Жанр: Любовные романы
Такая как есть
...елся с Джоном много лет. —
Тут сработал журналистский навык. — Вы сказали
был
, значит, он умер?
— Да. Вскоре после того, как встретился с вами на Флит-стрит. Я тогда
была маленькой девочкой и шла вместе с ним.
— Когда же это произошло? Да, пожалуй... к сожалению, память у меня уже
далеко не та...
Брюстер провел Алекс в неприбранную гостиную, в которой большую часть
пространства занимал стол, заваленный бумагами, и шкафы, забитые книгами. На
столе стояла портативная пишущая машинка.
— Я все еще пописываю: небольшие статьи о политике, печатаю обзоры
книжных новинок. Садитесь, пожалуйста. Чем могу быть вам полезен?
И Алекс начала излагать заранее заготовленную историю:
— Я пишу биографию моей матери — Евы Черни. Насколько мне известно, вы
с ней были знакомы в те далекие времена. Надеюсь, вы сможете хоть что-нибудь
рассказать о днях ее юности, какой она была, когда бежала из Венгрии.
Питер Брюстер внимательно посмотрел на нее:
— Ваша фамилия мне знакома... Я просматриваю почти все обзоры книг. Вы
автор книги
К вопросу о контрастах
?
— Да.
— Я не прочел ее — это лежит вне сферы моих интересов, но читал
восторженные отзывы на книгу. Очень рад встретить такого замечательного
автора. Ко мне сейчас заходит не так много людей. А ведь зарубежные
корреспонденты заводят много знакомств во всех уголках мира. Мы с Джоном
дружили, когда учились в университете, затем потерялись и встретились снова
в Вене. Я и познакомил его с вашей матерью.
— И какой же она была?
— Одна из самых красивых женщин, которых я когда-либо видел в жизни.
Она была кое в чем замешана и у нее не было другого выбора, как только
бежать из Будапешта, подобно многим другим ее соотечественникам. Большинство
из них бесследно растворились в стране, которая их приняла. Но это
совершенно не в стиле вашей матери. Она всегда была из ряда вон выходящим
человеком, где бы ни оказывалась. Я прочел некролог о вашем брате в
Таймс
.
Очень печально. Мне всегда была непонятна мания скорости у нынешнего
поколения. — Он сменил тему. — Я как раз собирался выпить чашечку
кофе. Вы не составите мне компанию?
— С удовольствием.
— Я с большим интересом следил за успехами молоденькой девушки, которую
я знал как Анну Фаркас, когда у меня появлялась такая возможность. Ведь я
довольно долгое время провел после Венгрии в других социалистических странах
— одна за другой. — Он прошел в кухню, оставив открытой дверь в
гостиную.
— А как вы познакомились с моей матерью? — спросила Алекс.
— В Будапеште. Туда меня направила моя газета. В Венгрии началась
либерализация, и мой главный редактор задумал оттуда серию статей. Выбор пал
на меня по той причине, что я говорил по-венгерски, — с год, между
войнами, я прожил там. Это был очень симпатичный город, такой же
космополитический, как Париж. Элегантные женщины, хорошие отели, бесконечные
кафе на открытом воздухе и богатая культурная жизнь. Когда я познакомился с
вашей матерью — в 1956 году, — от прежней жизни и следа не осталось.
Анна, как ее тогда звали, обслуживала своих клиенток на дому — она уже тогда
занималась косметикой. Жена одного моего старого друга — прежнего
либерального политика — пользовалась ее услугами. Вдруг она куда-то надолго
исчезла. Дошли слухи, что она пряталась из-за того, что наружу выплыла ее
связь с одним русским политическим комиссаром — на самом деле довольно
высокопоставленным офицером КГБ. Это всех удивило. Не потому, что она могла
увлечь такого человека — это было естественно. Удивительно было другое — что
она оказалась втянутой в политику. Мне никогда не приходило в голову, что
такая женщина может иметь отношение к политике. Мне казалось, что она думает
только о том, как выжить. Как многие другие женщины. Я смотрю, вас удивил
мой рассказ, — заметил Питер, входя с подносом. — Не стоит
забывать о том, что Венгрия по сей день задавлена догмами, навязанными ей
Советским Союзом. До сих пор там существует тайная полиция, которая
выслеживает недовольных, и лагеря, куда их сажают. За едой надо выстаивать в
очередях — в стране, которая всегда была такой изобильной, продукты
достаются только членам партии. Это диктатура в самой отвратительной своей
форме. Все общество пронизано стукачами, которые строгают на вас доносы. И
от этих донесений зависит ваше будущее. Если на бумаге стоит пометка
К
—
это означает крестьянин. Если
Р
— рабочий и так далее. Такие люди совали
нос во все щели, и каждый понимал, что его могут схватить в любую минуту.
