Жанр: Любовные романы
Лучший друг девушки
... с
каких это пор беременность вдруг стала болезнью? Дело, конечно же, в матери.
Это ее он не хочет здесь видеть. Это ее надо отправить отсюда куда подальше,
в больницу, с глаз долой, а для него и из сердца вон. Убеждена, что увидим
мы его только на похоронах.
— Я рада, что вы здесь, — дрожащим голосом сказала Ливи. — Я
хочу видеть только самых близких и дорогих мне людей. Никаких визитеров...
пока у меня все это не пройдет...
— Конечно, дорогая. Мы никого не пустим сюда.
Чтобы никто, не дай Бог, не заметил отсутствия Билли.
Но только увидев свою мать, Тони поняла, что заставило Билли столь постыдно
ретироваться с поля боя. Смерть уже пометила ее своим клеймом. Тони видела
ее в последний раз три недели назад, состояние ее заметно ухудшилось. Черные
глаза, так похожие на глаза Ливи, сделались огромными и запавшими, а
протянутая навстречу дочери рука была напрочь лишена мяса и выглядела,
несмотря на широкую кость, как рука скелета, хрупкой и слабой. Она, по-
видимому, потеряла сорок фунтов веса, мысленно ужаснулась Тони. И когда
наконец нашла в себе силы заговорить, голос ее, обычно сильный и звучный,
был больше похож на шепот.
— Теперь... все... вместе, — сказала она, силясь улыбнуться.
Два дня спустя у Миллисент начались трудности с дыханием, не помогали даже
кислородные подушки. Специальный самолет доставил ее в больницу в Майами,
где она и умерла в предутренние часы следующего дня, так и не проснувшись от
большой дозы снотворного. При ней находились все три ее дочери и двое из
зятьев. Билли приехал на следующий день после того, как тело было отвезено в
морг, он был нежен с женой, обеспокоен ее состоянием, Ливи, казалось, не
замечала его присутствия.
Но на похоронах она была всем, о чем он мог только мечтать. Черное платье,
скроенное и пошитое таким образом, что скрывало ее беременность — она была
уже на четвертом месяце, — было трогательным в своей изысканной
простоте, как и маленькая шляпка с полувуалью, затемнявшей только верхнюю
часть лица. И, хотя похороны были сугубо семейными, каким-то образом — Ливи
точно знала, каким именно, но никогда об этом не говорила вслух — там
оказался фоторепортер одного из популярных журналов, сумевший сделать
несколько снимков леди Банкрофт, опиравшейся на руку своего мужа, когда
после погребения оба они направлялись к своей машине. После похорон Ливи
вернулась в Англию, где полностью уединилась. Дэвид Гэйлорд Банкрофт был
произведен на свет в одном из родильных домов Лондона тоже кесаревым
сечением в связи с возникшими из-за токсикоза осложнениями. Он был
крохотным, дышал с трудом, так как еще во чреве матери по каким-то
непонятным причинам не получал достаточного питания. Его поместили в
инкубатор, и только спустя три месяца Ливи было позволено забрать его домой.
Нельзя сказать, чтобы так рекомендовали и настаивали врачи: хилый и
болезненный ребенок не вписывался в заведенный Билли распорядок жизни.
4
Роды тяжело сказались на здоровье Ливи, и она долго не могла войти в норму.
Ей посоветовали впредь воздерживаться от беременности. Такой совет ее вполне
устраивал. Она была не из тех женщин, которые считают беременность
провидением Божьим, ибо все роды достались ей тяжело. Будучи существом
хрупким и нежным, она знала, что с уродливо вздутым животом теряет свою
лебединую стать, несмотря на хитроумные складки широких кафтанов, и большую
часть времени проводила в шезлонге под легким покрывалом, еще больше скрывая
то, что Билли считал, как с болью в душе признавалась она самой себе,
уродством. Когда она носила ребенка, с момента официального подтверждения
беременности он даже пальцем ее не касался, красноречиво давая понять, что
свои сексуальные потребности намерен удовлетворять на стороне. Драгоценные
камни, которыми он, как из рога изобилия, осыпал ее после рождения и дочери,
и сына, не были благодарностью за то, что она подарила ему детей, а за то,
что снова дарила себя — свое удлиненное, нежное, хрупкое, захватывающее дух
изящное тело, которое только и было ему нужно. И, чтобы понять глубинные
основы этого парадокса, вовсе не требовалось слишком долго быть за ним
замужем.
