Жанр: Любовные романы
Вальс сердец
...ечу. Я поколочу
вас прямо здесь и сейчас, а потом мы с вашей милой дочкой потанцуем, как я и
хотел с самого начала.
— Нет... папа, нет! Вы не должны... этого... делать! — взмолилась
Гизела, но замолчала, увидев, что отец ее даже не слушает. Лицо его выражало
крайнюю решительность.
— Отлично, — спокойно ответил он. — Мы будем драться. Если я
одержу победу, то вы принесете извинения мне и моей дочери!
— Извиняться придется вам! — гневно воскликнул немец. —
Разойдитесь, господа, дайте нам место. Я собираюсь поставить этого
музыкантишку на колени.
— Пожалуйста, господа, остановитесь! — взмолился
управляющий. — Ваше превосходительство, не надо портить веселье!
Но он напрасно взывал сначала к офицеру, потом к Полу Феррарису — они его не
слушали.
Гизела онемела от ужаса. Она уже плохо осознавала, что происходит, и будто
сквозь туман видела двоих людей, стоящих посреди зала с рапирами в руках.
Немец вернулся к своему столику, чтобы оставить там мешавший ему мундир.
Пол Феррарис, проводив его взглядом, тоже принялся стаскивать с себя фрак.
Гизела воскликнула:
— Прошу вас, папа! Не надо! Нельзя драться с таким человеком. Уйдем
отсюда! Какая разница... Пусть даже он назвал вас... трусом...
— Разница есть, и очень большая. Я не могу позволить этому мерзавцу,
который даже не умеет пить, оскорблять меня!
— Он может вас ранить!
— Возможно, но я все равно должен с ним драться!
— Папа... Пожалуйста!
Но все ее мольбы и уговоры были бесполезны. По выражению глаз отца она
поняла, что он не отступит.
Она вспомнила, как отец говорил, что в студенческие годы любил фехтовать.
Но это было так давно, а немец силен и молод. Разве есть у отца надежда
одержать победу?
— Папа, нет! — в отчаянии воскликнула Гизела. — Я пойду танцевать с этим господином!
— Неужели ты думаешь, что я позволю этому наглецу прикасаться к
тебе? — сказал Пол Феррарис. — Не стоило везти тебя в такое место,
но раз уж мы оказались здесь, то и уйти должны с достоинством.
Гизела, несмотря на отчаяние, надеялась, что отца еще можно уговорить уйти,
но у нее уже не было возможности поговорить с ним.
Пол Феррарис, стройный и элегантный, в белой рубашке из тончайшего льна, не
спеша прохаживался в центре зала.
Владелец клуба пригласил ему в секунданты уже немолодого, солидного человека
— без сомнения, значительное лицо.
Гизела осталась за столиком и с тревогой смотрела, как отец разговаривает с
секундантом, а с другой стороны зала к ним направляется офицер в
сопровождении своих товарищей. Они громко смеялись и шутили.
Без своего великолепного мундира немец выглядел еще непригляднее. Взгляд,
который он бросил на Пола, ясно говорил, что он уверен в своей победе.
Но если он победит, ей придется с ним танцевать!
Гизела едва удержалась, чтобы не броситься к секундантам, умоляя их
остановить дуэлянтов.
Она понимала, что это ничем не поможет, а только послужит поводом для новых
оскорблений.
Гизела сознавала, что должна держаться с достоинством и вести себя так,
чтобы не оскорбить гордость отца.
Все посетители клуба глазели на дуэлянтов. Оркестр не переставал играть, и
казалось, что перед зрителями разворачивается представление, специально
задуманное для их развлечения.
Гизела подумала, что здесь, наверное, такие вещи случаются часто.
Ей хотелось спрятаться куда-нибудь, хотя бы закрыть глаза, чтобы ничего не
видеть, но гордость заставила ее высоко поднять голову.
Она видела, как переговариваются между собой люди, и с отвращением подумала,
что они, вероятно, заключают пари о том, кто победит, а на нее смотрят как
на своеобразный приз для победителя.
От стыда ей хотелось провалиться сквозь землю.
Вдруг она услышала голос секунданта:
— Джентльмены, победителем признается тот, кто первым прольет кровь
противника. После этого дуэль прекращается, а танцы продолжаются. Будьте
любезны занять свои места. Начинайте по моему сигналу.
