Жанр: Любовные романы
Лучший друг девушки
...ридерживалась иного мнения. Но все равно, и он, и
она были сущими младенцами, скорее друзьями, чем любовниками. Ливи секс
волновал мало, Джонни же, как полагала Тонни, до того как женился на ее
сестре, был вообще внешне похож на кастрата. Но произвели же они на свет
двух детей, значит, все-таки знали, что к чему!
Значит, тоскует она не по
сексу, — думала теперь Тони, глядя на четкий, как на камее, профиль
сестры. — Голову даю на отсечение, она и понятия
не имеет, что это значит. Ей бы сейчас хорошего мужика, чтобы
научил ее кое-чему
.
Сама Тони, разведясь с первым мужем по причине его частых измен, умело скрыв
при этом собственные и тем обеспечив себе солидную компенсацию, еще удачнее
вышла замуж вторично и за два года этого брака получила больше удовольствий,
чем за десять лет первого.
Именно этого Ливи недоставало. Удовольствий. Ей необходимо видеть новых
людей. Она и Джонни всегда бывали только там, где встречались с людьми
своего круга. У Тони же друзья были везде, на всех уровнях общества. Ливи
необходима небольшая встряска. В мире многое теперь изменилось, и порой
столь круто, что даже страшно об этом подумать. Теперь все дозволено —
главное, чтобы были деньги, которыми все можно оплатить. У Тони деньги были,
и она ничего не упускала. Нужно уговорить Ливи чуть-чуть изменить свои
установки. Ей сейчас под тридцать, она все так же хороша собой и изящна.
Какое расточительство, позволить этому шику и лоску уйти в безвестность. К
тому же у нее куча денег. Джонни ушел из жизни, прекрасно ее обеспечив.
Несколько новых нарядов, может быть, небольшое путешествие, и как знать,
каков будет исход? Об этом стоит подумать, решила она про себя, пока шофер
вез ее обратно в Нью-Йорк. Должно же быть какое-то средство, способное
расшевелить ее, хотя Ливи могла быть до чертиков упрямой. К счастью, не
прошло и двух дней, как такой случай представился. Муж Корделии был назначен
послом Соединенных Штатов при английском дворе и в течение двух недель
должен был выехать в Великобританию, чтобы вручить свои верительные грамоты.
— Конечно, нужно обязательно взять Ливи в Лондон, — согласилась
Делия, когда Тони сообщила ей о своих намерениях. — Ей надо
выкарабкаться из своей скорлупы, повидать новых людей, себя показать. Муж
настоящий англофил, он окончил Оксфорд и знает там почти всех. Я подберу из
его списка знакомых самых подходящих и самых стоящих кандидатов. Мы обе
знаем, какая Ливи привередливая. Дай нам немного обжиться в посольстве, а
потом я организую парочку коктейлей и званых обедов.
— Сначала мне нужно будет уговорить Ливи, а потом выяснить, сумеет ли
мама приехать из Филадельфии, чтобы присмотреть за детьми.
— Еще как сумеет, — сухо отрезала Делия.
Тони начала свою кампанию с того, что попросила Ливи помочь ей подобрать
гардероб для поездки в Европу.
— У тебя такой хороший вкус, — сказала она вполне искренне. —
Мне очень нужен твой совет и рекомендации.
Так как Ливи обожала наряды, она согласилась и впервые за несколько месяцев
поехала в Нью-Йорк, где остановилась у сестры в
Саттон плейс
и вместе с
ней отправилась к любимому модельеру Тони. В отличие от своих сестер, Тони
была в мать — небольшого роста, с короткими пухлыми ручками и ножками.
Сложением она напоминала зобастого голубя, но обладала грудью, сыгравшей не
последнюю роль в ее многочисленных сексуальных победах, и задницей, один вид
которой неизменно высекал в глазах мужчин плотоядный огонь. Великосветские
наряды Ливи ей явно не подходили, такие одежды тряпками свисали с ее
сисек
и жопы
(как она сама любила говаривать, но не в присутствии матери).
Тони устроила так, что на примерку ей приносили платья и костюмы, которые
она называла
класс Ливи
и от которых она вынуждена была отказываться с
притворным сожалением:
— Увы, это не для меня. На моей сестре они выглядели бы великолепно, но
только не на мне. — И затем как бы вскользь просила: — Это скорее по
твоей части, Ливи. Ну-ка, примерь, посмотрим, подойдет ли платье тебе...