Билли был типичным нарциссом. Любой поступок, совершенный им (либо кем-либо
другим), должен был положительно высвечивать только его персону, и, когда в
этом ему отказывали, неудовольствие его не знало границ. Он требовал, чтобы
жизнь его катилась по отлично смазанным рельсам, но вовсе не считал, что сам
обязан следить за их смазкой. Об этом должна была заботиться Ливи. И она
блестяще справлялась — вынуждена была справляться — со своей роью. Именно
поэтому он и женился на ней, а так как Ливи, будучи по натуре гордым
человеком, во всем тоже стремилась к совершенству и к тому же немного
побаивалась Билли, то ни за что не подала бы виду, что ей чего-то не
хватает, даже если бы ради этого пришлось забросить всякую заботу о детях.
Хотя Ливи вовсе не считала это отсутствием заботы. Пока у детей был
приличный вид, пока они не доставляли беспокойства, не путались под ногами у
Билли, когда тот бывал не в духе (от этого не могла уберечь их даже целая
армия гувернанток и нянек), Ливи считала, что свой материнский долг она
исполняет отлично.
И духовно, и физически Билли был неизменно сдержан с детьми. В каждом из
домов по его требованию им отводили особое крыло, но как только оба
Рэндольфа достаточно подросли, их тотчас отправили в школу — в Америку,
поскольку Долли Рэндольф еще была жива и поскольку, когда дело касалось
Рэндольфов, последнее слово оставалось за ней. Билли не стал возражать, он
вообще никогда не возражал против требований и просьб, которые исходили от
столь социально и генеалогически высокопоставленных особ, какой, несомненно,
была Долли Рэндольф.
Его собственные сыновья от первого брака были обычными марионетками в руках
отца; окончив Оксфорд, оба начали работать в одной из его компаний: один — в
должности бухгалтера, другой — управляющего. У каждого свой дом, и оба годам
к двадцати пяти были женаты, но тихо и незаметно, без всякой гласности. В
виде свадебного подарка каждому досталось по дому, обставленному и
укомплектованному до чайной ложечки и выкупленному (за исключением
символической закладной суммы, чтобы избежать налоговых санкций). Ливи не
раз задумывалась, как относятся к навязанным им домам жены обоих сыновей,
но, поскольку никто и никогда не упоминал об этом, она решила, что их семьи
с радостью подчинялись диктатам Великодушного Сатрапа, как назвала его
Розалинда.
Ливи всегда казалось, что двойняшки пребывали под железной пятой своего
отца, страшились его гнева, как грома небесного, и всячески старались
предотвратить его. Но только после того, как она сама стала объектом этого
гнева, поняла, что заставляло их поступать такими образом.
Ливи создала в каждом из домов Билли атмосферу особой изысканности, на что
он и рассчитывал, и в первые годы их замужества, когда он еще рано
возвращался из своего офиса, она встречала его, блистая красотой, благоухая
свежестью и чистотой, и глаза его неизменно вспыхивали при взгляде на нее.
Его уже ждал поднос с напитками, она наливала небольшую порцию его любимого
виски, без содовой, без льда, он садился в кресло напротив нее и, потягивая
виски, рассказывал, как провел свой день, вернее, ту часть его, о которой ей
следовало знать.
Ливи любила эти предобеденные тет-а-тет — мама не раз особо подчеркивала их
исключительную важность, — и ей казалось, что Билли они тоже были по
душе, но спустя несколько месяцев после смерти матери, в последние месяцы
беременности Дэвидом, когда ее изящная фигура оплыла и стала неуклюжей,
Билли перестал возвращаться домой к шести часам. Наступало семь, потом
восемь, а иногда он вообще не являлся, и тогда от его личной секретарши,
мисс Пенуорти, проработавшей у него уже довольно длительное время, поступало
официальное сообщение, что сэр Уильям, к сожалению, вынужденно
задерживается.
И вот однажды вечером, после того как он обещал ей вернуться домой вовремя
(она специально попросила его об этом), он пришел даже раньше обычного.
