Жанр: Любовные романы
Любить и помнить
...енским уловкам,
потому что в них не было нужды.
Его пронзило давно изведанное желание раствориться в этом источнике
женственности. Вот оно, что он тщетно искал у других женщин. Но ведь и в нем
сохранилось все то, что искала она. Очевидно, жизнь с Джайлзом Латрелом
рождала в ней неудовлетворенность. Они с Эдом видели друг в друге свою
вторую половину. Правда, — и в этом-то состоит одно важное
но
— то,
что видела сейчас перед собой Сара, было только внешней оболочкой Эда
Хардина, удачливого полковника военно-воздушных сил, без пяти минут
генерала.
Но существовал еще один, другой Эд Хардин, застывший, как муха в янтаре, не
способный выйти из клетки, в которую сам себя засадил, чтобы спастись от
гибели, от опасности попасть в плен другой женщине. Это была настоящая
шизофрения, двойная жизнь, вернее, с одной стороны — подлинная жизнь, с
другой — прозябание. Он встречался с женщинами, использовал их, не переходя
границ секса, не желая вступать в серьезные отношения и теряя способность
чувствовать, радоваться, наслаждаться. Сколько бы женщин ни встречалось ему
на пути, он зорко следил за тем, чтобы не увлечься, не потерять контроль над
собой и не получить с их стороны новый удар. Даже свою жену он не допускал к
своему внутреннему
я
. Он был ей плохим мужем; слава Богу, после развода
она вышла за другого и, как он слышал, счастлива в новом браке.
Но вот Сара подала ему сигнал — и он готов покинуть свою тюрьму. Кто бы мог
подумать — не переставал удивляться Эд. Он и сам ждал чего угодно — Господь
свидетель! — только не того, что произошло сегодня. Ему до сих пор не
верилось. Может быть, его поджидает ловушка? Может, он чего-то недопонял?
Ему вручили постановление об освобождении:
Сим удостоверяется, что Эдвард
Джеймс Хардин, полковник, военно-воздушные силы США, отпускается на свободу
и ему даруется новая жизнь...
Эдвард Джеймс Хардин. Он мысленно улыбнулся. Так Сара называла его, когда
хотела подколоть. Но ей нравилось его имя. Хорошие английские имена, имена
английских королей. Она назвала своего сына Джеймсом. Почему она так
сделала? В память о нем? Назвать ребенка Эдвардом было бы слишком. Но если
это в память о нем... Если бы это был его сын... Эда ударило в сердце.
Джеймс Латрел, двадцати одного года от роду. Значит, он родился в 1945 году.
Эд резко нажал на тормоз, и машина стала. Господи Боже! Родился в 1945 году!
Очень может быть... Да иначе и быть не может. Тупой ублюдок, выругал он
себя. Вот почему она назвала сына Джеймсом. Потому что это твой сын!
Сзади яростно засигналили. Он съехал на обочину, выключил мотор. Надо все
спокойно обдумать. Итак. Джайлз Латрел разбился незадолго до твоего
последнего вылета с Литл-Хеддингтона. Это произошло в июле 1944-го. Все
думали, что он не протянет и месяца. Он несколько лет провалялся в
госпитале. Джайлз никоим образом не мог быть отцом Джеймса. Это твой сын,
идиот. Твой!
Эд сидел, тупо уставившись прямо перед собой, и в ушах его звучал голос
Джайлза Латрела:
Наш сын Джеймс...
О чем это они говорили? О группе
Битлз
, вот о чем. Это из молодых — длинноволосые ребята с гитарами. Да,
новое поколение не в пример свободнее и независимее, чем они были в их
возрасте.
Наш сын Джеймс так думает
, — сказал Джайлз Латрел, а Эд
вежливо отозвался:
Я и не знал, что у вас есть сын
. А Джайлз Латрел
улыбнулся и спокойно пояснил:
Ему идет двадцать второй год, он учится в
колледже, там, где я учился. Как и все представители его поколения, он
собирается перевернуть мир
.
Мой сын, — вертелось в голове у Эда. — Боже милостивый, у меня
есть сын! Каково, а?
Тут его опять кольнуло в сердце:
Что же ты не сказала
мне об этом, Сара? Разве ты не должна была первым делом сообщить об этом?
Вдруг вспомнились ее слова:
Нам надо поговорить, Эд...