И как всегда, оно выглядело на ней потрясающе.
— На госпоже Рэндольф любая одежда смотрится великолепно, —
говорил портной, восхищаясь не только изысканной худощавостью Ливи, и даже
не столько ею, сколько тем, как одежда на ней обретает изящество и шик.
Ливи даже помогала улучшить первоначальную модель, чуть сдвигая в сторону
линию шеи, что делало элегантную вещь еще более изысканной, подвязывая пояс
определенным образом и получая потрясающий результат, оставляя незастегнутой
одну пуговицу и этой почти незаметной переменой придавая всему ансамблю
нечто совершенно необъяснимое. Она была первой женщиной, решившейся носить
темно-синюю рубашку с нефритово-зелеными брюками, розовую шелковую блузку —
с дамским костюмом из грубой красной шерсти.
Туфли ее — размер 9АА — всегда были безупречными, равно как и ее сумочка и
перчатки. Она редко носила шляпы — волосы ее всегда были безукоризненно
уложены, но если их надевала, то выглядела она на ней настолько впечатляюще,
что ни одна женщина не могла бы это скопировать. Она брала несколько меховых
шкурок и так располагала вокруг шеи и плеч, что было бесполезно пытаться
повторить нечто подобное, а когда заказала себе серый брючный костюм и
надела под него белую, кашемировой шерсти водолазку, то фактически положила
начало новой моде.
Примерочная сделалась средоточием ее жизни, ее сценической уборной, где она
примеряла, браковала, изменяла, улучшала и заменяла предлагаемые модели
одежды. У модельера хватило ума заметить, что то, что она творила с его
моделями, шло им только на пользу, совершенствуя первоначальный замысел, и
потому он позволял распоряжаться так, как ей заблагорассудится. Порой та или
иная поправка к первоначальной модели граничила с гениальностью. Как,
например, белая вставка из крепа с уходящей диагонально вниз линией шеи, к
основанию которой она прикрепила круг в форме лепестков розы, каждый из
которых был изготовлен из цельного рубина.
— Дорогая моя, ты непременно должна поехать со мной в это путешествие и
предстать в обществе во всех этих нарядах! — воскликнула Тони, как
будто эта мысль только сейчас пришла ей в голову.
— Не уверена, что мне уже можно носить яркие цвета... — скромно
опустила глаза Ливи.
— Господи, на дворе 1966 год, а не 1866-й! — возразила
Тони. — Ну прямо как в доброй, старой Вирджинии.
— Но ведь прошло всего только три месяца.
— Три с половиной, а когда отправимся в путешествие, будет уже и все
четыре. Даже члены королевской семьи не носят траур
так
долго!
Но Ливи была упрямой, к тому же обязана была считаться с мнением своей
свекрови, поэтому выбрала наряды либо черного, либо черно-белого цвета. Этот
вариант еще не завершенного траура по умершему производил неожиданно
ошеломляющее впечатление.
Они отправились в путешествие на океанском лайнере
Юнайтед Стэйтс
, и их
первой остановкой был Париж, где были куплены новые наряды и где Ливи
появлялась в сопровождении нескольких особо избранных французов, что стало
причиной злобного зубовного скрежета ее завистников. Из Парижа они поехали в
Рим, из Рима отправились на Ривьеру, где за Ливи стал ухаживать обедневший,
но очень импозантный венгерский граф, сумевший рассмешить ее и забросать
поэтическими комплиментами. Внимание мужчин было словно целительный бальзам
для ее души: она уже начала было забывать, что это такое. Теперь же она
весело сидела с Тони, курила и сравнивала ее наблюдения со своими и убеждала
ее, что пока никто из мужчин не заслуживает большего, чем мимолетного
флирта.
— Может быть, когда приедем в Лондон... — в конце концов решила
она.
