Жанр: Любовные романы
Вальс сердец
...а проходит хорошо, то вечером обязательно что-
нибудь будет не так. А если, наоборот, идет из рук вон плохо, то у всех
опускаются руки, и тогда провал неизбежен.
— Папа, подумайте, этого не может быть! В представлении занято столько
талантливых исполнителей, а вы, я уверена, сыграете великолепно.
— Сомневаюсь, — мрачно произнес отец. — Им всем подавай
Брамса, а я по сравнению с ним мелкая сошка.
Гизела знала, что это неправда и отец хочет, чтобы она его в этом
разубедила. И она приложила к этому все усилия, пока он не успокоился и не
начал рассказывать о вчерашнем вечере. К удивлению Гизелы, оказалось, что
отец провел его не у Штрауса, как предполагалось, а у не менее знаменитого
Брамса.
В то время его имя не сходило со страниц газет. Особенно старалась
популярная
Вена фрайе прессе
.
Брамс пользовался колоссальной известностью и уже при жизни был провозглашен
гением. Все музыкальные премии в то время по праву принадлежали ему. Гизела
знала, что пресса окрестила его
музыкальным лауреатом
, и он неколебимо
стоит на вершине пьедестала, куда мечтают взойти все венские музыканты.
— Расскажите мне о господине Брамсе, папа, — попросила Гизела,
пытаясь отвлечь отца от тревожных мыслей. — Я смогу познакомиться с
ним?
— Возможно, — ответил Феррарис. — Но его окружение состоит в
основном из богатых или высокопоставленных особ и еще из знаменитостей.
Сомневаюсь, что он заинтересуется молоденькой девушкой. Я оказался у него в
гостях совершенно случайно из-за того, что к Штраусу неожиданно приехал
старый приятель.
— А о чем вы с ним беседовали? — спросила Гизела.
— О нем и о музыке, — ответил Пол Феррарис. Гизела с радостью
отметила, что в глазах у отца появился блеск.
— И что же он говорил?
— Он хвастался, что во всем городе только два человека — он и император
Франц Иосиф — встают на рассвете. Другими словами, Брамс, вскакивая в пять
часов утра, уподобляет себя императору.
Гизела рассмеялась.
— Потом он подробно рассказывал мне, как пьет свой утренний кофе,
сваренный по особому рецепту, — продолжал Пол Феррарис. — А
кофейные зерна ему присылает один адмирал из Марселя. Потом он совершает
утреннюю прогулку, после чего садится за работу.
— Он все еще сочиняет музыку? — спросила Гизела.
— Конечно! Он сказал, что основная часть его работы была сделана этим
летом.
— Звучит так, будто он обычный человек, который каждый день ходит на
службу.
— Именно так оно и есть! Кстати, он до сих пор разговаривает на
северогерманском диалекте, и притом необычайно пискляво.
Оба весело рассмеялись. Гизелу радовало, что отец не делает себе кумира из
знаменитости, а относится к нему как к обычному, равному себе человеку.
Из отеля они вышли в одиннадцать часов утра. Поскольку перерыв между
репетициями длился ровно час, им не было смысла возвращаться на обед, и
Гизела взяла с собой корзинку с ленчем, чтобы перекусить с отцом прямо в
театре.
Она догадывалась, что остальные артисты обедают вместе в какой-нибудь
большой гримерной, где за чашечкой послеобеденного кофе болтают о репетиции
или еще о чем-нибудь.
Но отец был по-прежнему против того, чтобы Гизела заводила какие бы то ни
было знакомства в театральной среде, и она понимала, что сегодня им опять
придется обедать отдельно.
— Папа, а вам не кажется, что эти люди могут подумать, что ты
необщительный и замкнутый человек или даже сноб? — спросила Гизела.
— Мне все равно, что они подумают! — отец был неумолим. — Я
не допущу, чтобы моя дочь общалась с людьми, которые не имеют никакого
понятия о хороших манерах.
Вздохнув, он добавил:
— Как только позволят средства, я найму компаньонку, которая будет тебя
сопровождать. А до тех пор сам присмотрю за тобой.
Гизела промолчала, зная, что спорить бесполезно. Кроме того, сегодня у нее
не было желания вообще выходить из театра.
За ленчем Пол Феррарис ел очень мало, а пил только воду, специально
предупредив Гизелу, чтобы она не брала с собой вина.
Они как раз заканчивали есть, когда дверь открылась и в ложу вошел
управляющий, неся на подносе две чашки с дымящимся кофе. Кофе предназначался
Полу и его дочери и был сварен самим управляющим в его кабинете.
— Вы очень любезны, mein Herr! — горячо поблагодарил его Феррарис.