Широко открытыми глазами Гизела смотрела на отца в надежде, что он тоже
посмотрит на нее. Но Пол Феррарис не отрывал взгляда от своего противника.
Гизела в отчаянии и испуге молилась за отца, но почему-то ее молитвы о
помощи были адресованы не Богу, а Миклошу.
Клинки со звоном скрестились, и этот звук проник Гизеле в самое сердце.
Внезапно она почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной.
Ей не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто это. По тому, как замерло
ее сердце, она поняла, что это Миклош.
Не оборачиваясь, она протянула ему руку и почувствовала, как его сильные
пальцы сжали ее ладонь.
Отец действовал осторожно, а немец, наоборот, был напорист.
Казалось, он хочет запугать противника, прежде чем тот успеет перейти в
наступление.
Несмотря на то что Пол Феррарис уже много лет не фехтовал, он хорошо помнил основные приемы защиты.
Ему удавалось отражать выпады офицера, который был излишне горяч и явно
хотел похвалиться своей удалью перед зрителями и собутыльниками.
Внезапно Пол Феррарис от обороны перешел к наступлению.
Кончик его рапиры распорол немцу рукав и оцарапал кожу.
Зрители вскрикнули, а секундант поднял руку.
— Честь удовлетворена! — провозгласил он громко, так, чтобы
услышали все.
Пол Феррарис опустил рапиру.
В ту же секунду немец сделал неожиданный резкий выпад и ранил его в руку.
Это было нарушением правил. Раздались возмущенные возгласы.
— Это бесчестно, mein Herr! — строго сказал секундант отца
немецкому офицеру.
Пол Феррарис выронил оружие и зажал рану ладонью.
— Вы победили, господин Феррарис, — сообщил ему секундант
офицера. — Мне очень жаль, что вам нанесли оскорбление...
Офицер перебил его:
— Чепуха! Он просто порвал мне рубашку, но не пролил ни капли крови.
Победитель — я. И я это вам докажу!
Гизела вдруг обнаружила, что ее рука по-прежнему в руке Миклоша. Она
высвободилась и подбежала к отцу.
— Вам больно, отец? Позвольте мне перевязать рану.
— Пустяки, — ответил Феррарис. — Просто царапина. Пойдем
отсюда.
— Не раньше, чем я получу свой танец, — протестующе воскликнул
немец.
Он двинулся к Гизеле, и она инстинктивно спряталась за спину отца.
Но прежде чем Пол Феррарис успел что-то произнести, перед немцем возник
Миклош и уверенным, не терпящим возражений тоном сказал:
— Если вы еще не удовлетворены, сударь, то будете иметь дело со мной.
— С какой стати я должен драться с вами? — спросил немец. — Я
сам выбираю себе противника и не собираюсь сражаться со всеми фиглярами в
Вене.
Публика притихла, ожидая, что ответит на это Миклош.
— Вы будете драться со мной, потому что я так решил, — сказал
он. — А если вам нужен повод, то его не трудно найти.
Он сделал шаг вперед и бросил немцу в лицо ослепительно белую перчатку.
— Как ты смеешь оскорблять меня, венский подонок! — разъяренно
вскричал офицер. — Да будет тебе известно, что мое имя — барон Отто фон
Хётцендорф! Ты ответишь за оскорбление аристократа!
Вновь наступила тишина. Миклош спокойно ответил:
— Позвольте в таком случае и мне представиться: князь Миклош Эстергази.
В тишине Гизела услышала чей-то шепот:
Лучший клинок Венгрии!
Она посмотрела на отца: он был бледен, но держался спокойно.
Кто-то накинул ему на плечи фрак и поставил перед ним бокал с красным вином.
— Как вы себя чувствуете, папа? — спросила Гизела.
— Отлично — и намерен досмотреть это представление до конца.
Секундант подал сигнал. Теперь, зная, кто его противник, немец сосредоточился и перестал паясничать.
Миклош был великолепным фехтовальщиком. Он снова и снова наносил немцу
удары, но не касался кожи, а лишь разрывал ткань рубашки, чтобы секундант не
смог остановить дуэль.
Звенела сталь; противники двигались в ритме музыки, словно танцуя
причудливый танец. Порой немец переходил в атаку, но каждый раз она
разбивалась о защиту Миклоша. С каждым выпадом офицер выглядел все более и
более нелепо.