Приехала она туда приятно уставшая, но в возбужденно-радостном состоянии от
своего головокружительного успеха. Ей-то казалось, что все будет по-другому,
что она окажется
лишней женщиной
, то есть женщиной без мужчины. Не раз
доводилось ей слышать о таких женщинах, в основном от тех, чьи мужья стали
объектами далеко идущих планов какой-нибудь бывшей
ближайшей подруги
,
теперь рассматриваемой как опасный и заклятый враг, и все потому, что она
была одинокой, свободной. Ливи еще ни разу не сталкивалась даже с намеками
на враждебное к себе отношение, но когда она вскользь заметила об этом Тони,
та, задумчиво поглядев на нее, сказала:
— Это Европа, дорогуша. Здесь все немного по-другому. Погоди, вот
приедешь домой, станешь вращаться в обществе...
Но истинное положение дел Ливи удалось выяснить задолго до этого.
Во время роскошного приема в
Уинфилд хаус
Ливи веселилась от души,
танцевала, сплетничала, пила шампанское, как вдруг ее взгляд, бегло
озирающий залу, привлекла парочка, стоявшая в тени и не замечавшая ничего и
никого вокруг себя. Оба были молоды, на добрых десять лет моложе Ливи и
Джонни, но что-то в них, в том, как они стояли, тесно прижавшись друг к
другу, как смотрели друг другу в глаза, как улыбались чему-то, понятному
только им одним, живо напомнило Ливи ее саму и умершего мужа, и напоминание
это острой болью отдалось в сердце. Волна печали смыла всю ее веселость, и
привычное удушливое чувство отчаяния, с которым, как ей казалось, она уже
распростилась навсегда, вновь замаячило перед ней, словно явившийся на пир
мертвец, вставший из гроба. Она побоялась, что может сейчас разреветься на
виду у всех, нарушив все правила поведения, внушенные матерью. Отставив
бокал шампанского и не привлекая внимания, как бы не имея перед собой
определенной цели — этому движению Миллисент Гэйлорд успешно научила ее
много лет назад, — она потихоньку начала незаметно выбираться со своего
места, чтобы затем поспешить наверх и спрятаться там, где ее наверняка никто
не потревожит: в доме Корделии это была роскошная ванная с примыкающей к ней
комнатой для переодевания, которой гости никогда не пользовались. Там она
сможет дать выход своему отчаянию. Но когда Ливи повернула инкрустированную
радужную дверную ручку и уже готова была броситься на кожаный массажный стол
Корделии, она почувствовала, что в темной комнате для переодевания она не
одна.
— Кто там? — раздался испуганный женский вскрик.
— Простите, — пролепетала Ливи, пятясь назад. — Я не
подумала...
— А, это ты... — И не успела Ливи захлопнуть дверь, как вспыхнул
свет, и она увидела, кого побеспокоила.
— Сэлли? — не веря собственным глазам воскликнула Ливи, пораженная
видом женщины, которую хорошо знала. Это была давнишняя подруга Корделии,
они учились в одной и той же частной школе. Сэлли Ремингтон в их мире
считалась одной из самых совершенных его обитательниц, всегда изысканно
одетая, с великолепной прической, сверкающая драгоценными камнями. Одного
возраста с Корделией, она всегда выглядела лет на десять ее моложе, но
сейчас это было какое-то всклокоченное страшилище. По-видимому, она плакала:
глаза ее были цвета печеночного фарша, гладкая, белая, как жемчуг кожа
сплошь в пятнах и припухлостях, обычно безукоризенно уложенные светлые
волосы в данный момент напоминали стог сена, через который ее протащили на
спине. Ливи была настолько поражена ее видом, что не могла скрыть этого.
— Зайди и закрой за собой эту идиотскую дверь, — в бешенстве
прошипела Сэлли. — Да запри ее на ключ. Не хочу, чтобы кто-нибудь еще
видел меня в таком состоянии.
— Простите, — смешавшись, снова испуганно пролепетала Ливи. —
Я никак не ожидала...
— Столкнуться со мной здесь? Видимо, хотела точно того же, что и я?
Запереться в ванной и в одиночку пореветь над своей неудавшейся жизнью? Ведь
обе мы сидим у одного и того же разбитого норыта, не так ли? Обе мы одинокие
женщины: ты — вдова, я — разведенная жена.
До глубины души оскорбленная таким сравнением и считая его явно
несправедливым, так как Сэлли по своей инициативе развелась со Стивом
Ремингтоном, Ливи сухо заметила:
— Если вас так беспокоит развод, почему же вы сами настояли на нем? То,
что случилось с моим мужем, совершенно от меня не зависело.
