
растворялись, плодились, разлагались, как амебы или химические элементы. Они
двигались в сумасшедшем темпе, так, что я никак не мог вмешаться в эту
чехарду. Одиль, сидя рядом со мной, читала или подолгу смотрела во двор, где
суетились служанки и хлопотали поварята. Я напряженно вслушивался в эту
кухонную суматоху, и иногда две дроби сталкивались с грохотом упавшей
кастрюли. Ночью, когда Одиль уходила, а я думал, что уже сплю, я до
бесконечности обдумывал одну и ту же мысль: между этим Жераром и Одиль
наверняка что-то было, впрочем, меня это никоим образом не касается. Утром,
когда она возвращалась, цифры вновь начинали свое беспорядочное движение,
зло подшучивая надо мной:
иллюзия гениальности
. Через несколько дней
появился новый повод для беспокойства. Сцену заполонили полицейские. Они
пронумеровывались, складывались и умножались, возникая отовсюду. Тогда я
заставил Одиль соблюдать какие-то безумные правила безопасности и, чтобы
избавиться от этого отродья, изобретал тысячи планов, которые, благодаря
жестким правилам математики, самым натуральным образом погибали на путях
комбинационной топологии. Наконец в какой-то день я решил выбраться из этой
каши.
Я узнал, что за эти две недели не был обнаружен ни один полицейский, никто
даже не появился; больше того: наши семьи не были против нашего брака,
предпочитая, чтобы на наш счет распускалось как можно меньше слухов.
Поправившись, я сразу приступил к
выполнению необходимых формальностей
. Я
думаю, что это был мой первый социально значимый поступок. Ничего смешного я
тут не видел, и, хотя это были самые обыкновенные формальности, они
оставались реальностью, и я должен был узнать это на деле. Я отправился
искать свидетелей для себя и Одиль; мне показалось, что Венсан и Саксель
могли бы снизойти до этой роли. Я зашел к первому, но он выехал из
гостиницы, не оставив адреса. Тогда я попытался добраться до второго. Теперь
он
занимался криминальными происшествиями
в
Юманите
. Я прождал его целый
час. Наконец он появился. У него вытянулось лицо, когда он увидел меня, я
удивился этому. Он колебался секунду, прежде чем пожать мне руку. Слегка
смущенный, я объяснил, что пришел просить его оказать мне одну услугу — так,
пустая формальность.
— С удовольствием, — сказал он очень настороженно. Он смотрел на
меня с явной враждебностью. Говорить дальше я не осмелился.
— А впрочем, не стоит, — сказал я, — до свидания. Он
остановил меня.
— Простите, если я веду себя немного нервно. Вы же понимаете, вы
подписали это заявление, и я считаю несколько странным то, что вы пришли ко
мне.
Эти слова имели смысл только в связи с каким-то эпизодом межгрупповой
политики. Я понял, что не избежать
объяснения
, в этих кругах просто
обожали
объяснения
— сначала стрелять по ногам, а потом объясняться.
Возможно, и Саксель питал к ним пристрастие. Мне это казалось довольно
пустым занятием. Однако в тех обстоятельствах я не мог не произнести слов,
которые прямо приводили к началу
объяснения
:
— Послушайте, Саксель, я не понимаю, что вы имеете в виду.
— В самом деле?
Тогда он вытащил из портфеля маленький листок и протянул его мне; это был
текст, преисполненный высокопарно изливаемого гнева. Прочитав его, никто бы
уже не усомнился в том, что Саксель предатель, продажная шкура, интриган,
истаскавшийся любовник. Тут же подробно рассказывалась история о
духе
Ленина
и два или три неприятных анекдота, касающихся того, что
у мещан
называется личной жизнью. Под памфлетом я увидел свою подпись.
— Ясное дело, — сказал я, — но я не подписывал это.
— В самом деле?
— Я две недели не выходил из дома: я был болен и Англареса не видел уже
три недели.
— Я вам верю, но все-таки это неприятно.
— Особенно мне, поскольку я тут ни при чем.
— Я знаю, вы бы не стали подписывать эту гадость.
— Вы думаете, что эта подпись меня связывает?
— К несчастью, да.
— Послушайте, Саксель, я не хотел бы вас дольше беспокоить. До
свидания.
— Вы хотели о чем-то попросить?
— Чепуха. До свидания.
— До свидания.
Мы пожали друг другу руки, и я ушел. Когда я был у выхода, мне на память
пришла целая серия выражений, вроде
лучше не получится
, или
так
раздражаться — это что-то необычное
, или
какая чудная история
. Вот так
запросто п
...Закладка в соц.сетях