Вот в таком обществе выросла ваша мать. — Питер Брюстер улыбнулся: — У
меня такое впечатление, что именно из-за меня она решила во что бы то ни
стало выбраться, уехать за границу, пожить другой жизнью. Я часто описывал
ей, как в свободном обществе живут люди. Наши с ней разговоры обычно
состояли из вопросов и ответов — иной раз в кондитерской, где мы ели
мороженое — угощение, которое появилось только после той реформы, которую
провел Имре Надь. Она очень хотела выучить английский язык. По счастью, она
относилась к числу людей, у которых врожденные способности к языкам, к тому
же она работала над своим акцентом прямо-таки со страстью. Оглядываясь
назад, я теперь понимаю, почему. Думаю, что она мечтала о том, что ей
удастся все-таки выбраться оттуда.
— Она родилась в Будапеште?
Питер ничем не выдал своего удивления.
— Не думаю. Она весьма мало распространялась о своих родственниках.
Такое впечатление, что ей хотелось скрыть свое прошлое. Но из некоторых ее
обмолвок я догадался — она скорее всего родилась где-то на западе Венгрии —
неподалеку от границы. Как-то раз она проговорилась, что с поля, неподалеку
от которого она жила, можно было увидеть огни австрийского городка. Это
означает, что ее родители скорее всего были крестьянами. А тот факт, что ей
удалось перебраться в Будапешт, мог означать, что кто-то из сильных мира
сего помог ей в этом. Позже, когда выяснилось, что она жила с русским, я все
понял.
Питер понимающе встретил ошеломленный взгляд Алекс, не понимая, что ее могло
так удивить:
— Вот почему, как мне кажется, она и переменила имя, когда покинула
Венгрию. Это всего лишь самозащита. Женщинам, которых обвиняли в связи с
русскими, пришлось нелегко во время восстания в Венгрии.
— Значит, именно поэтому Анна Фаркас превратилась в Еву Черни...
— Думаю, что да. Возможно, это каким-то образом связано с тем фактом,
что одной из больших партийных шишек был Михаил Фаркас — министр обороны.
Кажется, никакого отношения к Анне он не имел. Это не такая уж необычная
фамилия. К тому же он был еврей. Твоя мать была католичкой, как и
большинство жителей Венгрии. Венгрия — бастион католицизма в этой части
мира.
— Да, я слышала, — проговорила Алекс, получившая гораздо больше
того, что она ожидала услышать.
— Русского к тому времени куда-то перевели, и его место занял высокий
чин из венгерской службы безопасности. Вот в то самое время она и появилась
у меня с просьбой помочь ей выбраться из Венгрии — и именно тогда я узнал о
том, что она была агентом. Всю информацию, которую она собирала, ей
удавалось передавать подпольщику по имени Ласло Ковач — он был химиком, и
притом отличным — и это его кремы Анна развозила из дома в дом своим
клиенткам.
— А что случилось с ним?
— Он исчез после подавления восстания, как и тысячи других. Либо умер,
а может быть, попал в Россию. И поскольку она не знала, что с ним произошло,
она и пришла ко мне — по его, кстати, совету. И я сделал для нее все, что
мог: поселил ее в своей комнате в отеле на несколько дней, а потом отвел в
британское консульство как свою близкую приятельницу. И к тому времени,
когда ей удалось выехать, она уже оформила документы на то имя, под которым
ее теперь все и знают. Как ей удалось заполучить документы, не имею понятия.