Больше она ничего
не сказала. Он-то решил, что она имеет в виду объяснения двадцатилетней
давности. А она скорее всего имела в виду именно это. Хотелось бы надеяться,
что да. А как она смотрела на него, говоря, что очень скоро даст о себе
знать! Недаром она была так серьезна в тот момент. Ей есть, что ему сказать,
это факт. Например, о том, что у них есть сын. Как просто, усмехнулся он.
Это твой сын. Твой и больше ничей. А она и словом не обмолвилась. За все
время праздника не сказала об этом ни словечка.
Почему? Почему даже Джайлз Латрел вскользь упомянул о мальчике, подложил эту
мину замедленного действия, эдак небрежно, будто сахар в кофе.
Наш
сын
, — сказал он. Не
мой
, а именно
наш
. Какое еще доказательство
тебе нужно? Сам прикинь. Последний раз ты был с Сарой третьего июня 1944
года. Если она зачала тогда, Джеймс Латрел должен был родиться примерно в
марте 1945-го. Двадцать один год назад. Все сходится. Но почему же тогда она
не написала об этом в прощальном письме? Она знала, что беременна.
Он прикрыл глаза, снова представляя картину, которая навсегда врезалась ему
в память: Сара лежит на кровати в номере отеля в Ист-Гринстеде, одна рука
закинута за голову, другая покоится на животе, на одеяле с пододеяльником в
цветочном узоре. Желто-зеленом. И на ее пальце блестит обручальное кольцо
как знак того, что произошло то, чего он больше всего боялся. Знала ли она
тогда, что под этой ладонью растет его сын? И почему сэр Джордж об этом
умолчал? Может быть, он не знал? Или оба они не хотели, чтобы узнал он, Эд?
Хотели, чтобы в случае смерти Джайлза остался законный наследник Латрел-
Парка?
Господи, — размышлял Эд, — голова идет кругом. Надо прежде всего
удостовериться, что это действительно мой сын
. Есть только один надежный
способ убедиться в этом.
Он нажал на стартер, вырулил на шоссе и дал газ. Ему не терпелось
подтвердить свою догадку. Он автоматически вел машину, привычно переключая
скорости и лавируя в потоке транспорта, а в голове лихорадочно
прокручивались старые и новые факты, складываясь в упорядоченную картину.
Доехав до посольства, он позвонил в ночной звонок и сразу прошел в
информационный отдел. Взял с полки справочник
Кто есть кто
, открыл на
букве Л, нашел сэра Джайлза Латрела, девятого баронета, родившегося в 1918
году, женатого на Саре Эмили Джейн, единственной дочери четырнадцатого графа
Брэндона, имеющего единственного сына, Джеймса Джайлза, родившегося 2 марта
1945 года.
Он опустился в кресло, глядя в раскрытую книгу. Ну, что теперь? Что делать?
Немедленно позвонить Саре или ждать, когда позвонит она? Конечно, она
собиралась сказать ему об этом. Она должна это сделать. Просто обязана. Сара
прекрасно его знает и понимает, о чем он думал весь этот день, куда завели
его эти мысли. Что же делать? Что ей сказать?
Тем не менее именно Джайлз упомянул о Джеймсе. Вряд ли он сделал это
случайно. Тогда почему? Почему? Что он хотел сказать? И вдруг до него дошло.
Он все знает. Всегда знал. Проявлял гостеприимство, был дружелюбен — и знал.
Нарочно сказал про сына. Ну и Дела! Теперь надо быть предельно
осмотрительным. Ситуация гораздо сложнее, чем казалось. И почему же все-таки
Джайлз... А Сара не сказала ни слова.
Может быть, Джеймс совсем не похож на родного отца; может быть, он даже
похож на Джайлза Латрела или пошел в мать — блондин со светлыми глазами.
Хотя вряд ли. От союза темноволосого мужчины и светловолосой женщины обычно
рождаются брюнеты. Как же он все-таки выглядит? Брюнет или блондин?
Эд вообразил себе гостиную Латрелов. Что-то не припоминается там фотография
юноши лет двадцати. Фото Сары на представлении ко двору по-прежнему там, и
портрет Джайлза, совсем непохожий на него теперешнего. Никакого сходства
между ним и Джеймсом быть не может после стольких пластических операций.
Как же выглядит Джеймс? Эду отчаянно захотелось это выяснить. Похож ли он на
Сару? Или на него? Ему захотелось тут же вернуться в Латрел-Парк, и он
усмехнулся, представив всю нелепость этой идеи. Ворваться среди ночи в Латрел-
Парк! Усмешка перешла в нервический смех.