Наконец Миклош решил, что представление закончено. Изящным движением выбил
рапиру из рук противника и, приставив клинок к его груди, приказал:
— Просите прощения у господина Феррариса и его дочери за свое
безобразное поведение!
— Я... приношу извинения, — пробормотал немец.
— Громче! Я хочу, чтобы вас слышали все!
— Я прошу прощения!
Миклош опустил рапиру и повернулся к секунданту, чтобы поблагодарить его, но
тут до него донесся отчаянный крик Гизелы.
Она была так увлечена поединком, что совсем забыла об отце, а когда
посмотрела на него, то увидела, что он лежит без сознания. Из раны на руке
хлестала кровь.
Глава 6
Простившись с возлюбленной, Миклош провел бессонную ночь и к утру укрепился
в решении немедленно покинуть Вену.
Он знал, что на этот раз не вернется назад с полдороги. Любовь к Гизеле
повелевала уехать и страдать вдали от любимой.
Лишь таким образом он мог спасти ее от унижений, которые неизбежно постигли
бы ее, если бы они поженились.
Он очень любил своих близких, и большинство из них были приятными людьми и
обладали чувством юмора, что вообще свойственно венграм.
В то же время гордость была фамильной чертой Эстергази, и Миклош мог
представить, с какой яростью они обрушатся на любого, кто посмеет посягнуть
на их честь.
Гизела была истинной леди, но это не имело никакого значения, потому что ее
отец был профессиональным музыкантом, который игрой на скрипке зарабатывал
на жизнь.
Эстергази были тонкими ценителями музыки. Миклошу с самого детства прививали
любовь к ней, и он не представлял себе жизни без нее.
И все же иметь музыкальный талант и получать гонорары за публичные
выступления — вещи разные. Миклош знал, что какие бы аргументы он ни привел,
пытаясь переубедить старших членов семьи, это ни к чему бы не привело —
отношение к Гизеле все равно будет пренебрежительным.
Пол Феррарис был великим скрипачом, и Эстергази, без сомнения, могли
пригласить его в гости.
Но чтобы его дочь стала невестой главы рода и будущей княгиней! Нет, это
невозможно.
С той минуты, когда Миклош впервые поцеловал Гизелу, он знал, что только с
ней будет счастлив. Она была той женщиной, которую он искал всю жизнь.
И дело было даже не в ее изумительной красоте и прекрасной душе. Они были
созданы друг для друга, и души их пели в унисон, их объединяла необъяснимая,
но нерушимая связь.
Это был союз двух душ, и Миклош с отчаянием думал о том, что больше в его
жизни такого не встретится.
Спускаясь к завтраку, он твердо решил сообщить тетушке, что уезжает
немедленно.
Она была на террасе, откуда открывался великолепный вид на парк, который
Миклош так хотел показать Гизеле.
В молодые годы великая герцогиня Эстергази считалась самой красивой в роду и
до сих пор выглядела великолепно. Она сидела за столиком, держа в изящной
ручке кофейную чашку; ее седые волосы были тщательно завиты и уложены, а
одета она была в роскошное платье, в котором больше пристало бы появиться на
дворцовом приеме.
Увидев племянника, она улыбнулась и сразу стала лет на двадцать моложе. С
грацией балерины она протянула ему свою белоснежную ручку и мелодичным
голосом произнесла:
— С добрым утром, мой дорогой Миклош! Надеюсь, тебе хорошо спалось
после вчерашнего вечера?
При этих словах в ее глазах блеснули насмешливые искорки: вчера, когда она
спросила его, с кем он провел время за ужином, Миклош отказался
удовлетворить ее любопытство.
Сев за столик, Миклош отставил в сторону тарелки и придвинул к себе только
кофейный прибор.
Герцогиня заметила, что он подавлен, а под глазами у него темные круги, но
не стала заострять на этом внимание.
Она заговорила о другом:
— Сегодня утром я получила письмо от твоего дяди. Он очень рад, что ты
гостишь у нас, и немедленно выезжает из загородной резиденции, чтобы
повидаться с тобой.
Слова, которые Миклош приготовился произнести, застряли у него в горле.