Не исключено, что благодаря своим покровителям. Она давно готовилась —
независимо от того, удастся ли восстание или нет, — покинуть Венгрию.
Октябрьские события послужили детонатором. Так или иначе, я переправил ее в
Вену. И поскольку ей не хотелось оставаться в лагере для перемещенных лиц, я
попросил Джона, который преподавал в Вене, пустить ее к себе на некоторое
время.
Питер протянул Алекс чашечку кофе:
— Она довольно удачно изменила свою внешность в тот момент, когда
пересекала границу, — свое дело она знала. Так что она выглядела на
двадцать лет старше и на тридцать фунтов тяжелее. Помнится, Джон был просто
потрясен тем, что такая неуклюжая и непривлекательная особа может быть
шпионкой. — Он улыбнулся. — Его немало удивило и то, как такая
некрасивая женщина может продавать косметику. До того момента, разумеется,
пока она не разгримировалась. Истинная Анна ошеломила его. Думаю, он вряд ли
вообще встречал таких женщин раньше в своей жизни. — Питер
помолчал. — Джона воспитали... в очень строгих правилах...
— Вы знали его мать?
Их взгляды встретились.
— Я однажды встретился с нею, — сухо ответил Питер. Ему, похоже,
не понравился вопрос. — Джон, несмотря на свои сорок лет, во
взаимоотношениях с женщинами оставался двадцатилетним юношей. — Питер
бросил взгляд на Алекс. — А у Евы, как говорят американцы, уже был
опыт.
— Значит, Анна Фаркас... — медленно повторила Алекс и взглянула на
собеседника, — умерла во время революционного переворота.
— Думаю, что именно таково и было ее намерение. И то, что об этом не
известно ничего даже вам, ее дочери, свидетельствует яснее ясного, чего она
хотела добиться, переменив фамилию. Вы совсем на нее не похожи, —
продолжал Питер. — Да и на отца тоже — за вычетом роста, конечно, и
ума, — галантно добавил он. — Критики очень хвалят ваш стиль!
— Спасибо.
— Вы пишете эту биографию по заказу?
— Нет. Мне хотелось сделать сюрприз матери. Она ни о чем не
подозревает.
— У вас может получиться потрясающая книга, — заметил
Питер. — И если вы заглянете поглубже, читать ее будут взахлеб. Рынок
обеспечен — и вашей книге, и продукции вашей матери.
— Расскажите мне, пожалуйста, о Ласло Коваче.
— Я мало знаю о нем. Умный человек, убежденный антикоммунист. Он
организовал подпольную организацию в Технологическом университете. Они
добивались свободы политическим узникам, требовали тайных выборов на всех
уровнях. Именно там группа студентов объявила о начале восстания... Это
послужило сигналом: короткий сигнал, который должны были услышать во всем
мире. Только мир заткнул уши, — в голосе Питера прозвучали горькие
нотки.
— Можно сказать, что Анна Фаркас в те дни была религиозной?
— Нет, — ответил Питер. — Она всегда верила только в самою
себя.
Они помолчали.
— И Ласло Ковач исчез?
— Насколько я знаю, да.
Они снова замолчали. Питер умел молчать. К тому же он понимал, в какой
растерянности была Алекс от того, что услышала. Да, Ева тщательно заметала
свои следы. И о том, что он рассказал сегодня, быть может, не знал никто,
кроме самой Евы.
— А вы были на свадьбе? — спросила Алекс.
— Нет. Я тогда находился в Египте. Но я позвонил им спустя два месяца
после возвращения в Лондон. К тому времени Еве уже удалось наладить свое
дело — теперь ее клиентами стали жены английских, французских и американских
офицеров. Она только старалась обходить как можно дальше русских, что вполне
понятно. Ее дела сразу пошли хорошо — ведь Вена очень отличалась от
Будапешта. Ева не теряла ни минуты. Она была восхитительна, насколько я
помню. Очень счастлива и уже беременна. Помню, что она сказала мне, что у
нее родится мальчик и она назовет его Питером. — Он улыбнулся. —
Но родилась девочка.
— И вы больше ни разу не встречались с ней?
— Нет. Только с большим интересом следил за ее карьерой.
