Жанр: Любовные романы
Стоит ли верить сердцу
...ешь мне, где у мамы все необходимое.
Девочка оторвала взгляд от глины, из которой что-то лепила, и недовольно
нахмурилась: — Я же говорила вам, что я — Келли. — Хорошо.
Извини. Ну пойдем, поможешь мне.
Это дело заняло у нее минут пятнадцать. Тем не менее то маленькое
удовлетворение, которое Джина все же почувствовала, сразу улетучилось,
когда, вернувшись в гостиную, она увидела напряженное лицо Линн. —
Линн, что? — бросилась она к женщине, мельком удивившись, как это она
не услышала рацию. — Что случилось? Почему вы не позвали меня?
В широко открытых глазах Линн застыл ужас. — У меня схватки. Господи,
Джина, я не могу рожать сейчас! Просто не могу!
И если бы Джина не поддержала, она упала бы на пол.
Когда в дверь ворвался Снэйк, Джина перевела дух. В жизни еще никому она так
не радовалась. — Как Расти? — с порога вскричал Снэйк. —
Последнее, что мы слышали, — они ждали "Авиадоктора".
Старый рингер пробормотал что-то себе под нос и оглядел комнату. — А
что с Линн? — Она собирается рожать. — Что-о?! Хотите сказать,
что она собирается произвести на свет дитя?
Наверное, у нее был такой же вид, когда она услышала о схватках несколько
минут назад. — У нее будет ребенок сейчас? А кто... вы будете
принимать бэби? — Я возьмусь, если вы станете добровольцем. —
Дьявольщина! Я не могу! Я — механик!
Снэйка смущало только то, что он не профессионал, а вовсе не интимные
подробности, и это вызвало у Джины улыбку. Впрочем, он явно паниковал. Джине
оставалось лишь надеяться, что он не хлопнет дверью, когда она скажет, какая
ему предстоит роль. — Снэйк, схватки возобновляются каждые две минуты.
Я уже связалась с "Авиадоктором", и вот что мы должны делать... —
Девочки, — сказала Джина, входя в столовую, где четыре ребенка тихо
сидели вокруг стола, — Билли наконец заснул, так что давайте не будем
слишком шуметь остаток вечера. Ага?
Никто из обычно буйных чад Харрингтонов даже не улыбнулся. Джина не
удивилась: Келли после отъезда матери все еще плакала, а ее сестры не хотели
завтра отправляться в школу. Последнее, что они слышали о Расти, — его
перевели из Таунсвиллской больницы, куда сначала доставили, в Брисбенскую
больницу принцессы Александры. Он был в сознании, но парализован ниже шеи.
До нее дошел неприятный запах, она взглянула на мокрый край блузки: смена
подгузников у малышей преподносит свои сюрпризы. Вздохнув, Джина заложила
потную прядь волос за ухо. Надо переодеться во что-нибудь из вещей Линн или
сходить к себе и покопаться в своем багаже, но сейчас следует устроить
девочек. Насколько это возможно в данных обстоятельствах. — Так! Я
уложила Билли и думаю, что и остальным в скором времени пора ложиться спать.
— Вы говорили, что мы могли бы позвонить в больницу и узнать, как там
мама, — заявила Кайли. — Хорошо. Но давайте подождем немного.
— Нет, я хочу поговорить с мамочкой! Я хочу сейчас же поговорить с
мамочкой! — Ох, Келли, я понимаю, милая, но сейчас этого не позволят.
— Джина хотела обнять малышку, но ребенок не дался. — Вы
отослали ее прочь! Вы отослали мою мамочку прочь! И я не Келли!
И девочка разрыдалась, но Джина слишком устала, чтобы утешать ребенка и
опять пускаться в объяснения. Она была только очень благодарна Снэйку,
который сумел, так и не став повитухой, довезти Линн до взлетной полосы, а
также Рону Гэлбрайту, доставившему ее в Ма-унт-Айзу быстрее, чем была бы
установлена любая компьютерная программа. — А мы не можем позвонить в
больницу, где папочка, и поговорить с ним? — спросила Кейли. —
Думаю, лучше подождать, ведь чем дольше мы подождем, — она старалась
быть убедительной, — тем больше хороших новостей получим. — А
Пэриша мы не можем вызвать? — спросила Кали. — Не надо. Я здесь.