Он прекрасно понимал, как будет обижен герцог, если, покинув своих любимых
лошадей и соколиную охоту, он прибудет в столицу и не застанет своего
племянника.
Но он так же хорошо представлял, как мучительно ему будет остаться в Вене и
не иметь возможности увидеться с Гизелой.
— Очень любезно со стороны дяди Людвига, но мне неловко доставлять ему
столько хлопот.
— Герцог, как и я, беспокоится по поводу твоей женитьбы. Это
чрезвычайно важно, и мы готовы помочь тебе всем, чем можем.
— Я не тороплюсь с этим, — быстро сказал Миклош.
— А должен бы поторопиться, милый мальчик, — заметила
герцогиня. — В твоем возрасте уже пора позаботиться о продолжении рода.
Увидев гримасу на лице племянника, герцогиня рассмеялась:
— Я знаю, что ты слышал это уже сотни раз, но таков твой долг перед
семьей, нравится тебе это или нет.
Она одарила его очаровательной улыбкой и добавила:
— Я много думала о том, кто годится тебе в жены, и решила, что это ни в
коем случае не должна быть австрийка.
Миклош недоуменно поднял брови, и она пояснила:
— Чопорность и косность австрийцев превосходит всякие границы. А как
страдает от них бедная императрица!
Герцогиня понизила голос:
— Как тяжело видеть ужасное отношение к нашей императрице ее
престарелой свекрови и двора, который пляшет под дудку эрцгерцогини!
— Неужели все так плохо? — спросил Миклош просто потому, что надо
было что-то сказать.
— И даже хуже! Императрица сама говорила мне, что чувствует себя
счастливой, только когда приезжает в Венгрию.
Миклошу было это известно.
Он встречался с императрицей Елизаветой, которая в Будапеште считалась
необыкновенной красавицей, и слышал от нее те же признания.
Согласно австро-венгерскому договору, девять месяцев в году она проводила в
своей любимой стране.
Она всегда старалась приблизить к себе венгров и заменила весь штат
прислуги, который подобрала для нее свекровь.
Миклошу совершенно не хотелось говорить о своей женитьбе, но он не знал, как
этого избежать, и потому ответил:
— Хорошо, никаких австриек.
— Не сомневалась, что ты согласишься, — сказала герцогиня. —
И конечно, никаких француженок: одному Богу известно, что стало с этой
страной после последней войны. — Рассмеявшись, она добавила: — Само
собой, я не хочу, чтобы ты женился на немке.
— Разумеется, — согласился Миклош.
Ему вспомнилась безнадежная скука, которую он испытывал на всех приемах, где
были немецкие герцоги, графы или бароны, которые держали себя с важностью
императоров.
С вымученной улыбкой Миклош сказал:
— Что ж, это значительно сужает область поиска. Похоже, тетя Катерина,
мне придется вернуться домой и поискать себе невесту там.
— Там ты уже всех видел. И, думаю, ты согласишься со мной, что было бы
непростительной ошибкой позволить венгерским девушкам вступить в борьбу за
титул княгини Эстергази — если, конечно, ты в кого-нибудь из них не
влюбишься.
Смятение, которое отразилось на лице Миклоша, не укрылось от герцогини, и,
прежде чем он успел что-то сказать, она произнесла:
— Прости, Миклош. Я не хотела совать нос не в свое дело.
Она сразу поняла, что это значит. Мягко взяв Миклоша за локоть, герцогиня усадила его рядом с собой.
— Я вижу, что ты несчастен, — доверительно начала она.
Миклош не отвечал, и герцогиня продолжала:
— Много лет назад я пережила то же самое. Такое не забывается, и только
время способно залечить душевную рану.
В ее голосе прозвучала неподдельная боль и такое искреннее участие, что
Миклош невольно вздрогнул.
Ему вспомнилось, что еще в детстве он слышал историю несчастной любви Катерины к придворному послу.
Он совершенно забыл об этом, и только сейчас ему стало понятно, отчего эта
уже немолодая женщина была так добра и отзывчива в отличие от других членов
его семьи.
— Вы говорите, такое нельзя забыть, — сказал Миклош.
— Истинная любовь — это единственно возможный рай на земле. И даже если
она была краткой, мы должны быть благодарны Богу. Ее голос дрогнул, и она
умолкла.