— А ее... любовник? Как вы думаете, что случилось с ним?
— Ну, после того как русские снова восстановили свое прежнее влияние,
там произошла чистка. О многих людях ничего не слышно в течение тридцати
лет, вряд ли можно надеяться на то, что их можно разыскать.
Случайность это, которую так выгодно использовала Ева, или точно
рассчитанный план?
— подумала Алекс.
— Скажите, а Фаркас аристократическая фамилия?
— Нет. Если бы она не оказалась связанной с человеком, относящимся к
самой верхушке, ее досье было бы под литерой
К
. А она перешла в другой
разряд. Думаю, благодаря своему русскому покровителю. Если бы не он, ей бы
ни за что не позволили заниматься тем, чем она занималась. Это было
недопустимой вольностью — иметь свое дело — даже во время относительной
вольности при Имре Наде. Я не знал ни одного, кто имел возможность
заниматься тем же, чем она.
— А Черни?
Он помедлил:
— Это имя человека, написавшего такие дьявольски трудные вещицы для
обучающихся игре на фортепьяно, но, в общем, тоже не такое уж редкое.
— Вы считаете, что ее привез в Будапешт русский?
— Скорее всего. Кажется, венграм в те времена не разрешалось переезжать
с места на место. Но те, кто узурпировал власть, имели возможность
устраивать все это.
Питер заметил, что рука Алекс, в которой она держала чашку с кофе у рта,
слегка дрожала. Судя по всему, Александра Брент не имела никакого понятия о
прошлом ее матери. И тут он осознал и тот факт, что имя дочери до сих пор не
выплывало ни в каких статьях — а их было напечатано огромное количество — о
Еве Черни. О ее сыне — сколько угодно. О дочери — ничего. Почему?
— Надеюсь, я хоть чем-то помог вам?
— Да. Благодарю вас.
Непонятно, каким образом, но Брюстер кое о чем догадался.
— Не судите свою мать так строго, — миролюбиво заметил он. —
Вы ведь родились в том обществе, где не имеют понятия о том, что такое
поголовная слежка и репрессии.
— Она никогда не говорила о Венгрии, — медленно проговорила Алекс.
— Ничего удивительного. Мне никогда не казалось, что в ней развито
чувство патриотизма. Ее тянуло к иному миру, окно в который приоткрыл ей и
я. Венгрия, увы, была слишком мала, чтобы дать возможность развернуться
этому природному дарованию. А вот те, кто эмигрировал, сумели оставить о
себе след. — Озорная улыбка заиграла на его губах. — Возьмите хотя
бы для примера Габора.
— А я подумала о Бартоке, Кодаи и Мольнаре, — резко проговорила
Алекс.
— Но и ваша мать тоже очень творческая натура в своей области. Разве не
ей удалось создать настоящую империю косметики, начав с нескольких кремов,
изготовленных Ласло Ковачем?
— Кто же возражает против этого...
Да, — подумал Питер, — она дочь своего отца
. Журналистская
память выудила все, что он знал об Александре Брент. Закончила Кембридж,
автор трех серьезных документальных книг. Он улыбнулся. Полная
противоположность матери — чья жизнь была сплошной мистификацией. Неужто она
собирается написать правду и выпустить джинна из бутылки?
Он изучающе смотрел на глубоко задумавшуюся Алекс. Некрасивая, слишком
резкие черты лица. Судя по тому, как она держится и как себя ведет, серьезна
и рассудочна. Что ж, у ее бабушки по отцу тоже был достаточно сильный
характер, как бы ни исказили его сильные религиозные устремления. Забавно,
подумал он, что природа зачастую обделяет такой внутренней силой мужчин и
одаряет ею женщин. Анна Фаркас с детства была наделена железной волей. Иначе
как бы она смогла добиться столь многого? Да, то же можно сказать и о
Маргарет Тетчер и о Габоре. Гремучая взрывчатая смесь. Венгры всегда были
непостоянные, пылкие натуры. А эта умеющая контролировать свои поступки
молодая женщина — знает ли она что-нибудь о том, что такое страсть, кроме
того, что о ней говорится в словарях?