Господи, ничего себе — счастливый
отец, узнавший о рождении ребенка через двадцать один год! Нет, он, конечно,
мой сын. Должен быть моим. Все так ловко сходится. Черт подери, если бы
знать, как он выглядит! Наш сын
, — сказал Джайлз Латрел. Наш
, а не
мой
. А почему Сара ничего не сказала?
Почему твой муж смог это сказать, а ты, Сара, нет? Я о нем ничего не знаю.
Как он выглядит, каков он. Хорош ли собой? Умен ли? Может, тупица? Высокий,
низкий, брюнет, блондин? Унаследовал ли он твое обаяние, мою масть? Он,
должно быть, натуральный англичанин. И говорит как Сара, думает как она,
поступает так же. Учится в колледже Джайлза. А мог бы учиться в моем, —
с горечью подумал Эд. — Чего все же добивается этот Латрел? К чему все
это благодушие, показная радость от встречи? Из-за Джеймса? Может, это
попытка загладить их с Сарой вину передо мной? Я вас знаю
, — сказал
он. Черта с два ты знаешь! Отца своего сына. И еще приглашал бывать у них!
Будем рады видеть вас у нас на выходные, Эд! Когда устроитесь, Сара вам
позвонит...
Боже, тут что-то неладно. Что-то у них там происходит, в Латрел-
Парке. Что же именно? И когда же это наконец прояснится? Сара, видимо, имела
веские основания, умолчать о сыне. Только вот какие?
Между прочим, она не знала, где я нахожусь. Впрочем, это нетрудно выяснить.
При ее связях и знакомствах она могла бы при желании узнать мой адрес. Но,
вероятно, боялась, что я буду претендовать на ребенка. Она не могла больше
иметь детей. Достаточно одного взгляда на Джайлза, чтобы это понять. Джайлз
Латрел не способен к деторождению. Сара не хотела обременять меня, не
хотела, чтобы я взял на себя ответственность за ребенка. Черт, я был бы
счастлив взять ее на себя. И она прекрасно это знала. Она же знала, как я
мечтал иметь от нее детей. Мы часто об этом говорили. Может, она боялась мне
сообщить? Но чего тут бояться? Смешно. Думала, я не поверю, потому что
анализ, сделанный на базе, беременности не показал? Но он допускал
погрешность в полтора процента... Так что вряд ли она опасалась, что я не
поверю. Что-то не так с этим ребенком. Он, значит, в Оксфорде...
Нет, все эти причины липовые. Ясно одно: она просто не хотела, чтобы Эд знал
о сыне. Почему? Потому что тогда он мог бы предъявить свои права. А значит,
мог вмешаться в ее жизнь. Да, это звучит правдоподобно. А почему Джайлз
Латрел с такой готовностью принял ребенка? Ради того, чтобы было кому
передать наследственный титул? Ведь сам он не мог родить наследника. Заодно
он лишал Эда возможности встать между ним и женой. А он этого всю жизнь
боялся.
Почему же ты не сказала мне об этом, Сара? Ты не оставила мне ни малейшего
шанса
. Не страшно и не трудно терять то, о существовании чего не
подозреваешь. Не его вина, что он не подозревал о существовании своего сына.
Но теперь он об этом знает, черт побери. Какой же он? Мужской вариант Сары,
твердый духом и крепкий телом? Надеюсь, что так. Сара, наверно, воспитала
его в своем духе, по своим правилам. Не в силе правда, а в правде сила. Будь
осторожен, Эд. Она может опять послать тебя ко всем чертям. Но если ты
вообще хоть что-то в ней понимаешь, она тебе все скажет.
Надо только подождать.
Ну, терпения нам не занимать. Мы об этом учебники
можем писать. Чему-чему, а терпению мы научились
.
Он сидел, погрузившись в свои мысли, когда вошел сторож, чтобы проверить,
выключено ли электричество.
— Полковник Хардин! Извините, сэр. Я не знал, что вы здесь.
— Надо было кое-что проверить по справочнику. Все в порядке. Я ухожу.
На самом деле все далеко не в порядке, думал он, спускаясь по лестнице и
направляясь к машине. Порядок еще только предстоит навести, и это дело
долгое.
Позвони же мне, Сара. Напиши мне, отправь мне дымовой сигнал,
хочешь, только пошли мне весточку. Поступай как всегда поступаешь, — по
справедливости
.