Мгновение спустя Миклош сказал:
— Благодарю вас, тетя Катерина. Вы помогли мне удостовериться, что я не
ошибся в своих чувствах.
— Разумеется, нет, — ответила герцогиня. — Но жизнь должна
продолжаться. — Она помолчала, а потом произнесла совершенно другим
тоном: — Вернемся к вопросу о национальности твоей будущей жены. Королева
Виктория привела Британию к большому могуществу, а юные бело-розовые
англичанки весьма привлекательны.
Она говорила, поигрывая павлиньим пером, и не смотрела на Миклоша, но,
услышав его хриплый, изменившийся голос, повернула голову:
— Нет! Только не англичанка! — воскликнул Миклош.
Герцогиня поняла, что снова задела его, и сделала попытку сгладить свою
невольную бестактность:
— Есть еще датчанки. Кроме того, герцогиня Уэльская с успехом заменила
своему супругу потерянную им Джульетту.
Миклош попытался выдавить из себя улыбку, но не смог. Он поднялся и сказал:
— Я не могу говорить об этом сейчас, тетя Катерина. Может быть, продолжим этот разговор завтра?
Герцогиня протянула ему руку, и Миклош почтительно поцеловал ее.
— Я знаю, вы хотите помочь, — сказал он, — но сейчас мне
лучше побыть одному.
Герцогиня поцеловала племянника в лоб и проводила его долгим, полным грусти
взглядом.
Она любила Миклоша больше, чем других племянников и племянниц, и никогда не
видела его таким несчастным.
Она догадывалась, что это его первая любовь, и знала, как она бывает
мучительна, если все идет не так, как должно быть.
Интересно, кто она?
— с любопытством подумала герцогиня.
Она не сомневалась, что только необыкновенная девушка способна покорить
сердце ее племянника, которого с колыбели окружали красавицы.
— Надеюсь, что я смогу ему помочь, — тихонько произнесла она.
Но герцогиня по собственному опыту знала, что помочь ему может только время.
Миклош понимал, что ему придется остаться в Вене. Он должен дождаться
приезда герцога. Выходить в город он не решался, потому что не был уверен,
что сможет удержаться от желания увидеть Гизелу. Поэтому он весь день
посвятил верховой езде.
Но образ любимой не выходил у него из головы. Каким-то таинственным образом
он ощущал ее близость, а любовь придавала ему силы справляться с несчастьем.
Герцог приехал вечером следующего дня вместе со своим младшим сыном,
двадцатидвухлетним Антоном.
Оставшись с кузеном наедине, Антон сказал:
— Ты не представляешь, как я обрадовался, когда мама прислала письмо, в
котором сообщала, что ты приехал! К тому же это был отличный повод вернуться
в Вену.
— Похоже, провинцию ты находишь скучной, — лукаво заметил Миклош.
— Смертельно! — воскликнул Антон. — Папа пытается научить
меня управлять имением. Он с утра до вечера может разговаривать о сортах
винограда. А я размышляю о других, более привлекательных вещах.
— Например? — спросил Миклош, заранее зная ответ.
— Естественно, о женщинах! — сказал Антон. — А ты был в
Национальном театре?
— Был, но не в этот приезд.
— Тебе надо обязательно туда сходить. Там ставится замечательная
оперетта, а какие там танцы! Лучших нет во всем городе.
— И конечно, Она, — поддел его Миклош.
— Конечно! — усмехнулся Антон. — Сегодня ты ее увидишь.
Миклош начал отказываться, но Антон взмолился:
— Ты должен пойти! Если ты откажешься, то меня заставят остаться дома,
и я помру со скуки.
— Но я-то выжил, — улыбнулся Миклош.
— Это потому, что ты был вдвоем с мамой. Когда она одна, она веселая и
все понимает. Нос отцом она совсем другая и позволяет ему жужжать до тех
пор, пока я не выдержу и не рассмеюсь.
Миклоша не удивляло отношение кузена к своему отцу. Дядя Людвиг, как и все
Габсбурги, считал женщин и детей беспомощными созданиями, которым надо
непрерывно читать лекции, а беседовать с ними необязательно.
Поскольку Миклошу было все равно, чем заняться, он согласился:
— Хорошо, я составлю тебе компанию, но предупреждаю, что завтра я хотел
бы уехать домой.