— Беспокоиться об этой двуличной твари? Не говори глупостей! Плевать
мне на него! Меня беспокоит моя
собственная жизнь! Это
мое несчастное одиночество, мое прозябание. Я терпела распутство Стива
довольно долго, пока оно не вышло из-под моего контроля и газеты на весь мир
не раструбили о его связи с этой дешевой потаскушкой! Меня, как дуру,
выставили на всеобщее посмешище, но, Господи, я оказалась еще большей дурой,
когда в отместку за все вышвырнула его вон. — Она всхлипнула. — И
теперь, увы, я уже не госпожа Стивен Ремингтон. Слишком поздно я сообразила,
что всю жизнь как должное принимала то, что была кем-то. Сначала Сарой де
Уитт, потом Сэлли Ремингтон. А сейчас я всего лишь одна из разведенных жен,
предоставлена сама себе и вполне созрела, чтобы кто-нибудь меня подцепил.
Новоиспеченная женщина-одиночка на переполненном этим товаром рынке. —
Сэлли вытерла слезы кулаками. — И тут вступает в силу чувство
собственного достоинства: независимо от обстоятельств надо делать вид, что у
тебя все в порядке, не показать никому, в каком отчаянном положении ты
находишься, нужно трудиться в поте лица, чтобы все думали, будто ты ведешь
насыщенную, полнокровную жизнь, всецело отдаваясь благотворительной работе,
которую они никогда не посмели бы предложить госпоже Стивен Ремингтон, но от
которой ты не имеешь права отказаться из-за боязни, что тебе ее никогда уже
не предложат. Я даже представить себе не могла, что все обернется таким
образом, что мне, Сэлли де Уитт Ремингтон, придется расплачиваться, —
тут полные губы ее раздвинулись в злобно-презрительной усмешке, — да ты
сама знаешь, о каком платеже идет речь, расплачиваться за какое-нибудь
паршивое приглашение на званый обед или за вечер в театре. Да еще созерцать
эдакую снисходительную уверенность, что мне делают огромное одолжение. А
муженьки твоих ближайших подруг так и едят тебя глазами, в полной
уверенности, что ты готова прыгнуть в их постель, так как якобы
истосковалась по мужской ласке. Господи, даже Уорд, — Сэлли на
полуслове оборвала
свою тираду, выпрямилась и
попросила: — Дай мне, пожалуйста, вот ту коробку с бумажными салфетками.
Ливи потянулась за салфетками, передала их ей, стараясь не обнаружить того
потрясения, которое произвел на нее более чем прозрачный намек Сэлли. Уорд!
Этот вечно надутый, выспренный индюк! Уорд посмел предложить себя Сэлли в
любовники! У Ливи закружилась голова и перед глазами пошли круги, как у
боксера, пропустившего сильнейший нокаутирующий удар. Больше всего на свете
ей сейчас хотелось остаться одной...
— Спасибо. — Сэлли салфеткой вытерла глаза, промокнула лицо,
выбросила ее и, взяв другую, громко и натужно высморкалась. — Господи,
ну и развалюха же я, — вздохнула она, глядя на свое растрепанное
отражение в зеркалах над туалетным столиком; взгляд ее встретился там со
взглядом Ливи. — Не затягивай своего вдовства, — с чувством
сказала она. — По счастью, тебе только тридцать. У тебя еще есть время.
А мне еще год и стукнет сорок — только не вздумай кому-нибудь проболтаться
об этом — так что в этом плане мне гораздо труднее. — Она мрачно
оглядела Ливи с ног до головы: — Найди себе другого мужа, остерегись моего
пути. Он ведет в никуда. Сколько уже месяцев прошло — шесть? Можешь
протянуть еще шесть, но не больше. Пока люди сочувствуют тебе — такая
молодая и уже вдова! — и, пока длится траур и все такое, не ждут от
тебя никакого подвоха, но через год!.. Через год ты будешь смотреть на
пустые страницы своей записной книжки и выдумывать приглашения, делая вид,
что на тебя большой спрос, когда на самом деле у тебя нет ни единого
приглашения,
ни единого! Да, да, даже у тебя, —
кивком головы подтвердила она, заметив на лице Ливи явное недоверие. —
Увидишь, даже то, чтобы просто оставаться на плаву, потребует уйму времени и
энергии; эти вечные
интриги, эти
тайные
планы, как добиться
приглашения туда, куда раньше тебя приглашали одной из первых, если не
первой. А когда дело доходит до собственных приемов... Господи... это кошмар
какой-то!
