Жанр: Любовные романы
Мужчина для нее
...жна была сообразить, что ею не интересуются. Но
нет! — вызывающе закрыв пол-лица черными волосами, Джемима подняла на
Ника огромные темные глаза, затуманенные алкоголем.
— Вы любовник Абигейл? — произнесла она.
Абигейл затаила дыхание, ожидая его реакции. В жизни Ника Харрингтона было
много женщин. Он мировой парень и, естественно, далеко не ханжа.
Ничто не могло нарушить его невозмутимость. Но сейчас и он, пожалуй,
выглядел потрясенным. Потрясенным и оскорбленным. Абигейл даже удивилась.
— Прошу прощенья? — произнес он ледяным тоном.
Джемима явно оказалась толстокожей.
— Я просто с-спрашиваю, — пробормотала она. У вас получилось? С
Абигейл?
Внезапно в гостиной воцарилась тишина. Любопытные пьяные лица, все как одно,
с жадным интересом повернулись к высокому человеку в элегантном темном
костюме.
Ничто не исказило, не замутило потрясающе красивые черты, однако его лицо
стало просто ужасным — именно из-за отсутствия всякого выражения.
Абигейл подумала, что это то же самое, что смотреть на холодную сверкающую
маску, изображающую человеческое лицо.
— Абигейл сегодня похоронила мужа, — сообщил Ник Джемиме с
вежливым презрением. — И даже если вы не имеете понятия о приличиях, то
по крайней мере хоть к ней могли бы проявить какое-то уважение. —
Абигейл увидела, как сильные руки сжались в кулаки. — Может быть, вы
хотели бы извиниться перед ней, прежде чем уйти? — жестко предложил он.
— Извиниться?! — Голос Джемимы звучал пронзительно. Она бросила на
Абигейл злобный взгляд. Извиниться за что? За правду? Ну что ж, мой дорогой,
все знают, что у Абигейл и Орландо был очень свободный брак! В полном смысле
этого слова, — закончила она, поджав свои крупные блестящие губы,
словно на что-то намекая.
На секунду Абигейл поймала потрясенный взгляд Ника поверх головы Джемимы.
Она успела лишь заметить в нем суровый вопрос, прежде чем его рот сжался от
отвращения и Ник очень твердо сказал:
— Боюсь, ребята, вечер закончен. И мне хотелось бы, чтобы вы все ушли.
Джемима все еще смотрела на Абигейл, но злость, которая буквально
выплескивалась из ее глаз: до этого, сменилась ревностью.
— Будьте уверены, мы уйдем! — произнесла она, нарочито растягивая
слова. — И мы желаем вам самой большой удачи — она вам понадобится!
Орландо всегда говорил, что спать с Абигейл — то же самое, что спать с
куском льда!
Абигейл вздрогнула, как от удара.
Словно ребенок, изо всех сил пытающийся не расплакаться, она прикусила
пальцы, удерживая резкие слова опровержения. Ей хотелось вскочить, убежать,
спрятаться, закричать, но она чувствовала себя обессилевшей и тяжелой, как
будто кровь в ее венах превратилась в камень. Она была в ловушке ее
парализовал страх. Лишь из горла вырвался короткий сдавленный звук, как у
раненого животного, и по полному ярости взгляду Ника она поняла, что он
слышал этот жалобный стон.
— Убирайтесь отсюда! — зарычал он, и страшный гнев на его лице
заставил подчиниться всех присутствующих. Медленным шагом, угрожающе, он
направился к Джемиме, смотревшей на него с неприкрытым ужасом: маленькая
кокетка не привыкла отражать атаки настоящего мужского гнева. — Да,
вы! — подчеркнул он с отвращением, после чего повернулся лицом к
остальным. — И вы все тоже! Вы, прожорливая, жадная, жалкая толпа
паразитов! Забирайте с собой ваши мерзкие сплетни, ваши пустые головы и ваши
грязные, мелкие душонки и убирайтесь отсюда. Немедленно!
Больше просить притихшее сборище не потребовалось. Торопливо поставив
бокалы, все стали удирать, как дети, которых отчитал директор школы.
Через пять минут гостиная опустела. Остались только священник и две
официантки в белых передниках — они стояли, глядя на Ника с явным уважением.
Священник торопливо произнес вежливые слова прощания и исчез.