8
Поздно утром в понедельник зазвонил телефон. Звонила Сара.
— Эд?
— Сара!
У него перехватило дыхание.
— Я на денек выбралась в Лондон. Не пригласишь ли меня пообедать?
— Где и когда?
— В час. У статуи Рузвельта. У меня в руке будет белый флаг.
Она положила трубку.
Она сидела на скамейке позади статуи Франклина Делано Рузвельта. Он сразу
увидел ее. Она была потрясающе элегантна в платье из какой-то легкой
шелковистой ткани, задрапированной у пояса. Платье было приглушенного серо-
голубого цвета, на голове шляпа в виде чалмы в тех же тонах. Шляпа скрывала
ее великолепные волосы, зато подчеркивала классический профиль. В ушах ее
были жемчужные серьги, и на шее нитка жемчуга. Она была похожа на картинку с
обложки журнала
Вог
. Дорогая, ухоженная, выхоленная дама. Чистое
совершенство. Он еще никогда не видел ее такой великолепной. Сара, которую
он сохранил в памяти, была двадцатитрехлетней молодой женщиной в форме
медсестры или в хлопчатобумажном платье, в юбке и свитере или совсем без
одежды. А теперь перед ним была светская дама. Она не касалась спиной
скамейки и сидела абсолютно прямо. Он обратил внимание на ее безупречные
ноги в тонких нейлоновых чулках. Руки были сложены на сумочке, лежавшей на
коленях. Она излучала спокойствие и уверенность.
Сейчас она мне все скажет
, — подумал он. А что же именно она скажет?
О чем она сейчас думает? И как должен себя вести он?
Ну ладно, спокойно,
Эд, — приказал он себе. — Наберись терпения. Не спеши с выводами.
Пусть все идет своим чередом. Не надо торопить события. Всему свое время.
Только держи ухо востро. Тебе опять может быть очень больно
.
Сара смотрела, как он идет к ней. Она никогда не видела его в этой форме, он
выглядел потрясающе. Ни одного изъяна, бесстрастно подумала она, какой
красавец. Прекрасно сложен. Все тот же Эд, но в то же время другой. Более
сформировавшийся, строгий, даже суровый по сравнению с тем молодым капитаном
в оливковых брюках и кожаной летной куртке, отчаянно смелым и веселым.
Теперь эта веселость тоже в нем проглядывала, только уже не такая
безудержная. По нему будто прошлись утюгом — все черты сгладились. Он
изумительно владеет собой. Тогда, в субботу, он это продемонстрировал ей в
полной мере. Она понимала, что теперь должна сказать ему всю правду, всю до
конца. Так, как требовала ее совесть.
Он подошел, и она поднялась ему навстречу. Обвиняемый должен встать перед
судом, мелькнуло у нее в голове. Но тут он улыбнулся, и все ее страхи
мгновенно рассеялись. Она почувствовала прежнее возбуждение, кровь зашумела
у нее в ушах. Он ласкал ее взглядом, и она выгнулась, как кошка под рукой
хозяина, будто почувствовав на себе прикосновение его Длинных пальцев. У нее
перехватило дыхание, и она неотрывно смотрела ему в глаза и тонула в их
бездонности. Они стояли неподвижно, но каждый чувствовал тепло другого. И
оба ждали. Она очнулась первой.
— Ну что? — спросила она почти беззвучно, стараясь говорить как
можно спокойней.
— Все в порядке, — в тон ей ответил он.
— Правда?
— Конечно.
— Ты уверен?
— Разумеется.
Она пристально оглядела его.
— Ты совсем не изменился.
— Только не слишком приглядывайся. Она склонила голову набок. Под низко
надвинутой на лоб шляпой черты ее лица были все так же прелестны, серые
глаза так же чисты и ясны.
— Надеюсь, это был приятный сюрприз? — невинно спросила она.
— Как всякий сюрприз.
— И ничто не дрогнуло в тебе?
— Отчего же.
— Где болит?
— Нет, боли нет. Немножко чувствую себя не в своей тарелке. Но это
пройдет.
— Шок?
— Не преувеличивай масштабы бедствия, — ответил он серьезным тоном, но глаза его смеялись.
Она прыснула, как девчонка.
— А я вот волновалась. Нервы, знаешь ли. Ты всегда заставлял меня
нервничать.
В его глазах снова мелькнула улыбка.
— Ты стоишь передо мной как перед судом присяжных. Ситуация и вправду
серьезная, но не трагическая, Сара. Не надо бить себя в грудь. Если тебе
нужно отпущение грехов, обратись к священнику.