Джина обернулась и натолкнулась на полный удивления взгляд синих глаз. В
нахлынувших на нее сложных чувствах она вряд ли смогла бы разобраться. Это
был день сплошных чертыханий, но теперь здесь был Пэриш. Подошла кавалерия,
и можно вздохнуть свободнее. Надо же, еще сегодня утром этот мужчина был
источником ее страданий, а сейчас стал разрешением ее проблем! Джина готова
была броситься в его объятия, но дети опередили ее, и тогда она упала в
кресло.
Опершись локтем на стол, она опустила голову на руку, закрыла глаза и
несколько раз тяжело вздохнула: теперь Пэриш мог все взять в свои руки. Он
мог сам воевать с хорошенькими сестричками. Он мог решить, стоит ли детям
говорить о состоянии их отца. Он мог прорваться сквозь стандартное "Больной
чувствует себя настолько хорошо, насколько возможно в его положении" и
получить немедленный ответ на вопрос "Ему лучше?". Теперь ему предстоит
нервничать, что так долго нет Снэйка, который ушел "сделать один глоток для
успокоения нервов", и подозревать, не стал ли этот глоток парой бутылок.
Пэриш мог взять на себя ответственность за все. Особенно за детей.
Мало-помалу звук мужского голоса, спокойный и ласковый, привлек ее внимание
к окружающему.
Пэриш нагнулся, подхватил четырехлетнюю малышку на одно колено, семилетнюю
— на другое. Две старшие стояли по сторонам, обняв его за плечи, ловя
каждое его слово. Джина понимала эту их нужду в физическом контакте с
Пэришем: его сила и спокойствие придавали уверенность, что все будет в
порядке просто потому, что он здесь. Она вздохнула. Хладнокровие,
уверенность и стойкость она пыталась развивать в себе уже много лет, и ей
хотелось верить, что она в этом преуспела.
И тут Джина осознала, что, при всем своем терпении и любви к детям, Пэриш
выглядит даже более утомленным, чем она сама; эгоистично с ее стороны жалеть
себя и сваливать на него всю ответственность, когда он едва на ногах
держится.
Увлеченный детской болтовней, еще не пришедший в себя после событий этого
дня, не говоря уж о том изумлении, какое он испытал, застав Джину все еще в
Мелагре, Пэриш был захвачен врасплох, когда ему в руку сунули банку
холодного пива. — Ну-ка, парочка, — Джина решительно забрала
младшую с его колен, пусть Пэриш выпьет пива, а вам я приготовлю ванну.
Кайли и Кейли, — не обращая внимания на хныкание, она собирала младшую
пару в ванную, накрывайте на стол. У меня сварены спагетти. Пока они
горячие, положите их на блюдо и подайте Пэришу. И заварите чай. —
Хорошо, — отозвалась Кейли, а Кайли без возражений направилась к
столу.
Удивленный авторитетно-родительским тоном Джины и послушанием
двенадцатилетней Кайли, Пэриш поставил на пол Кали, не желавшую отпускать
его шею: — Слышала, что сказала Джина? Иди купаться и готовиться ко
сну. — А ты уложишь меня, Пэриш? Пожалуйста! Раз мамочки и папочки
нету!
Отведя взгляд от опять повлажневших детских глаз, он посмотрел Джине прямо в
лицо. У нее тоже подозрительно блестели глаза, и ему сразу стало ясно, что
если он немедленно не притянет ее в свои объятия, то или удушит любого, кто
попытается помешать этому, или задохнется от чувств сам. — Мы
поговорим позже, — сказала Джина, словно прочтя его мысли. —
Детям нужно в постель.
Взглянув в несчастное личико девчушки, он успокаивающе стиснул ее ручонку:
— Конечно, я уложу тебя, принцесса, — и поцеловал ее в лоб.
— Позови меня, когда будешь готова.
Минут через сорок, когда Джина появилась снова, Пэриш, уже прикончивший пиво
и вторую порцию спагетти, помогал старшим девочкам мыть посуду. Из их
рассказов он понял, что Джина справилась со всем просто замечательно.
— Пэриш, маленькие хотят, чтобы ты уложил их. — Приятно слышать.
Тебя так долго не было, что мы уж подумали, не утонули ли вы там все или
просто не хотите помогать нам с тарелками.