— Вы имели в виду и нас, говоря, чтобы все ушли? — осторожно спросила одна из официанток.
И Абигейл оказалась свидетельницей удивительнейшего превращения Ника
Харрингтона. Обратившись к двум женщинам с широкой, примирительной улыбкой,
он покачал головой, извиняясь:
— Нет, конечно, я не хотел, чтобы вы уходили, и мне очень жаль, что вы
так решили. Я лишь подумал, дело зашло слишком далеко...
— О, действительно зашло, сэр! — отозвалась одна из женщин.
Действительно! И вы абсолютно правильно сделали, что все им сказали! Мы
только что обсуждали это на кухне — в жизни такого не слышали!
Особенно на похоронах. До чего отвратительно!
Ник взглянул на Абигейл, которая все еще неподвижно сидела в кресле с
жесткой спинкой.
— Я просто не хотел, чтобы миссис Говард причинили еще больше
страданий...
Внезапно Абигейл почувствовала, что уже не может это выносить. Неужели Ник
такой же актер, как Орландо? Способный включать и выключать по желанию свои
эмоции, как воду в кране? В одну минуту выкинуть сорок людей из комнаты с
помощью одной только силы воли, а уже в следующую — излучать такое обаяние,
что эти две женщины средних лет так и смотрят ему в рот!
Вскочив с кресла, она, спотыкаясь, двинулась к двери. Старшая из двух
официанток попыталась было остановить ее:
— Миссис...
Она положила свою натруженную руку на плечо Абигейл, и это был успокаивающий
и утешающий жест. Но Абигейл лишь раздраженно стряхнула ее руку.
— Пустите меня, — сказала она, тяжело дыша; ее дыхание, казалось,
вырывалось из самой глубины души. — Пожалуйста! Дайте мне уйти!
Последнее, что она расслышала, были слова Ника:
— Все в порядке. С миссис Говард все будет хорошо. Ей надо отдохнуть.
Глава третья
Выйдя из гостиной, Абигейл сразу же поднялась по лестнице. В почти пугающей
тишине дома ясно слышалось ее затрудненное, прерывистое дыхание.
Куда теперь? В общей с Орландо спальне она не спала уже много месяцев.
Это была великолепная комната, окнами выходящая в сад, разбитый еще в
восемнадцатом веке и составлявший гордость усадьбы. Когда полицейский
сообщил ей, что Орландо никогда уже больше не придет в этот дом, у Абигейл
мелькнула мысль, что она могла бы вернуться туда... Но теперь она знала:
ничто не соблазнит ее снова спать там...
И она направилась в Восточную комнату, где шторы были почти полностью
задернуты, оставляя в тяжелой парче только щелку, что создавало в спальне
унылый полумрак, который вполне соответствовал ее настроению.
С чувством облегчения она сбросила туфли на тонких высоких каблуках,
расстегнула жакет и прилегла на широкую, с четырьмя угловыми стойками
кровать, уставясь в потолок.
Издалека до нее доносился слабый звон фарфора и стекла — наверное, это официантки убирали со стола.
Время шло медленно, и она уже заинтересовалась, где же Ник. И честно
спросила себя, действительно ли она ждет, что он, упорно следуя за ней, тоже
поднимется по лестнице.
Нет, она не ждала...
Ник ценил самоконтроль — качество, которым он обладал сам. Без сомнения, ее
истеричное поведение в присутствии официанток показалось ему отвратительным;
так что он, возможно, решил оставить Абигейл одну, пока она не успокоится.
Впрочем, он мог уже уйти, как и все остальные.
Эта мысль почему-то наполнила ее ужасом.
Ну, нет! Абигейл слегка покачала головой. Ник не ушел — она чувствовала это
интуитивно. Они никогда не были закадычными друзьями, это правда, но они
прошли вместе долгий, долгий путь... Очевидно, что на похороны он приехал из
чувства верности. Однако из-за того, что здесь произошло, он мог и уехать, и
обвинять его в этом было нельзя. Но она также знала, что он не ушел бы, не
попрощавшись. Только не Ник!
Ее веки были словно налиты свинцом, и она позволила им опуститься на
воспаленные глаза. Она совсем ненадолго закроет их. Только на минутку.
Абигейл расслабилась на мягкой, как пух, подушке, и темнота, принося
облегчение, заволокла ее сознание.