У нее чуть не открылся рот от удивления. Какой он все же чуткий,
внимательный, и голос у него нисколько не изменился. И в то же время он по-
прежнему прямой и неуступчивый, не зря в авиации заслужил прозвище Железный.
Он многое знал, о многом догадывался, он все понимал, но при этом не
позволял, чтобы им манипулировали, не становился марионеткой в чужих руках.
Это была стальная стена, слишком устойчивая, чтобы ее можно было разрушить,
слишком гладкая, чтобы ее одолеть, и слишком длинная, чтобы обойти. Значит,
надо поискать дверцу.
— Но ты ведь не знаешь, о чем я хочу поговорить, — рассудительно
сказала Сара.
— Нет, зато я знаю тебя. Ты всегда обожала Душещипательную киношку с
Джоан Кроуфорд в туалетах от Адриана, которая жертвует собой ради какого-
нибудь идиота. Я не любитель этого жанра, и мне не нравится запах горящей
плоти.
Эд заметил, как она напряглась, но, прежде она успела отстраниться,
приблизился к ней, прижался к ее щеке и глубоко втянул в себя ее запах.
— Ты пахнешь гораздо приятней. Мне всегда нравился твой запах.
Она заглянула в его карие глаза, магия которых всегда лишала ее воли. Она
сглотнула комок, подступивший к горлу.
— Да, я помню. Мне ни разу не удалось затащить тебя ни на один
сеанс. — Она рассмеялась и добавила почти трагически: — Сейчас мне
предстоит разыграть душещипательную сцену.
— Ну, это не твое амплуа. Ты, правда, пыталась иногда изобразить пафос,
но только когда не знала, как ко мне подступиться. Так что расслабься, Сара,
не напрягайся. Не беспокойся насчет моей реакции. Джеймс — замечательная
новость. Может, поздновато дошедшая, но лучше поздно, чем никогда. — Он
пожал плечами. — Нельзя сожалеть о том, о чем даже не ведаешь. Главное
— ты пришла ко мне, чтобы сказать об этом. Можешь кричать об этом на весь
мир, можешь прошептать на ухо, не важно, как ты это сделаешь. Другое дело,
если бы ты это от меня скрыла. Или если бы я услышал об этом от постороннего
человека. Я никогда не подозревал о существовании сына, но я чертовски рад,
что он у меня есть. А теперь можешь рассказать мне все во всех подробностях
и ничего не боясь. Мне важно одно — ты пришла, чтобы сказать мне об этом.
Самообладание вернулось к Саре.
— У меня никогда в мыслях не было скрыть это от тебя, — сухо
сказала она.
— Я так и полагал; рад услышать подтверждение из твоих уст.
— Коротко говоря, Джеймс — если не считать тебя — лучшее, что случилось
в моей жизни.
— А что Джайлз?
Ее не так-то легко было сбить с толку.
— Для него тоже это самая большая радость. Потому он тебе и сказал о
нем так многозначительно. Он знал, что ты докопаешься до истины.
— — Меня это потрясло.
— Он в курсе всего.
— Я догадался. — Он помолчал. — Исповедь — полезная штука для
души. У тебя как этим делом?
Она снова и бровью не повела.
— Я нанесла тебе удар, так ведь?
— Так. А как же ты думала, Сара? Я вроде игрушки-неваляшки, которая из
любого положения встает на ноги и хоть бы хны? Эта твоя кальвинистская
совесть — чертовски острое и беспощадное оружие. Меч разящий.
— Мне очень жаль.
— Но я же говорил, что простил тебя. Говорить легко, Сара. А вот
излечить душу...
Она отвернулась, посмотрела на скамейку, где недавно сидела, и снова села на
нее. Хлопнула ладонью рядом с собой.
— Я ведь сказала, что нам нужно поговорить?
— Интересно, что ты имеешь в виду.
— Ну, основное ты уже знаешь.
Она открыла сумочку и вынула из нее небольшой сверток.
— Улики, добытые с помощью фотокамеры, ваша честь.
Он взял пакет и взвесил на ладони.
— Не хотите ли сделать какое-либо заявление, прежде чем приобщу эти
материалы к делу? Может быть, имеются смягчающие вину обстоятельства?
— Примите их вместо словесного объяснения. Защита отдыхает.
По ее губам скользнула загадочная мимолетная улыбка. Эд нахмурился.