Громкий стук захлопнутой двери должен бы насторожить ее, но в этот момент
она была отвлечена чем-то другим, и, когда Билли не появился в гостиной, как
обычно, она сама пошла искать его. Обнаружила она его в гардеробной в тот
момент, когда он переодевался, чтобы снова куда-то пойти, и камердинер
вставлял в его фрачную рубашку запонки с черными жемчужинами, подаренные ею
на Рождество.
— Билли... — инстинктивно запротестовала она.
— Ну, что еще?
То, что он едва сдерживал гнев, и то, как выслал из комнаты молча
повиновавшегося камердинера, должно было бы остановить ее, но в раздраженном
своем состоянии она снова не отреагировала на эти красноречивые знаки.
— Мне казалось, ты пришел домой, чтобы провести вечер со мной, но ты
снова собрался куда-то идти. В последнее время я тебя почти не вижу. Утром
ты встаешь слишком рано и исчезаешь из дому на целый день...
От нервного перевозбуждения и долгих часов одиночества она была на грани
истерики, которая вот-вот могла окончиться слезами.
— Черт побери! — прорычал Билли, поворачиваясь к ней с таким
лицом, что она обеими рунами инстинктивно ухватилась за дверной
косяк. — А с кем это прикажешь проводить свое время, а? С тобой, еле
живой, то и дело подносящей носовой платок ко рту, потому что тебя вот-вот
вырвет, с тобой, когда ты даже встать со стула не можешь без посторонней
помощи? И ради всего этого я должен возвращаться домой?
Ливи отпрянула, из горла ее вырвался крик, который она и не ожидала от себя
услышать. Круто развернувшись, спотыкаясь и нелепо, как утка, переваливаясь
на ходу, побежала она прочь, куда глаза глядят, но ноги ее путались в
длинных складках кафтана, мешая бежать, и только рука Билли — он все-таки
последовал за ней — спасла ее от неминуемого падения. Цепким движением он
удержал ее и помог обрести равновесие, и у него на лице она прочла искреннюю
тревогу, но теперь, когда с глаз ее спала пелена, она поняла, что тревожился
он не о ней, а о ребенке, которого она в себе носила.
Ливи молчала, потому что не могла говорить. От ужаса, от близкой опасности,
которая ей грозила, и от чудовищного открытия она потеряла дар речи.
— Послушай, — резко сказал Билли, — пока все это не кончится,
думаю, нам лучше держаться друг от друга подальше, а? Ты же знаешь, стоит
тебе только захотеть, и ты получишь все... в доме полно слуг. А может, пусть
приедут кто-нибудь из сестер? Когда это кончится, все вернется на круги
своя, мм-м? — Она заметила, как он исподтишка бросил взгляд на
часы. — Это не мужское дело, — попытался он сострить, — свое
дело я сделал в самом начале. Остальное за тобой. Мне теперь остается
проследить, чтобы у тебя всего было в достатке, а ты знаешь, я слов на ветер
не бросаю: у тебя будет все, что твоя душа может только пожелать.
В темно-карих его глазах зажглись огоньки, которые она своим новым зрением
тотчас оценила как явное намерение выказать видимость искреннего участия.
— Кроме тебя, — с горечью выдохнула она. Огоньки мгновенно
погасли.
— Ты так ничего и не поняла из того, что я сказал, — злобно
процедил он.
— Напротив, в том-то и беда... — Горделиво вскинув голову и
выпрямившись, отчего стала намного выше его, в манере былой Оливии Гэйлорд
Рэндольф, она сухо отрезала: — Вам нет нужды даже пытаться — как вы это
сделали только что — выказывать участие во мне. Отныне я вообще не стану вас
беспокоить. — Повернувшись к нему спиной, Ливи, как перегруженный
галеон, прошествовала по коридору в направлении своих апартаментов. Там, за
дверью, вся в слезах, она медленно и грузно сползла по стене на пол, где ее
и обнаружила не на шутку перепуганная горничная, уложившая ее в постель и
тотчас позвонившая одной из сестер.
Как только родился Дэвид, появился прежний Билли, грубовато-похотливый,
обаятельный, гордый своим отцовством и деятельно, о чем раньше она могла
только мечтать, принимающий участие в ребенке. Конца не было подаркам,
которыми он осыпал ее, как когда-то после рождения Дианы; во всеуслышание
превозносил он ее достоинства как матери и буквально парил в воздухе над
кроваткой сына, как будто у него не было двух взрослых сыновей-двойняшек.