В данных обстоятельствах шутка была не слишком удачной, но, бросив
беспокойный взгляд на девочек, Джина убедилась, что они улыбаются. —
Пэриш позвонил в больницу, — сообщила Кайли, — они положили маму
на сохранение. — Ужасно! — вырвалось у Джины, потом до нее
дошло, что так ничего и не сказано о Расти. — А папа чувствует себя
настолько хорошо, насколько возможно в его положении. Больше они нам ничего
не сказали. — Тебе сказали все, что тебе следует знать, так что марш
мыться, скомандовал Пэриш, послав Джине быстрый взгляд и едва заметно мотнув
головой.
Она потянулась за чайником. — Вы, девочки, идите в ванную, а я
приготовлю кофе. Или ты хочешь чаю, Пэриш?
Он не откликнулся, и это заставило ее повернуть к нему голову. Пэриш смотрел
на нее со странным выражением замешательства, удовольствия и огорчения.
Потом он улыбнулся мягко и ласково, и ей показалось — такая улыбка
способна искоренить все мировое зло. — Конечно, — ответил он.
— Неси это на веранду. Я скоро приду.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Джина изучала вышку со спутниковой антенной, так необходимой детям
Харрингтонов — ведь телевидение было для них окном в большой мир, пока
им неизвестный. Удивительно, как могла Линн решиться поднимать семью в такой
глуши? Как не побоялась обзаводиться детьми в такой дали от современно
оборудованной больницы?
Она не обернулась на звук открывшейся сзади двери и на звон шпор в
направлении стола, на котором она поставила кофе и шоколадные бисквиты. Хотя
сердце, как всегда, когда Пэриш был рядом, мгновенно подпрыгнуло. Любовь!
Вот причина! Она знала это. И еще знала, что нет средств излечения от нее;
события сегодняшнего дня еще более высветили всю безнадежность этой любви.
С нижней ступеньки, где сидела, она повернулась, чтобы взглянуть в лицо
возвышавшемуся над ней человеку. — Ты что-то скрыл, когда сказал
девочкам, что больной чувствует себя настолько хорошо, насколько возможно.
— Последнее сообщение Снэйка, переданное 6-1411 через Блю: Линн не
хочет, чтобы девочки знали о параличе. — Не хочет. — Джина не
думала, что это мудро, но по крайней мере это решение освобождало ее от
необходимости сообщить новость девочкам. Хотя с той минуты, как Снэйк,
сбежав с корабля, оставил ее наедине с пятью плачущими детьми, стоило ей
открыть рот, и она чувствовала себя злостной обманщицей. — Нелегко
было скрыть это от них. Еще ничего, когда я на телефоне, но каждый раз,
когда кто-нибудь из соседей вызывал по рации и справлялся о Расти или
передавал ему наилучшие пожелания, я нервничала, как бы они не проболтались.
Словно ходишь по битому стеклу.
Пэриш опустился на ступеньку рядом и коснулся ее. Несмотря на прохладный
ветерок, ее бросило в жар. Казалось, прошла целая жизнь с тех пор, как она
чувствовала его горячее, потное тело, вдыхала его земной мужской запах.
Никогда она не знала ничего более успокаивающего. — Ну, может, тебе
больше не придется беспокоиться об этом. Хорошая новость — Расти стал
чувствовать ноги. Доктора считают, что возвращение чувствительности верхней
части тела — вопрос времени. — Ох, слава Богу! Ох, Пэриш, это
прекрасно! Возможно, только бурный восторг бросил Джину в объятия Пэриша, но
ему было все равно. Даже возможность обнять ее казалась ему даром Господним.
Вознося тихие молитвы, он обвил ее руками,' и она немедленно сделала то же.
— Ох, Пэриш... Пэриш, я так испугалась, — шептала она ему куда-
то в шею, — я не знала, что делать, когда у Линн начались схватки.
Ведь на два с половиной месяца раньше! А мы — почти в трех сотнях
километров от ближайшей больницы! — Горячечные слова обгоняли друг
друга. — Линн нервничала, плакала из-за Расти, из-за детей и еще
больше расстраивалась. Билли и Келли ревели. Я попыталась вызвать тебя, но
Блю сказал, что ты сопровождаешь Расти в Таунсвиллскую больницу. Снэйк не
возвращался. О Господи, Пэриш, я думала, мне придется принимать роды!
Джина откинула голову и посмотрела на него, в ее глазах блестели слезы.
— Я бы не справилась, — сказала она убежденно. — Я бы
отказалась в этом участвовать. И, даже если бы не отказалась, ребенок мог бы
умереть. Это же слишком рано! Предполагается, что здесь не бывает
недоношенных младенцев! Жить в глуши — безумие! Никаких средств
обслуживания новорожденных! Никаких специалистов или докторов. На базе
"Авиадоктора" все самолеты на вызовах. Снэйк сказал, что до ветеринара более
ста двадцати километров! Он даже предложил позвать какого-то пастуха со
станции, которому пришлось однажды делать кесарево сечение лошади! Господи
Боже мой — лошади!