— Нет, пожалуй, в тебе все же умерла трагическая актриса. Это что же —
бомба замедленного действия?
— Возможно.
Она пожала плечами. В глазах зажегся огонек. Эду показалось, что он увидел в
ее взгляде удовлетворение. Не желая того, он улыбнулся.
— Бог даст, мне хватит сил справиться с потрясением, — пошутил он.
Она промолчала.
— Вся ответственность за последствия падает на тебя, — с шутливой
суровостью предупредил он.
— Может, тебе, наоборот, станет легче, — загадочно ответила
она. — Ну давай же, не тяни.
— Ну что ж, тебе лучше знать, — заключил Эд
,
надрывая конверт и вынимая из него цветную фотографию в кожаном
паспарту.
Сара не могла не видеть, насколько он поражен тем, что предстало его глазам.
— По-моему, это называется переселением душ, — сказала она с
надеждой.
Эд недоверчиво вглядывался в фотографию.
— Господи, — сказал он, — самое время тебе вспомнить свои
навыки в оказании первой помощи. Похоже, меня контузило. В ушах
звенит. — Он встряхнул головой. — Ты меня спрашивала насчет
сюрприза?
— Точно.
— Нет, это слово тут не годится, но мой словарь слишком беден, чтобы
подобрать подходящее для данного случая. Но все же, Сара, тебе следовало
сказать мне об этом гораздо раньше.
— Лучше поздно...
— Будто небеса обрушились...
— Привыкай.
— Ты, верно, решила подшутить. Это просто моя старая фотография.
— Она же цветная. В 1943 году таких не делали. Если приглядишься
повнимательней, обнаружишь, что у него каштановые волосы, а не черные, и
глаза зеленые, а не карие. Но в целом различий немного, это я признаю. А
сходства гораздо больше, чем запечатлено на снимке.
— Например?
Он не отрываясь смотрел на фотографию.
— Он умен, энергичен, у него прекрасно подвешен язык, он силен, девушки
его обожают, он хорошо относится к матери и чтит отца.
Эд бросил на нее быстрый взгляд.
— Он — моя радость и моя гордость, Эд. Обладает всеми сыновними
достоинствами и лишен сыновних недостатков. Хотя кое-что я бы в нем
изменила, но не буду и пытаться.
— Даже ради меня? — спросил он, не отводя глаз от фото, которое
словно притягивало его. — Почему же ты так долго молчала, Сара?
Она поняла, что стоит за этим вопросом.
— Из-за тебя. Я ничего не знала о тебе: где ты, что ты, как ты — женат
ли, есть ли у тебя дети, обязанности, из-за которых тебе, может быть, было
бы некстати узнать о существовании еще одного сына. Я приберегала эту
новость на случай твоего появления. Ждала тебя каждый год.
— Готовила сюрприз?
— Сюрпризы бывают не только приятными.
— Этот из приятных.
Он слегка пожал плечами.
— Но, откровенно говоря, есть и неприятный момент. Это не касается
самого Джеймса, конечно.
Он заметил, как по ее лицу пробежала тень.
— Жаль, что я узнал о его существовании через столько лет. Хотя здесь
есть и моя вина. Я слишком долго отсутствовал.
— Да нет, я одна виновата, ты тут ни при чем. Я хотела, чтобы ты узнал
о Джеймсе, но, поскольку была не в курсе твоих жизненных обстоятельств, не
решалась, — снова повторила она свой аргумент. — Надо было навести
справки, но это такое тонкое дело... Так или иначе, — закончила она
подчеркнуто деловым тоном, — ты здесь, ты все знаешь, и теперь все
можно начать с чистого листа.
— Что именно начать?
— То, о чем я собиралась с тобой поговорить.
Его взгляд невольно упал на фотографию.
— Очень мило, что ты дала ему имя Джеймс. Чтобы успокоить свою совесть?
— Добавить еще и Эдвард было бы слишком, как ты понимаешь. Слишком для
тех, кто помнил тебя. Даже Джеймс звучит с вызовом.
— Кстати, о вызове. Как тебе жилось все эти годы? Что тебе помогало —
везение, воспитание или... что?
— Хорошие манеры. У нас они по-прежнему в ходу. К тому же тебя двадцать
один год не было в Литл-Хеддингтоне.
— Но в субботу меня очень многие узнали. Боюсь, вся деревня не спала,
обсуждая мое явление.
— Это имеет для
...Закладка в соц.сетях