Сэлли зябко передернула плечами и покачала головой, как бы предостерегая ее
от этого ужаса.
— Учись на моем примере. Замужество для тебя, как и для меня,
единственное, на что мы ориентированы в жизни. Если бы у меня была хоть какая-
нибудь специальность, а ее сейчас стремятся обрести многие женщины, то было
бы чем заняться, но обе мы воспитаны таким образом, что считаем замужество
началом и концом всего. Ни ты, ни я не умеем ничего другого, как быть женой
своего мужа. Что же тогда остается? Скажи, кому нужна сорокалетняя
разведенная женщина?
Повисла долгая, тяжелая пауза, во время которой Сэлли встала и прошла в
ванную комнату принять душ. И пока урчала и шумела вода, Ливи сидела не
шелохнувшись, с неверием и страхом обдумывая услышанное. У нее как бы заново
открылись глаза, и то, что она увидела, заставило их расшириться от ужаса.
Ей и в голову не могло прийти, что такая богатая, красивая и пользующаяся
громким успехом в обществе светская дама, как Сэлли Ремингтон, может
находить огромную разницу между жизнью замужней и одинокой женщины, но это
так. Непроизвольно вырвавшийся у нее вопль отчаяния открыл взору Ливи такие
вещи, о которых в своей наивности она даже не подозревала.
Перспектива не получить приглашения на званые обеды и вечера, не иметь
возможности принимать гостей в собственном доме, не знать, куда пойти
развлечься, не выбирать по своему усмотрению из дюжины приглашений наиболее
приемлемое, не покупать себе красивые наряды, чтобы показаться в них на
людях, не слышать восторженных комплиментов от втайне завидующих ей
подруг... такая перспектива потрясла и обеспокоила ее. Для нее без всего
этого нет жизни, без него жизнь лишалась всякого смысла. Да, такая я
легкомысленная женщина, с вызовом призналась она самой себе, и все это для
меня очень важно. Как и Сэлли, я типичное социальное животное и не
предназначена вести жизнь одиночки. Это претит моей сущности. Пойдя дальше и
сделав еще одно честное самопризнание, глубоко прочувствовав его, она даже
повеселела от облегчения: да, я одна из тех женщин, которые не могут не быть
замужем!
Дверь ванной открылась, и Сэлли, укутанная в полотенце, внесла с собой в
раздевалку аромат геля Корделии
Флер дез Альп
. На глазах у завороженной
Ливи она уселась за туалетный столик, включила целую батарею светильников,
подалась вперед и бодро воскликнула:
— Полагаю, пора приниматься за восстановительные работы... — Как
будто между ними и не было никакого разговора.
Ливи шла в ванную комнату Корделии, преисполненная чувством жалости к самой
себе, готовая выплакать глаза от отчаяния и тоски, поскольку судьба обошлась
с ней чересчур жестоко. Сейчас она поняла: если не собраться с духом, то
будущее сулит вещи куда страшнее. Джонни покинул ее навсегда, а с ним ушла в
небытие и жизнь, которой они жили. Постоянная роль горюющей вдовы ничего
хорошего ей не обещает, кроме того, что в конце концов ей придется разделить
участь Сэлли Ремингтон. А это было последнее, чего бы она хотела. Нет... с
прошлым пора кончать, и навсегда. Сейчас ей необходимо решить, какое будущее
она бы хотела для себя, а затем отправиться на поиски того мужчины, который
это будущее сможет ей предоставить. Что, с уверенностью сказала она самой
себе, будет совсем нетрудно. Во всяком случае, не для Оливии Гэйлорд
Рэндольф...
3
— О чем это ты так долго беседовала с Билли Банкрофтом? — спросила
Тони Стэндиш свою сестру несколько недель спустя.
Они только что возвратились домой после званого обеда, на который он тоже
был приглашен и после которого Ливи и он, усевшись на диване, долго говорили
с глазу на глаз.
— Да ни о чем особенном, — зевнула Ливи, — так, обо всем
понемногу, а в общем, ни о чем.