Столь крутая перемена произошла без каких бы то ни было видимых усилий с его
стороны, словно это превращение странным образом завершили обычные слова:
— У вас прекрасный сын, сэр Уильям.
Едва Ливи смогла свободно передвигаться, он настоял, чтобы она облекла вновь
вернувшее себе прежнее изящество тело в новые одежды. Менять гардероб он
отправил ее вместе с Тони в Париж, предоставив и оплатив полную свободу
действий. Никаких ограничений. По возвращении он потребовал, чтобы она
устроила ему парад мод, а к одному особо приглянувшемуся платью — из
бирюзового атласа, купленному у Бальмена, — специально заказал у
Булгари бирюзовые колье, браслет и серьги, усыпанные алмазами вперемежку с
жемчужинами. Это платье она надела на первый же званый обед, состоявшийся
через шесть недель после ее возвращения в свет.
Жизнь снова вошла в свою привычную колею, и Билли опять сделался
внимательным и заботливым к той Ливи, какую хотел видеть: способную одним
своим появлением заставить смолкнуть наполненную людьми комнату, спускаясь
по лестнице в шорохе черного шелка, перемежаемого нежным позвякиванием
колокольчиков, которые она нашила на оборки своей юбки. Ту Ливи, чья
фотография неизменно, по крайней мере раз в неделю, появлялась на страницах
одного или даже сразу нескольких самых модных журналов. Женщину, которой
безуспешно пытались подражать. Он безумно гордился быть ее мужем. Но внутри
Ливи что-то окаменело, покинуло ее, умерло; почти невидимые глазу, даже
такому опытному, как у Билли, появились в ее характере черты отчужденности и
холодности. Уроки предыдущих месяцев были тяжелы, но, будучи прилежной и
способной ученицей, она прекрасно их усвоила. Теперь Ливи наверняка знала,
что на помощь Билли надеяться бессмысленно, и потому решила ни в коем случае
не ставить себя в зависимое положение.
Слишком поздно признавать, размышляла Ливи, что, выходя замуж за Билли, она
не захотела поглубже заглянуть в его душу, чтобы понять, что он за человек.
Да и раньше она никогда этим не занималась. Слишком уж много грязи бывает в
людской душе.
А Билли, наверное, знал об этой ее черте, когда еще ухаживал за ней. И не
она играла им, поддразнивая его Лэрри, а он умело манипулировал ею. К тому
моменту, как он сделал ей предложение, она уже начала опасаться, последует
ли оно вообще. Ну что ж, сказала себе, мысленно пожав плечами, другая,
поумневшая Ливи, значит, так должно было быть и так будет всегда. Либо
принимать Билли таким, каков он есть, либо не принимать его.
Нет! НЕТ! Второй вариант никак не приемлем! Достаточно посмотреть, что стало
с Сэлли Ремингтон, вынужденной сожительствовать с двадцатишестилетним
ударником какой-то вшивой поп-группы! Ливи зябко поежилась. Быть замужем за
Билли нелегко, но жить так, как живет Сэлли Ремингтон, гораздо тяжелее, в
тысячу раз тяжелее. Люди теперь называют ее не иначе, как
бедняжка Сэлли
.
Ты этого хочешь? Быть
бедняжкой Ливи
?
Нет! Тысячу раз нет! Все, что угодно, только не это!
Тогда перестань скулить и
приспособься. Разве не к
этому, как утверждает Тони, сводится вся наша жизнь? Хорошо, такое с тобой
случается впервые, до этого ты считала, что жизнь обязана приспосабливаться
к тебе, а не ты к ней, но теперь придется меняться местами. Или...
Джонни же сумел приспособиться. Только теперь я поняла это.
Все, что
пожелаешь
, — говорил он. А я-то дура, думала, что ему хотелось того
же, что и мне. Он был слишком хорошо воспитан, чтобы сказать мне
нет
.
Билли, который не знает, что такое воспитание, совершенно не боится сказать
мне
нет
. Он же диктует и свои правила игры. А у тебя Оливия, по правде
говоря, своих правил игры как не было, так и нет.
Некоторое время отношения между ними оставались достаточно ровными: у Билли
было солнечное настроение, а репутация Ливи неуклонно возрастала. Пока она
не узнала о его любовной интрижке с двадцатилетней женщиной.