Она подумала еще немного и, наконец придя к какому-то выводу, спросила:
— А есть ли еще люди, которые были в Вене в 1957 году, которые знали
мою мать и с которыми я могла бы поговорить?
Питер потер подбородок:
— Прошло почти тридцать лет... и у меня такого рода работа, что я
постоянно ездил с места на место, так что связи со многими людьми
обрывались, — он подошел к столу и начал разбирать разбросанные в
беспорядке бумаги, пока не наткнулся на толстую, в кожаном переплете
записную книжку: — Не уверен, что их адреса не изменились, но попытаться
стоит. Женщина по имени Марион Джилкрист. Ее муж работал в Вене в
четырехсторонней комиссии. Одна из первых клиенток вашей матери. Попробую
позвонить ей. Кто знает!
Миссис Джилкрист была удивлена и обрадована, услышав звонок своего давнего
знакомого. Алекс слышала ее громкий, уверенный голос, раздававшийся в
трубке, — Питер даже отодвинул трубку подальше от уха. Она согласилась
встретиться с Алекс — та должна была прийти к ней и представиться
журналисткой — и поговорить о Еве Черни.
— Хорошо помню ее, но вряд ли я добавлю блеска к образу вашей матери.
Весьма самонадеянная особа. Она загнала своего мужа, как я загонял
автомобили, — продолжал свой рассказ Брюстер. — Но зато она была
всегда в центре всяческих сплетен и слухов. А взаимоотношения Евы с
клиентами зачастую были очень доверительными, даже можно сказать, очень
близкими. Я слышал, это нередко бывает в ее деле.
Алекс поднялась и протянула руку, чтобы попрощаться с Брюстером. Она даже не
улыбнулась в ответ на его колкость.
— Спасибо, вы помогли мне, — проговорила она.
— Желаю успешно завершить книгу.
Он вызвал такси для Александры, на котором она смогла доехать до Барнета к
Марион Джилкрист, и когда они прощались у садовой калитки, Брюстер сказал:
— Передайте, пожалуйста, Еве мои слова, — и он проговорил что-то
на венгерском языке.
Алекс повторила его фразу.
— Она знает, что это означает, — пояснил Брюстер и загадочно
улыбнулся.
Дом Джилкристов был солидным, редкие кусты зеленели на лужайке перед большим
домом. Алекс еще не успела нажать на кнопку звонка, как дверь распахнулась и
дородная женщина с голубыми глазами появилась перед ней:
— Судя по всему, вы и есть Александра Брент. Обычно я избегаю встреч с
журналистами, но коли уж речь идет о Еве Черни, я с удовольствием помогу
вам. Проходите.
Она провела Алекс во внушительного вида гостиную, отделанную ореховым
деревом, указала ей на кресло перед электрокамином и сама села рядом.
— Большую часть своей жизни я провела в теплых краях, — сказала
Марион Джилкрист так, словно была дочерью индийского раджи, — и до сих
пор не могу привыкнуть к этому ужасному английскому климату.
Она все еще носила корсет, как было принято в годы ее юности, на ней было
элегантное светло-зеленое платье, которое украшала небольшая брошка с
настоящими изумрудами. Чем-то она напомнила Алекс тех дам, которые приходили
в Челтенхэмский женский колледж на праздники и произносили скучные речи.
— Итак, вы пишете книгу о Еве Черни, — продолжала миссис
Джилкрист. — Хорошо, что нашелся хоть один человек, который хочет
рассказать всю правду об этой женщине. Я читала все, что писали о ней, но
я-то знаю, кто она на самом деле. Очень умная авантюристка. И очень ловкая в
отношениях с мужчинами.
Миссис Джилкрист покраснела еще больше, и Алекс осенила смутная догадка,
что, возможно, и муж миссис Марион стал очередной жертвой Евы Черни.
— Меня особенно интересуют ранние годы ее жизни, — проговорила Алекс. — До 1960 года.