Когда она снова открыла глаза, в комнате было почти темно. Что-то
изменилось. Появился какой-то звук, которого она не слышала раньше, слабый,
почти неразличимый, но, однако, очень знакомый.
Она прислушалась и резко повернулась лицом к окну. В высоком, обитом
гобеленом кресле, стоявшем перед роскошными синими с золотом шторами, сидел
Ник. Его глаз почти не было видно в тусклом искусственном освещении комнаты.
Рядом, на маленьком столике, стоял на подносе чай.
Какое-то время они молча смотрели друг на друга, и Абигейл поняла, что
удививший ее звук был звук его дыхания, тихого и ровного.
Не говоря ни слова, он поднялся с кресла, подошел и присел на краешек
кровати. Пропустив сквозь пальцы пышную прядь ее волос, он затем снова дал
ей упасть, рассыпаться блестящими прядками, светившимися на белой подушке
как золото.
Все еще не совсем очнувшись от сна, Абигейл, полузакрыв глаза, смотрела на
него сквозь густые темные ресницы. Что, черт побери, он здесь делает?
Интересно, заметил ли он смущение в ее глазах, пока она так пристально
Глядела на него, подыскивая какие-нибудь нейтральные слова, чтобы
заговорить?
И тут Ник сделал нечто странное.
Наклонясь вперед, совсем немного, он медленно обвел кончиком пальца контур
ее губ, и они задрожали под его рукой.
Ее глаза расширились от удивления и блаженства.
— Ник...
— Tсc... — Его шепот, обволакивающий и нежный, как клубника со
сливками, мягкий и неотразимый, был почти таким же дразнящим, как то
неторопливое прикосновение, которое последовало сразу же.
Ее сердце забилось так громко, что Ник — она была уверена — сразу услышал
его. Каждый нерв в ее теле был напряжен, словно крича и требуя чего-то
большего, чем эта невинная связь между кончиком его пальца и ее губами.
Абигейл обнаружила, что смотрит, буквально пожирая взглядом, в его лицо с
резкими чертами, в зеленые глаза, скрытные и таинственные. Пусть это
случится, Абигейл, сказала она себе. Ты хочешь Ника Харринггона. Ты хочешь
его прямо сейчас! Да и всегда хотела только его...
Оказавшись в плену сильного желания, Абигейл была ошеломлена: она неспособна
была двигаться, говорить и делать что-нибудь еще — только смотреть в это
красивое лицо.
Он передвинулся немного ближе, так что его голова оказалась прямо над ее
лицом, и прищурил глаза, в которых было далеко не дружеское выражение.
Не дружеское, нет, но напряженное — его глаза горели желанием.
Все вышло из-под контроля. В глубине души Абигейл знала, что должна что-
нибудь сделать, остановиться, прежде чем это зайдет слишком далеко.
— Ник... — снова проговорила она, но на этот раз он заставил ее
замолчать своими губами.
Опыт общения с мужчинами у Абигейл был до смешного мал. Ее целовал
инструктор по лыжам, когда ей было шестнадцать, и тогда — почти два года
назад — поцеловал Орландо...
А Орландо был опытным. О да! Орландо целовался с уверенностью и техникой
мужчины, знавшего очень многих женщин, постигшего абсолютно все в любви.
Но сейчас все было по-другому.
Ник добился того, что ее губы раскрылись, одним лишь ласковым прикосновением
своих горячих губ, как если бы ее рот был какой-то незнакомой ему
эротической зоной, в исследование которой он погрузился и которую изучал
сейчас самым восхитительным способом.
Абигейл никогда раньше не ощущала в себе такой чуткости, никогда не была так
податлива или расслабленна. Или так возбуждена. Ее рот приоткрылся, а веки
медленно опустились, заслоняя того, кто целовал ее, — пьянящее чувство
легко помогало отвлечься, забыть о преследующих ее вопросах.
Она застонала от наслаждения, но слышал ли это Ник — Абигейл не знала. Он
выбрал именно этот момент, чтобы сделать поцелуй глубже, с дразнящей
точностью проникнув в глубь ее рта, и круговыми движениями начал передвигать
язык по ее небу. Это походило на окончательное эротическое вторжение.
Она провела руками по его плечам, с восхищением касаясь мощных мускулов, и
инстинктивно притянула его к себе, тая под весом сильного сухощавого тела,
замирая от прикосновений рук, протянувшихся, чтобы сплестись в тяжелом шелке
ее волос.