Приближалась двадцатая годовщина замужества Корделии, и Тони с Ливи решили
преподнести ей сюрприз, устроив в ее честь официальный прием в доме
Морпетов, так как он был самым просторным и мог вместить всех гостей,
которых они хотели бы пригласить на торжество. Билли довольно мило
согласился со всем, что предлагала Ливи, — в последнее время он был на
удивление добродушным. Вплоть до второй половины дня в пятницу, когда Ливи,
по уши занятую подготовкой к приему, неожиданно позвали к телефону. Звонил
Билли.
Вынув из уха одну из своих огромных, изготовленных в форме золотых раковин с
кораллом посередине сережек, Ливи взяла телефонную трубку:
— Ты что-то забыл мне сказать?
У Билли была дурная привычка в самый последний момент вносить неожиданные
поправки в задуманный план, и ее, человека организованного, это страшно
бесило.
— К сожалению, да. Я забыл, что сегодня вечером у меня с давних пор
намеченное деловое свидание. Придется обойтись без меня.
— Но ведь именно ты неотъемлемая часть всего задуманного! —
возмущению Ливи не было границ.
Она потратила несколько недель на подготовку званого обеда и следующего за
ним официального приема. Все было сделано так, чтобы прежде всего потрафить
его вкусу, и вдруг в самый последний момент он же и покидает ее!
— Предполагалось, что это будет прием, организованный Антонией и
Оливией Гэйлордами и их мужьями в честь Корделии Гэйлорд и ее мужа по случаю
двадцатилетней годовщины их совместной супружеской жизни! — негодовала
Ливи. — Как же все это будет выглядеть, если будешь отсутствовать ты? И
кроме того, полностью нарушается порядок, в каком я задумала рассадить за
столом гостей!
— О, это дело поправимое. Ты прекрасно справлялась с этим и раньше.
— И все же, почему ты не сможешь прийти? Что может быть важнее этого
приема?
— Деловое свидание, о котором условлено уже было давно. Я не могу не
встретиться с этими людьми.
— Раз ты смог забыть о нем, значит, это свидание не столь важно для
тебя!
Теперь уже натренированное ухо Ливи уловило почти неуловимую паузу в его
ответе, паузу, свидетельствовавшую, что он бесстыдно лгал. Она прекрасно
изучила эту его манеру, которую сам за собой он не замечал и о которой она,
естественно, не собиралась ставить его в известность. У нее и так было
слишком мало преимуществ перед ним.
— Кто эти люди? Я их знаю? — настаивала Ливи.
— Не думаю, чтобы ты встречалась с ними... Гарри Деннизон и его жена
Лусия, и ее сестра... кажется, Кэрол или как ее там? Гарри — крупный делец
по компьютерам, а, судя по всему, на них в скором времени ожидается большой
спрос. Хотелось бы глубже вникнуть в курс дела, познакомиться с ним
поближе...
А вернее, проникнуть в постель сестры его жены, и там поближе познакомиться
с ней, мелькнуло в голове у Ливи, все видящей, все понимающей и похолодевшей
от негодования. Вскользь оброненное им
кажется, Кэрол или как ее там
выдало его с потрохами. Билли был мастер разных уверток, но, когда он
начинал охоту за очередным объектом своего сексуального вожделения, в голосе
его, если ему случалось произносить имя своей пассии, появлялись особые
хрипловатые нотки. Они-то и зазвучали на имени Кэрол.
— Значит, эти... Деннизоны... тебе важнее собственной семьи? Помнится,
ты считал отличной идею отпраздновать такое замечательнее событие, как
двадцатилетний юбилей счастливого брака Корделии, и ты всегда с восхищением
отзывался об Уорде...
— Я сделаю все от меня зависящее, чтобы успеть хотя бы к приему, —
если смогу, конечно. Почему тебе доставляет такое удовольствие спорить по
пустякам?
В голосе его послышались холодные нотки едва сдерживаемого гнева, так хорошо
знакомого Ливи.
— Почему именно мне приходится все время перестраиваться? —
пытаясь уколоть его, не без ехидства спросила она.
— Потому что так и должно быть — отрубил он, и в трубке послышались
частые гудки.
Ливи в изумлении уставилась на нее.
— Ублюдок! — прошептала она. — Грязный, вонючий ублюдок!