— Я знаю ее с 1957 года, когда она была беженкой, без гроша в кармане,
но она очень мало рассказывала о своем прошлом. Уверяла, что из соображений
безопасности вынуждена держать все в глубокой тайне. — Миссис Джилкрист
снова фыркнула— это означало, что она не верила ни единому слову Евы. —
Я следила, как она продвигается вверх с изумлением и одновременно
недоумением. Она проделала долгий путь, прежде чем попала ко мне в дом и
начала делать мне маникюр и макияж. Но уже тогда было ясно, к чему она
стремится. Все, что только можно, она прибирала к рукам — в том числе и
нескольких мужей моих приятельниц. — Судя по всему, рана, нанесенная
Евой Черни, до сих пор причиняла боль миссис Джилкрист.
— Я слышала, что вы стали одной из ее первых клиенток в Вене.
— Только потому, что Питер рассказал мне о маленькой несчастной беженке
с удивительными руками, и я попросила прислать ее ко мне. Нам с мужем в то
время часто приходилось ходить на приемы, и мне необходимо было всегда быть
в порядке. Должна сказать, она знала свое дело. Ее привела в ужас моя кожа —
мы ведь до того провели много времени в Индии — и она прочла мне целую
лекцию о том, как вредно действует на кожу избыток солнца — кожа сохнет и
старится. Ева порекомендовала мне свои кремы. Они были довольно дорогими по
тем временам, а сейчас и вообще стоят целое состояние, но должна сказать,
насчет их свойств она оказалась права.
— Какой она была в то время?
— Очень красивой, очень... обаятельной. Но, насколько я могу судить,
все это было тщательно продуманным. Мужчины, разумеется, падали при виде ее.
Я вскоре заметила, что мой муж старается покончить со всеми своими делами к
тому моменту, когда она должна была прийти ко мне. Она ловко умела с ними
обращаться. И меня нисколько не удивило, когда я однажды, раскрыв журнал,
увидела огромную статью про ее головокружительные успехи, хотя нет, это было
уже значительно позже. С самого начала чувствовалось, что у нее большие
запросы. Ей очень хотелось жить иначе, иметь дорогие вещи, драгоценности. Я
видела, как она смотрит на мои вещи, на мои украшения... Но все это было
ничто по сравнению с вещами, которые позже стала носить Ева.
— Упоминала ли она когда-нибудь о человеке по имени Ласло Ковач?
Марион покачала головой:
— Нет, при мне нет. Но она знала такое количество мужчин — что я, да и
не только я, была просто поражена, узнав, что она вышла замуж за этого
преподавателя. Мы считали, что она охотится за более крупной рыбой. —
Марион улыбнулась. — Она и поймала ее позже.
Алекс заметила, как тень злобной зависти снова скользнула по лицу Марион. Не
к той маленькой несчастной беженке, а к тому, чего ей удалось добиться в
жизни: Ева Черни, Королева красоты, настолько возвысилась над
респектабельной женой армейского бригадира, что стала недоступна для нее. И
вот это-то выводило из себя миссис Джилкрист. Она принадлежала к числу тех
людей, которые считают, что
каждый должен знать свое место
.
Вскоре Алекс поняла, что толку от этого разговора будет немного. Все, что
миссис Марион знала, было из области слухов, сплетен и всякого рода
домыслов, основанных на зависти. Из ее рассказов выходило, что Ева не более
чем шлюшка, которая ложилась под каждого мужчину, если это могло принести ей
хоть какую-то пользу. А по вопросам, которые она задавала, можно было
понять, что она с большей охотой старается выведать что-нибудь новенькое у
собеседницы, чем сообщить ей что-либо толковое. И Александра, извинившись,
покинула ее.
Что ж, — думала она, возвращаясь в такси в аэропорт Хитроу, —
даже одна встреча с Питером оправдывает поездку. Теперь-то я уж точно знаю,
что Ева Черни — это вымысел, плод изощренного воображения. Очевидно, что моя
мать скорее всего дочь земледельцев. Эх, если бы только у меня была
возможность поговорить с тем русским, он бы мог много интересного
порассказать. А этот Ласло Ковач? В каких отношених с ним была мать? Как ей
удалось завладеть этими формулами? И до чего удачно получилось, что этот
Ковач так своевременно исчез. Мой отец был доктором
, — усмехнулась
Александра. Ложь. Но зачем она скрывает это все? И почему ...
Закладка в соц.сетях