Поцелуй все длился, и Абигейл понятия не имела, как долго: с Ником она
забыла о времени, и оно словно остановилось. Она никогда не думала, что
поцелуи могут так... так невероятно возбуждать.
Все — и напряжение, и горе, и смятение, которое она чувствовала, — все
исчезло в один миг, отступив перед волшебством этого поцелуя.
Внутри у нее что-то оттаивало, распрямлялось, и вот уже ее тело трепещет от
неясного и беспокойного страстного желания, заставлявшего звать его и
умолять сделать что-то еще. Но она не смела... Она только крепко сплела руки
вокруг его шеи и ощутила свою победу, поняв, что Ник дрожит, готовый
сдаться.
Но затем что-то вдруг произошло. Абигейл могла бы точно указать этот момент.
Это случилось, когда он начал расстегивать белую шелковую блузку под черным
жакетом. Тело отреагировало на интимное прикосновение прежде, чем его смог
осознать мозг. В предвкушении полнейшего восторга у нес перехватило дыхание,
она чувствовала, что ее соски стали твердыми, как камень, и натянули тонкое
кружево бюстгальтера.
И только когда он расстегнул вторую пуговицу и она почувствовала, как
прохладный воздух ласкает ее закрытую кружевом грудь, инстинкт,
приобретенный горьким опытом, заставил Абигейл напрячься.
Ник почувствовал это сразу же. Ни слова не говоря, он оттолкнул ее от себя и
мрачно, разъяренно, с недоверием и осуждением посмотрел на нее, а потом
вскочил с кровати.
Все еще тяжело дыша, он шагнул к окну и поднял тяжелые парчовые шторы.
Снаружи была беззвездная темень. Только луна, почти полная, с насмешкой на
глупом, круглом, как тарелка, лице, неясно вырисовывалась на фоне сине-
фиолетового неба.
Его дыхание постепенно успокоилось, и тогда он обвиняющим тоном сказал:
— Так, значит, это правда...
У Абигейл дрожали руки. Она не смогла даже думать о том, о чем он говорил,
пока не избавилась от проклятых доказательств того, что чуть было не
случилось. Надо было застегнуть блузку. Но она так нервничала, что даже эта
простая задача показалась ей слишком сложной. Ее пальцы скользили и
соскальзывали с шелковой ткани, и потребовалось огромное усилие, чтобы
сосредоточиться и вдеть наконец пуговицы обратно в петли.
Быстро проведя руками по спутанным волосам, Абигейл заставила себя сесть на кровати и ответить ему:
— Что — правда?..
Тогда он повернулся. Лучше бы он этого не делал! На лице Ника было написано
отвращение и... разочарование. Он недоверчиво покачал головой.
— Я думал, та женщина в боа пала так низко, как только может пасть
человек, — сказал он с горечью больше себе самому. — Но теперь я
обнаружил несколько неприятных фактов, касающихся меня лично.
Абигейл спустила ноги с кровати и через силу сунула их в нелепые туфли на
высоченных каблуках. Так она чувствовала себя увереннее. Она прочистила
горло, пытаясь не показать, что нервничает, но она нервничала.
— О чем ты говоришь, Ник?
— Я говорю о себе, хотя это сейчас не к месту, прошептал он с
отвращением в голосе. — О моем непрошеном и диком желании переспать с
тобой, содрогающейся подо мной на этой кровати, прямо сейчас...
Это просто потрясло Абигейл: его слова отражали ее собственное пламенное
желание — она действительно хотела лежать под ним на этой кровати.
Содрогающейся. Целующейся.
— Ник, не надо... — прошептала она.
— Но давай не будем обо мне! Почему бы нам вместо этого не поговорить о
тебе, Абби? — продолжал он неумолимо, как будто она ничего не сказала.
И о моей дурацкой рыцарской защите твоей чести там, внизу. О господи! Как
эти довольно сомнительные друзья Орландо, должно быть, посмеивались в кулак.
Потому что теперь мне совершенно ясно, что дорогая Джемима, очевидно,
сказала правду. Ведь так? — Его зеленые глаза блестели, словно
драгоценные изумруды. — Так скажи мне, Абигейл, насколько
свободным
был этот ваш свободный брак? Если бы я попытался, скажем, месяц назад, было
бы так же просто соблазнить тебя на этой самой кровати?