— Тогда уйдем до утра! — воскликнул Антон. — Поужинаем с
родителями, а когда папа начнет нудеть, что неизбежно, сбежим от них в
театр.
Глядя на сцену, Миклош пытался заставить себя получить удовольствие от
спектакля, но у него ничего не выходило: он думал о том, что в другом театре
Гизела сидит сейчас в своей ложе одна.
Зрелища, предлагавшиеся вниманию публики в Национальном театре, сильно
отличались от тех представлений, которые давались в других местах, а
особенно в Придворном театре.
Танцовщицы, прелестные юные создания, знали, как преподнести себя. Как и
говорил Антон, они выходили на сцену только затем, чтобы после выступления
познакомиться с каким-нибудь молодым человеком, который пригласил бы их на
ужин.
С величайшим трудом Миклошу удалось избежать необходимости знакомиться с кем-
то, чтобы за ужином их было четверо, и он собирался при первой же
возможности ускользнуть, оставив Антона наедине с его очаровательной
подружкой.
Он понимал, что ему не стоит возвращаться в дом своей тетки, чтобы не
скомпрометировать кузена. И в то же время не представлял себе, как устоять
перед непреодолимым желанием зайти в отель
Захер
, чтобы встретиться с
Гизелой.
Когда Антон сказал, что они пойдут ужинать в клуб
Иоганн Штраус
, у Миклоша
мелькнула мысль, что там может быть и Гизела.
По пути в клуб он забыл об этом, но войдя, увидел ее танцующую с отцом, и
сердце его замерло.
Это было потрясение. Миклошу показалось, что его ударили по голове, и он
утратил способность рассуждать трезво.
Вернувшись за столик, Гизела села спиной к Миклошу, и он подумал, что она
вряд ли повернется и заметит его, тем более что гостей все прибывало.
Видеть ее было так сладко и в то же время так горько, что Миклоша стали
одолевать сомнения, не уйти ли ему.
В конце концов он пришел к выводу, что если уйдет, не притронувшись к
блюдам, которые только что так придирчиво выбирал, это повлечет за собой
необходимость давать объяснения, а этого ему совсем не хотелось.
Пока Антон любезничал со своей танцовщицей, Миклош как зачарованный
любовался волосами Гизелы, освещенными светом больших хрустальных ламп.
Тугие рыжеватые локоны блестели так ярко и были такими живыми! Прелестная
головка Гизелы была похожа на нежный цветок на стройном стебельке.
Когда началась ссора, Миклош не сразу понял, в чем дело. Но Гизела
притягивала его, и он сам не заметил, как оказался рядом с ней.
Что касается Гизелы, то она не сомневалась, что это ее молитвы привели к ней
Миклоша в трудную минуту.
Рана отца оказалась гораздо серьезнее, чем он сам предполагал.
Миклош взял на себя заботу о нем. Он перенес Феррариса в карету герцога,
отвез его в отель
Захер
и пригласил доктора, который прибыл как раз
вовремя.
Миклош давал указания слугам в отеле, и они повиновались ему беспрекословно.
Доктор обработал рану и перевязал ее. Оставив раненого в спальне, он вышел в
гостиную, где сидела Гизела, и сказал ей:
— Прежде всего, фрейлейн Феррарис, вашему отцу необходимо хорошенько
выспаться. Не беспокойте его до утра. Я приеду пораньше и привезу хирурга из
госпиталя, который еще раз осмотрит рану.
— Он ранен... опасно? — испуганно спросила Гизела.
— Честно говоря, не могу вам сказать, — ответил доктор. — Но,
учитывая, насколько важна для вашего отца работоспособность правой руки,
нельзя допустить ни малейшего упущения.
Доктор уже собрался откланяться, но Гизела остановила его, с тревогой
спросив:
— Что вы имеете в виду? Что может случиться с его рукой? Господин
Эстергази сказал, что рана поверхностная.
— Будем надеяться, моя дорогая, — ответил за него Миклош, —
но доктор прав: мы не должны допустить ни малейшей небрежности.
— Я... мне страшно!
Она подняла на него свои огромные глаза. Миклош обнял ее за плечи:
— Я обо всем позабочусь. Твоего отца осмотрит лучший хирург, и я уверен, что все будет хорошо.
— А что же будет с нами,
...Закладка в соц.сетях