— Я счастлив, что вы играете в нашем театре, — сказал
управляющий. — Сам Иоганн Штраус попросил для себя ложу, хотя из-за
того, что все билеты уже проданы, это было нелегко устроить.
— А вы не забыли, что обещали отдельную ложу моей дочери? — поинтересовался Пол Феррарис.
— Ну что вы! Разумеется, нет. Я как раз собирался спросить фрейлейн
Гизелу, не окажет ли она мне любезность разделить ее на сегодняшний вечер с
одной английской леди. Она очень хочет услышать вашу игру и говорит, что
будет очень расстроена, если не попадет на представление.
— Английская леди? — заинтересовалась Гизела.
— Да, — кивнул управляющий. — Она сказала, что вы с ней
знакомы, господин Феррарис. Много лет назад она носила фамилию Хиллингтон.
Пол Феррарис нахмурился, вспоминая. Гизела с любопытством наблюдала за ним.
Наконец морщины на его лбу разгладились и он воскликнул:
— Ну конечно! Алиса Хиллингтон, подруга моей жены.
— Вы ее помните? В таком случае позвольте мне представить вам леди
Милфорд, — сказал управляющий и с этими словами исчез за дверью.
— Папа, кто эта дама? Ты действительно ее помнишь?
— Когда мы жили в Париже, она часто заходила к твоей матери. Это было
давно, тебе было пять или шесть лет, не больше.
Дверь вновь распахнулась, и в ложу вошла элегантно одетая дама. Гизеле она
показалась очень красивой.
Дама смотрела прямо на Пола Феррариса. Тот поднялся с кресла и с улыбкой,
которую все женщины находили очаровательной, протянул ей навстречу руку:
— Вы совсем не изменились, Алиса.
Леди Милфорд залилась мелодичным смехом:
— Хотелось бы, чтобы это было так. Я рада снова встретиться с вами,
Пол. Я была очень взволнована, увидев ваше имя в театральной афише.
Пол Феррарис склонился к ее руке. Выпрямляясь, он поймал удивленный взгляд
леди Милфорд, брошенный на Гизелу, и пояснил:
— Я думаю, вы уже заметили, как выросла Гизела с тех пор, как вы видели
ее в последний раз.
— Прошло двенадцать лет, так что ничего удивительного, — сказала
леди Милфорд и, повернувшись к Гизеле, добавила: — Вы так похожи на мать,
моя дорогая! Она тоже приехала с вами?
Воцарилось гробовое молчание. Затем, набравшись мужества, Гизела сказала:
— Мама... умерла два года назад.
— О, простите! — воскликнула леди Милфорд. — Простите мою
бестактность, но я никак не могла подумать...
— Нам так ее не хватает, — произнес Пол. — Вы, наверное,
понимаете...
— О да, это вполне понятно. Она умела любить и была любимой. Не могу
представить, чтобы кто-то относился к ней плохо.
В голосе леди Милфорд звучала неподдельная искренность, а у Пола и Гизелы на
глаза навернулись слезы.
Положение спас управляющий.
— Позвольте предложить прекрасным дамам кофе, — сказал он, как
будто кофе мог послужить лекарством для скорбящих сердец.
Леди Милфорд немного поговорила с Феррари-сом, а потом обратилась к Гизеле:
— Я буду вам очень признательна, если вы согласитесь сегодня вечером
разделить со мной ложу. Со слов управляющего я поняла, что она предоставлена
только вам?
— С удовольствием, — ответила Гизела. Больше всего в эту минуту ее
беспокоило то, что леди Милфорд останется посмотреть репетицию, и тогда
встреча с Миклошем, которая была так необходима Гизеле, не состоится.
Но ее опасения не оправдались. Когда Полу пора было идти на сцену, леди
Милфорд тоже встала и произнесла:
— У меня есть кое-какие дела, которые я должна сделать до концерта, а
потом я с радостью присоединюсь к вам.
— Где вы остановились? — поинтересовался Пол Феррарис.
— В отеле
Захер
. Я приехала сегодня утром.
— Какое совпадение! — воскликнул он. — Мы с дочерью тоже
живем в этом отеле.
— О, это замечательно! После представления мы можем поехать вместе.
— Конечно, — ответил Пол Феррарис. — Но прошу вас, не портите
себе впечатление, оставаясь смотреть репетицию.
— Послушаюсь вашего совета, — сказала леди Милфорд. Выходя из
ложи, она улыбнулась Гизеле: — Уверена, Гизела, нам предстоит замечательный
вечер. Очень рада была снова увидеться с вами. Вы стали настоящей
красавицей.