— Ты не соблазнял меня...
— Да, — неторопливо согласился он. — Я остановился. Правда?
Абигейл в смятении прижала ладони к пылающим щекам.
— Не надо... — снова прошептала она.
— Что — не надо? — В его голосе была насмешка. — Говорить
правду? Быть честными? Но я думал, это довольно разумно после твоего
свободного
брака. И ты все еще не ответила на мой вопрос. Позволила бы ты
мне любить тебя, когда Орландо был жив? Возможно, ему понравилось бы
наблюдать?
Мм? Понравилось бы? Или, может, вы оба получали какое-то удовольствие от
этого, Абби?
— Ты отвратителен!..
— Что ж, может, и так, — согласился Ник, скривив рот в гримасе
ненависти и самообвинения. — Но я по крайней мере не лицемер. Великий
Боже, ты выглядела такой потрясенной там, внизу, когда Джемима обвиняла
тебя, что я серьезно испугался, что ты можешь просто упасть в обморок, как
некая невинная героиня времен королевы Виктории! — Он иронически
рассмеялся. Тогда как в действительности ты не могла дождаться, когда
наконец можно будет подняться наверх и наброситься на первого попавшегося
тебе мужчину!
— Значит, вот что ты обо мне думаешь? — спокойно произнесла
Абигейл.
Он холодно посмотрел на нее.
— А что еще прикажешь мне думать? Людей обычно судят по тому, как они
себя ведут, а в твоем сегодняшнем поведении не было ничего, что могло бы
опровергнуть слова Джемимы.
Абигейл с такой силой вонзила ногти в ладони, что вздрогнула от боли, но ей
было уже все равно.
Она не могла тут больше оставаться и выслушивать эти оскорбления. Проще
всего было бы выбежать из комнаты, прочь от его отвратительных обвинений, и
забыть эту грязную сцену!
Но бегство — не выход.
У Ника навсегда останется память о ней как о дешевой маленькой шлюшке,
которая среди друзей Орландо чувствовала себя как рыба в воде и готова была
принять все их отвратительные ценности.
Этого ей просто не вынести. И речь идет не о гордости. Ее долг перед
отчимом, который подарил ей так много любви и которого Ник тоже
боготворил, — вывести Ника Харрингтона из заблуждения, стереть то
ужасное впечатление, которое она, должно быть, на него произвела.
— Ник... — осторожно начала она.
Его лицо оставалось холодным. Он лишь окинул ее презрительным взглядом:
— Что?
Абигейл вздохнула, прежде чем начать исповедь.
— Послушай, я хочу объяснить...
— Послушать будет действительно интересно, саркастически откликнулся
он.
— Мой брак не был счастливым...
Но он прервал ее, громко рассмеявшись. Этот циничный хохот эхом отдался в ее
голове, — Правда? — вопросил он с издевкой. — Ты удивляешь
меня, Абигейл. Можно подумать, что беспорядочные связи способствуют согласию
между супругами!
Ее терпение подходило к концу, но Абигейл решилась продолжать до тех пор,
пока не выговорится, пока не скажет что-нибудь, что избавит ее от этого
пугающе холодного, разочарованного взгляда зеленых глаз.
— Одно то, что он не был счастливым, еще не значит, что он был
свободным
, как ты все время подчеркиваешь! — огрызнулась она...
— Так вы были верны друг другу? — немедленно отреагировал Ник.
Волнуясь, она опустила глаза и начала перебирать пальцами шерстяную ткань
своей черной юбки, как ребенок теребит свое одеяльце.
— Это... это все не так просто, — сказала Абигейл уклончиво.
— Ну да, так я и думал. — Его голос звучал резко. Просто ответь —
да или нет. Нет ничего проще!..
Указательным пальцем она чертила круги на своей ладони. Как много можно
рассказать ему? Подняв голову, она встретила настороженный взгляд зеленых
глаз, но своих не отвела.
— Я была верна ему, — произнесла Абигейл, и ее глаза потемнели от
боли.
— И ты ждешь, что я в это поверю? — хмыкнул он.
Она покачала головой.
— Я ничего от тебя не хочу, Ник! Но ты мог бы по крайней мере проявить
вежливость и выслушать меня!