Тони внимательно посмотрела на сестру. У нее был вид сытой кошки, явно
свидетельствовавший, что здесь было что скрывать.
— Кстати, он напомнил мне о нашей первой встрече около шести лет тому
назад в Нью-Йорке, — сообщила Ливи, играя ямочками.
— В этом весь Билли. Никогда не забывает даже единожды увиденное лицо,
тем более такое прелестное, как твое.
Широко открыв глаза, Ливи взглянула на свою сестру.
— Он и твое лицо хорошо помнит, — невинно заметила она.
— Хотелось бы надеяться. Мы уже давно знакомы с Билли, — улыбка
Тони была столь же невинной.
Ливи начала снимать с себя драгоценности, изумруды и алмазы, небрежно
складывая их в кучу, которую ее горничная затем упрячет в сейф.
— Чем он точно занимается? — спросила она как бы невзначай.
— Делает деньги. Много, много, много денег.
— Знаю, но каким образом?
— Билли весьма неразборчив в средствах, главное для него — свести концы
с концами, и к настоящему времени, мне кажется, этими концами он мог бы
несколько раз обернуть Гайд-парк.
— Он что, аферист?
— Но не из тех, которыми занимается полиция, хотя за ним и числится
репутация весьма ловкого дельца. — Тони с интересом взглянула на
сестру. — У меня такое чувство, что ты им всерьез заинтересовалась, или
я ошибаюсь?
— Да нет, обыкновенное любопытство, — осадила ее Ливи. — Он
сильно отличается от всех, с кем я обычно встречаюсь.
— Естественно. Они родились такими, какие есть. А Билли Банкрофт сделал
себя сам.
— И продолжает делать?
Пораженная необычной проницательностью сестры, Тони ответила:
— Он стремится не упустить своего шанса в жизни, постоянно нацелен на
него и представляет собой весьма уважаемую фигуру в Сити. Примерно с год
назад или чуть более того королева возвела его в рыцарское
достоинство. — Тони выдержала десятисекундную паузу. — Тебе
известно, что существует и леди Банкрофт?
— Да. Он сказал мне, что она — хронический инвалид. С ней что-то
произошло сразу же после рождения их сыновей-близнецов, какая-то
послеродовая депрессия, которая, вместо того чтобы со временем заглохнуть,
только усугубилась. Она уже длительное время находится в частной лечебнице.
— Так вот почему никто никогда не видит ее... Да, миленько же вы
побеседовали, — ехидно заметила Тони.
— С ним очень легко говорить.
— Значит, вы решили продолжить беседу?
Тони и мысли не допускала, что ее сестра может всерьез заинтересоваться
Билли Банкрофтом. Выбившийся из низов, женатый делец-еврей был последним,
кто мог бы увлечь воображение Оливии Рэндольф.
— Думаю, мы еще не раз увидим его у себя в гостях, — неопределенно
пообещала Ливи.
И она не ошиблась. Впечатление было такое, что он постоянно находился в поле
их зрения, хотя Тони не могла подозревать его в том, что он преследовал ее
сестру. Он был женат, а Ливи вовсе не стремилась стать чьей-либо любовницей,
однако каким-то образом на всех обедах и приемах он неизменно оказывался
рядом с ней либо так или иначе выступал в роли ее партнера. На все расспросы
Ливи, широко раскрывая глаза, неизменно отвечала:
— Он такой забавный, заставляет меня все время смеяться и знает почти
всех... А Билли Банкрофт уже давно выяснил все про овдовевшую г-жу Джон Питон
Рэндольф VI. Многие из коммерческих своих дел он проворачивал
непосредственно в Соединенных Штатах, регулярно проводя там по крайней мере
до четырех месяцев в году, и бизнесмены, его деловые партнеры, приглашали
его на торжества, где он встречался с людьми круга Ливи. Первая их встреча
состоялась на официальном приеме в здании Объединенных Наций еще при жизни
Джонни, и Билли тотчас окрестил его тупицей голубой крови, но их брак, как
ему доверительно сообщили, был в высшей степени крепким. Тогда Ливи было
всего двадцать четыре года, а Билли только входил в фешенебельное общество
Манхэттена. Когда они встретились в Лондоне шесть лет спустя, она уже была
вдовой, а он сэром Уильямом Банкрофтом, чьим расположен
...Закладка в соц.сетях