Значит, он снова завел себе любовницу! До этого момента она отказывалась
верить признакам, столь унизительно для нее знакомым со времени ее
беременностей: неожиданная приветливость, способная столь же неожиданно
обернуться злобной вспышкой гнева, внешняя беззаботность, странные
телефонные разговоры за закрытыми дверями, временами ничего не замечающие,
остекленелые глаза. С ее стороны это не было ревностью — она знала, что не
обладает и десятой долей сексуальной прожорливости Билли, а после рождения
детей эти ее порывы, даже в пору своего высочайшего взлета довольно слабые,
и вовсе угасли. Возмущало то, что он принимает ее за дурочку, которую можно
легко обвести вокруг пальца.
Но в тот вечер, когда она появилась в вихре розового шифона трех оттенков —
кричащего, пастельного и приглушенного, в сверкании алмазов на шее и в ушах,
в прежнем великолепии заново изящной фигуры, никто бы не осмелился сказать,
что Ливия Гэйлорд Рэндольф Банкрофт не умеет держать в руках себя, свой дом,
этот поражающий воображение официальный прием. Воплощенным совершенством
хозяйки дома предстала она, когда, придав своему лицу соответствующую мину и
грациозно пожав плечами, извинилась по поводу отсутствия мужа, всем своим
видом говоря:
Вы же знаете... для Билли... самое важное... его дела
. И
если кое-кто из присутствующих даже и знал истинную причину, то, встречаясь
с ней взглядом, безошибочно читал в ее глазах брошенный миру дерзкий вызов и
смущенно отводил в сторону свой взгляд. Ни слова во время приема, ни после
него, во всяком случае, в ее присутствии, что она замужем за ненасытным
котом. С присущей ей изысканностью она произнесла речь, которая отводилась
Билли. Теперь он не мог нанести ей удар, которого бы она не смогла
выдержать, так как уже прошла через горнило унижений и горя, приучивших ее
ко всему. Во всяком случае, так она думала.
Но, как оказалось, худшее еще ждало ее впереди.
Все началось с измятого клочка бумаги, засунутого в карман одного из
костюмов Билли, которые она отправляла в магазин почти новой одежды на
Слоунской улице. Все его костюмы, будучи пошиты у Хантсмана, с ее точки
зрения были слишком хороши для Оксфама. Этот костюм привлек ее внимание тем,
что она ни разу не видела его на Билли. Во-первых, он не висел, как все
остальные, на вешалке, а когда она взглянула на ярлык, увидела на нем
изображение Святого Михаила — товарный знак фирмы
Маркс энд Спенсер
.
Магазины этой фирмы Ливи, как и большинство англичан, считала лучшими в
мире, но сэр Уильям Банкрофт никогда не покупал там своих костюмов. Ко всему
прочему, костюм был черного цвета, а Билли не носил таких. Даже на похоронах
они были не черные, а темно-серые, только казавшиеся черными.
Она проверила три других костюма, от которых он попросил ее избавиться. Во
всякое время в гардеробе Билли их было не более дюжины; когда он покупал
новые, то освобождал для них место, избавляясь от ровно такого же количества
старых. Три других костюма, предназначенных к замене, были пошиты на Савил-
Роу.
Что же тогда значило наличие в его гардеробе не висевшего на плечиках
костюма? Когда он надевал его, если вообще надевал? Во всяком случае, не в
ее присутствии, это она знала точно. Билли был ужасно щепетилен в одежде,
как, впрочем, и во всем остальном. Тот Билли, которого она знала, даже
мертвым не согласился бы лежать в фабричном костюме, пусть даже и
превосходно сшитом. Для чего же ему понадобился этот костюм? Материал его
был несомненно отличного качества, но сам он был одним из многих, а не
единственным в своем роде.
Она подняла с пола измятый клочок бумаги, расправила его и увидела, что это
квитанция. На шапке ее стояло название частной лечебницы, расположенной на
севере Шотландии. В квитанции значилось, что сумма, причитавшаяся за оплату
услуг по уходу за почившей Йеттой Фельдман, получена полностью. Квитанция
была помечена 1967 годом. Тем самым, когда она, Ливи, стала леди Банкрофт.
Йетта! По коже Ливи поползли мурашки. По утверждению
Тома Кобли, это б
...Закладка в соц.сетях