— Ты думаешь, мне интересно тебя слушать? холодно сказал он. —
Разве это не пустая трата времени? Я имею в виду, разве у тебя это не в
крови?
Абигейл застыла. Она поняла, о чем он говорит, но все-таки хрипло спросила:
— В каком смысле?
— Ты лишь дочь своей матери, — спокойно заметил Ник. — И так
же неразборчива в связях, как и она.
Это не было таким страшным оскорблением, каким должно было бы стать. В конце
концов, у Ника просто хватило смелости вслух заявить о том, о чем другие
годами лишь шептались по углам. Абигейл любила свою мать, но слишком хорошо
знала о ее прегрешениях.
Бессознательно, детским жестом поймав выбившуюся прядь волос, она начала
накручивать ее на палец, как яркую, блестящую нитку.
Как поступить теперь? Чем ответить?
Дать отпор, поругаться и приказать ему покинуть дом? Или же поступить как
более зрелый человек?..
Она оставила в покое свои волосы.
— Я не собираюсь отрицать, что у моей матери были любовники, когда она
была замужем за Филипом, — сказала Абигейл, изо всех сил сдерживаясь,
но все же не смогла скрыть горячий румянец стыда, вспыхнувший на ее бледных
щеках. — Об этом знали все. — Она сделала паузу и прямо посмотрела
ему в глаза. — Включая Филипа, — добавила она, ожидая, что Ник
удивится.
— Да, — невыразительным голосом согласился он, никакого удивления
не было.
— Ты знал? Знал, что Филипу было известно...
— Об изменах твоей матери? — Он кивнул, затем невесело
засмеялся. — О да, Абигейл, я это знал! Филип любил твою мать, но это
не закрывало ему глаза!
Она всегда, с детства, тосковала по полноценной семейной жизни и именно
этого счастья была лишена. И Абигейл очень тихо сказала:
— Если честно, Ник, у мамы были свои причины для этого.
— Разумеется, были, — согласился он холодно. Похоть обычно главная
причина измен, не так ли?
— Ох, Ник, — печально сказала Абигейл. — А теперь у кого
только черное и белое? Филип — замечательный человек, но он был почти на
сорок лет старше моей матери...
— И это должно заставить меня ее пожалеть, так, что ли? — вопросил
Харрингтон. — Заставить с пониманием отнестись к ее неверности, а
возможно, даже смириться с этим? Ты в самом деле так думаешь, Абигейл?
— Я только пытаюсь объяснить...
— Никаких объяснений не нужно! — безжалостно оборвал он. —
Твоя мать знала, что Филип почти старик, когда выходила за него замуж. Она
была сломлена, осталась без поддержки, а Филип был очень богатым человеком,
который предложил ей надежную, обеспеченную семейную жизнь!
— И она была к тому же молодой, красивой и страстной женщиной!
защищалась Абигейл. — С нормальными желаниями для женщины ее возраста,
которые Филип не мог удовлетворить!
— Тогда ей надо было выйти за кого-нибудь, кто был ей ближе по возрасту
и мог бы удовлетворять ее, тебе так не кажется? А не выбирать вместо этого
материальное положение и роскошь, которые ей дал Филип Ченери! — прямо
заявил Ник. — Она выходила замуж, прекрасно понимая, что делает. Она
продавала свою молодость и красоту за деньги. Это был бы равноценный обмен,
если бы твоя мать соблюдала свой пункт договора. — Он улыбнулся
странной улыбкой. — Ты знаешь, как говорят: за все надо платить.
Как могла она спорить с ним, если в душе была согласна с каждым его словом?
Абигейл помнила, какая напряженная атмосфера была в доме, когда ее мать
завела очередную интрижку, ставшую одной из причин, по которым ее, Абигейл,
отослали назад в Англию, в школу-интернат. На этом настоял Филип.
И когда она вернулась в Америку на долгие летние каникулы, тот же Филип
окружил ее любовью и вниманием, которых она так жаждала! Фактически отчим
был для нее матерью больше, чем ее собственная мать!
Абигейл вздохнула и потерла затылок, пытаясь унять тупую ноющую боль,
которая, казалось, не собирается оставлять ее.
Ник наблюдал за ней, и ее усталое движение отрезвило его. Он поднял тяжелый
серебряный чайник и ста
...Закладка в соц.сетях