Пэриш прервал эту пылкую речь, крепче прижав ее к себе. Он знал, что она не
поняла бы его смеха в момент, когда так расстроена, и все же едва сдерживал
улыбку: ему нравилось, что у этой внешне спокойной, уверенной в себе женщины
сострадательное сердце, а слабость она позволяет увидеть только ему. —
Шш, любимая, — шептал он, похлопывая ее по спине и поглаживая волосы,
— шш, ты молодец, девочка. Больше чем молодец. Линн положили на
сохранение, Расти лучше. Все будет хорошо, любимая. Все будет хорошо.
Он продолжал успокаивать ее, поглаживая по плечам и спине. И то, что страх
постепенно отпускал ее, уменьшало и его напряжение. Между ним и этой
женщиной существовала неразрывная связь, она была нужна ему на всю жизнь.
— Знаешь, — сказал он чуть погодя, опершись о перила веранды
так, чтобы Джине было удобнее, но щека ее осталась бы прижатой к его груди,
— я не ожидал застать тебя здесь. Когда я узнал, что у Ли схватки, а
Гэлбрайт собирается лететь с ней в Айзу, я решил, что ты улетишь вместе с
ними. — Я думала, ты в Таунсвилле. — Сообщение о Ли пришло,
когда мы садились в самолет, и я решил вернуться, зная, что Снэйк не
справится с двумя маленькими. Блю должен был передать это. — Я не
видела Снэйка с тех пор, как приехала с детьми из школы. Подумать только,
Линн проезжала такое расстояние дважды в день! Когда я вернулась, меня ждала
записка с каракулями, что Расти на пути в Таунсвиллскую больницу и что в
больнице Маунт-Айзы стараются задержать роды Линн. А он отправляется к
рингерам, чтобы принять душ и успокоиться! — В голосе ее слышалось
больше чем легкое раздражение. — Пусть только попадется мне в руки, он
у меня успокоится навсегда! Пэриш засмеялся: — Остынь, пока ты купала
детей, я радировал в лагерь ревизии. Видно, старина Снэйк решил, что настало
время помочь там, и двинулся отсюда, чтобы выручить с ревизией.
Она оторвала голову от его груди: — Выручить с ревизией! Если я
просила его всего-навсего принести Линн стакан воды или заняться с детьми,
он выглядел так, словно должен участвовать в хирургической операции, и
начинал ворчать, что он только механик! — Да, но, может, Снэйку
кажется, что присматривать за стадом дикого скота безопаснее, чем за толпой
диких детей. Кроме того, он видел, что ты прекрасно справляешься! —
Ха! Он слишком мало тут слонялся, чтобы это выяснить! А я тогда окончательно
стала в тупик. — Знаешь, это как-то не соответствует тому, что
рассказали мне дети. И тому, что вижу я сам. Не всякая женщина в одиночку
смогла бы успокоить пятерых обезумевших от горя детей и так хорошо
организовать все, как это удалось тебе. И я сомневаюсь, что Линн находит
время приготовить соус к спагетти даже в спокойный день. В самом деле, Джина
Петрочелли, для того, кто открыто заявляет, что не слишком расположен к
материнству, у тебя настоящий талант к нему. — Ну так ты ошибаешься.
Это не талант, это — опыт.
На мгновение Пэриш подумал, что ослышалея, но ее напрягшееся тело и
сдавленный голос говорили иное. — Годы опыта по переодеванию и
кормлению младенцев, купанию и тасканию их на руках, когда они подрастут,
утиранию слез, чтению сказок и укладыванию их в постель. И знаешь, все это
было отнюдь не прекрасным занятием. Не для меня, во всяком случае.
Недоверие, изумление и Бог знает что еще, от чего он оцепенел. Джина была
матерью? У нее ребенок? Дети? Тысяча вопросов, с какого начать? Голос выдал
его замешательство. — Я... я не понимаю, о чем ты говоришь. Проворчав
проклятье, Джина высвободилась из его рук и откинула голову, словно
адресуясь к небесам: — Господи, я сама не понимаю! До сих пор, при
всей моей любви к своей семье, я порой еще злюсь на них за тот период моей
жизни. — Джина, ты хочешь сказать, что у тебя дети? — Her. Я
пытаюсь объяснить, почему не хочу иметь их.
Ясность ее ответа, казалось, снизила температуру градусов на двадцать. Когда
она заговорила снова, голос ее был слаб и отстранен, будто доходил из
далекого далека, и хотя Джина сидела рядом с ним, по тому, как она обхватила
себя руками, пристально и неподвижно глядя на темный горизонт, Пэриш понял,
что мыслями она не здесь. — У меня остались только смутные
воспоминания о дошкольной жизни, но думаю, что я в то время пожила примерно
в сотне маленьких провинциальных городов. Мой отец был стригальщиком, и мы
переезжали за ним следом, чтобы быть около его очередной работы, но,
насколько помню, его никогда не было дома. Его не было, когда я поступила в
школу, и помню, как, надевая на меня школьную форму, мамочка плакала, потому
что ее дорогой Пит не мог видеть, как выросла их маленькая девочка. —
Она горько рассмеялась: — Дорогой Пит плевал на их маленькую девочку!
Все, о чем заботился мой отец — в тех редких случаях, когда бывал
дома, — это чтобы были еда и пиво в холодильнике и чтобы мама не
проводила все свое время в суете со мной в ущерб ему. Чего она, конечно, и
не делала, потому что отчаянно его любила. Всякий раз, когда отца не было,
она просто сидела и плакала, рассказывая мне, как она его любит.
Иногда он исчезал, и мы не слышали о нем месяцами, но мама всегда говорила о
папе так, словно он вот-вот заявится домой, и на этот раз навсегда. Но его
возвращения так и не произошло.
Некоторые люди помнят главные вехи своей жизни по тому, где они были или что
делали в то время. Я же определяю, как часто отец появлялся в моей жизни,
отсчитывая назад девять месяцев от рождений моих сестер. Мне было семь,
когда у мамы появилась Кармен, и десять, когда родились двойняшки. Отец не
видел их младенцами, не видел, как они растут. Чем он жертвовал ради семьи,
так это спермой и своим именем в наших метриках. Он, бывало, кричал, что ему
нужна свобода. Вырастили нас мама и благотворительность.
Я люблю свою мать. Я знаю, она была самой лучшей матерью в течение этих лет,
но Боже, как я сердилась на нее за глупость, так устраивавшую моего отца! Он
был почти пустым местом! Нет, он не напивался, не оскорблял ее, не завел
другую женщину. Входя в дом, первое, что он говорил: "Соскучилась ли по мне
моя самая лучшая девочка?", и она тут же оказывалась в его объятиях, в его
постели и в его полном подчинении. Она подчинялась его ласковому взгляду и
стелилась перед мужественным обаянием так же легко, как дышала. Не было
ничего, чего бы она не сделала и не делала для этого сладкоречивого,
эгоистичного ублюдка.
Так вот откуда сказанное ею на днях "Все вы одинаковы"! — Он влез в
долг где-то в Западной Австралии и написал маме, что если он его не
выплатит, то все кончится тюрьмой. Даже в свои десять я понимала, что это
был бы самый лучший выход для нас, но не для мамы. Нет, она стала работать
уборщицей в мотеле, чтобы выручить его. Потом взяла вторую работу, ночным
оператором на автозаправочной станции, так что могла платить кому-то, кто
приглядывал бы за .детьми, пока я не вернусь из школы. — Пока ты не
вернешься из школы? — потрясенно прервал Пэриш. — Но ведь тебе
было всего десять! Совсем маленькая девочка! — Ох, нет, Пэриш, мне
было сто десять! Я стала большой девочкой, как только появилась Кармен. А
кто, ты думаешь, готовил, чистил и следил за маленькими, когда отец был дома
и мама была полностью в его распоряжении? Нет, Пэриш, мама пошла работать,
исключительно имея в виду, что я в это время сделаю дома все, что нужно. Я
одна отводила и Кармен, и двойняшек в первый раз в школу и оставалась дома,
когда они заболевали. Я поднималась, когда мама приходила ночью с работы
домой, и рассказывала ей все, что произошло за день: что сказал дантист, что
сказал водопроводчик, какие вещи нужны детям в школу. — Она умолкла и
глубоко вздохнула. — И именно я была тем, кто сообщил ей, что
человека, которого она любила больше всего на свете, убили в пабе.
Грубое слово, вырвавшееся у Пэриша, слишком мягко выразило то, что он
испытывал. И все же не сила ее боли вызвала такой накал его ярости. Прежде
всего следовало сделать все, чтобы стереть тень вины и страха на самом
прекрасном лице, какое Бог когда-либо создал.
Он притянул ее к себе, и она доверчиво и уютно снова устроилась на его
груди. — Эта смерть разбила ей сердце, — продолжала Джина.
— А я, прости меня, Господи... я была рада, действительно рада. Я
ненавидела эту жизнь! Я не хотела больше такой ответственности! Никогда!
— Шш... все хорошо. Не говори больше. Она, не отрываясь от его груди,
покачала головой: — Я... я хочу все рассказать тебе. Мне это нужно.
И Джина довольно скупо рассказала остальное. За свои двадцать восемь лет она
как бы прожила две совершенно разные жизни: до четырнадцати лет и позже. От
кошмара до волшебной сказки. Обе они и сформировали человека, каким она была
сегодня. — Еще когда мать работала в мотеле, она подружилась с одним
постоянным посетителем. Богатый итальянец, занимался недвижимостью и местным
строительством. Поскольку они с мамой были единственными итальянцами в
городе, мама однажды пригласила его на традиционный воскресный итальянский
обед, а потом это вошло в привычку. Насколько я знаю от матери, они были
только друзьями, но Энтони Петрочелли хотел быть больше чем... —
Петрочелли? — Пэриш был оглушен. — Энтони Петрочелли —
один из десяти самых богатых людей Австралии? — Да, он самый. В
последнем рейтинге папа, кажется, занял седьмое место. — Папа? Я
думал... — Мой настоящий отец — австралиец. Его звали Питер
Хенли. Но я считаю Тони Петрочелли единственным отцом, который у меня когда-
либо был. Он женился на моей матери спустя десять месяцев после того, как
убили Питера, и он нас удочерил. Он очень добрый и любящий отец и прекрасный
муж для моей матери все последние четырнадцать лет, и если бы он мог
вычеркнуть из жизни предыдущие четырнадцать лет, он это сделал бы. И для
себя, и для меня. — Ты говоришь так, словно виновата перед ним.
— Да. Он обожает мою мать, но знает также, что, хотя и она любит его,
он все же никогда не был и не будет любовью всей ее жизни. Во всяком случае,
— продолжала она, слегка повеселев, — должна сказать, переход от
крайней нищеты к весьма обеспеченной жизни явился благоприятным моментом для
четырнадцатилетней девушки. Я стала учиться в одной из лучших частных школ,
проводя каникулы за границей. У меня появилась хорошая одежда. Чего бы я ни
захотела, все исполнялось. Я получила лошадь на свое пятнадцатилетие,
персональную телефонную линию и кредитную карточку на пятнадцать тысяч
долларов на шестнадцатилетие, спортивный автомобиль на восемнадцатилетие и
квартиру в пентхаусе на двадцать первый день рождения.
Но самое ценное, что сделал Энтони Петрочелли: он дал мне личную свободу. Он
освободил меня от обязанности чувствовать ответственность за кого бы то ни
было, кроме самой себя. Не могу выразить, Пэриш, как тяжко такое чувство
ответственности. И когда это свершилось... я словно впервые получила
возможность вздохнуть, словно долго сидела на цепи, а теперь освободилась. О
Господи, это было прекрасно! Прекрасно! Мне двадцать восемь, и я могу делать
что угодно и ходить куда угодно. Единственное мое обязательство —
определить, чего я хочу, например в карьере. Рождение ребенка серьезно бы
изменило эту жизнь.
Ее голос окреп, и, когда она взглянула на него, ее карие глаза были
спокойны. — Я знаю, это звучит эгоистично для большинства людей, но,
по моему мнению, чтобы стать родителем, надо прежде всего обладать умением
брать на себя ответственность за других. И такова моя суть. — А я
думаю, — сказал Пэриш, — что первейшим качеством родителей
должна быть безоговорочная любовь между ними.
Она покачала головой: — Моя мать любила Питера Хенли безоговорочно, и
посмотри, что вышло. Нельзя доверять только любви, если хочешь провести в
жизнь свои принципы. Тем более, если забота требуется детям. Материнство
— слишком тяжелая работа, у меня уже есть этот опыт. И я не тороплюсь
повторить его снова. Не с любым. — Понимаю.
Смиренно произнесенное Пэришем слово отозвалось в Джине такой острой болью,
какой она ещ
...Закладка в соц.сетях