Она вышла, а Гизела подумала, что эта милая женщина сможет отвлечь отца от
мрачных мыслей, которые после смерти жены не покидали его.
В прошлом отцу часто приходилось общаться с красивыми женщинами, и Гизела
знала, что мать нисколько не ревновала. Наоборот, она со смехом говорила:
— Я стала бы ревновать, если бы полагала, что твой отец интересуется
ими больше, чем мной. Как все знаменитости, он любит внимание, но эти
женщины в отличие от меня не способны дать ему ничего, кроме банальных
комплиментов.
— А ты? — спросила Гизела.
— А я даю ему безопасность, уют домашнего очага и, конечно же, любовь,
которая не зависит от того, насколько человек известен или богат.
Голос матери дрогнул, и Гизела поняла, что эти слова исходят из самого
сердца.
— Когда ты полюбишь, Гизела, то увидишь сама, что такие понятия, как
деньги, слава, положение в обществе, не имеют никакого значения. Важно будет
лишь то, что любимый человек станет частью тебя, твоей второй половиной.
Гизела гордилась матерью. Своим невероятным успехом в Париже Пол Феррарис
был целиком и полностью обязан ее неустанным заботам о нем.
А когда она умерла, заботиться о нем стало некому, и Пол Феррарис, как
шхуна, покинутая экипажем, бесцельно поплыл по волнам океана жизни,
неуверенный в себе и полностью опустошенный. Иногда Гизеле становилось за
него по-настоящему страшно.
Они переезжали с места на место, из одной страны в другую, но нигде Пол
Феррарис не мог отыскать утраченное счастье.
Гизела надеялась, что Вена, этот удивительный Город Музыки, поможет отцу
вновь обрести себя. Встречи с великими композиторами, Брамсом и Штраусом,
безусловно, настроят его на нужный лад, а с помощью таких очаровательных
дам, как Алиса Милфорд, он заново ощутит полноту жизни.
Репетиция началась. Гизела услышала звук открывающейся двери, и ее сердце
замерло.
Миклош вошел и сел рядом с ней так, чтобы его нельзя было увидеть ни со
сцены, ни из партера.
— Вы скучали по мне? — спросил он.
Этот вопрос был неожиданностью для Гизелы. Она смущенно проговорила:
— Я... думала о вас.
— Я тоже не мог думать ни о чем, кроме вас. Его глубокий голос
отозвался в Гизеле теплой волной.
— Сегодня вечером нам обязательно нужно встретиться, — продолжал
он. — Утром я сделал еще одну — и опять безуспешную — попытку покинуть
город. Безуспешную потому, что я не смог уехать, так и не объяснив вам
причину моего отъезда.
— Это было бы ужасно: уехать, ничего мне не объяснив. Я понимаю, почему
вы не могли думать ни о чем другом.
— Вы действительно понимаете? — спросил Миклош.
— Да... понимаю.
Он пристально посмотрел ей прямо в глаза. Гизела не поняла, почему его так
поразили ее слова.
Со сцены доносились волшебные звуки скрипки. Миклош настойчиво повторил:
— Я должен вас видеть. Как нам сегодня встретиться?
— Я думаю, папа отвезет меня в отель, как вчера, а сам отправится на
одну из многочисленных вечеринок. Правда, он ничего об этом не говорил, а
спросить его у меня не было возможности.
Про себя Гизела подумала, что ей следовало бы выяснить все заранее, но отец
не любил, когда у него что-то выспрашивают. Тем более что все утро он
пребывал в плохом настроении.
— У меня не будет возможности что-то узнать, до тех пор пока отец не
закончит репетировать и не поднимется сюда.
— Как вы думаете, он скоро придет?
— Я думаю, да. Его партия уже подходит к концу.
— Он не должен застать меня здесь, — сказал Миклош. — Но как я узнаю о ваших планах?
— Я... оставлю вам записку... у портье, — подумав, сказала Гизела.
— Отлично! — радостно воскликнул Миклош. — Мне будет очень
приятно получить от вас записку, дорогая Гизела. От вас! Я буду хранить ее,
как драгоценность, как память о вас.
Гизела почувствовала, что теряет присутствие духа. Зачем он так говорит?
От его слов радость, которая переполняла ее сердце, растаяла в мгновение
ока, а Гизеле так хотелось удержать ее навсегда, не дать исчезнуть бесследно
этому новому чувству, которое было таким светлым и неповторимым.
— Оставьте мне записку, — сказал Миклош, — а я пришлю вам
ответ.
Гизела кивнула:
— Только, прошу вас, будьте осторожны. Если папа... о чем-нибудь
догадается... он очень рассердится... и очень расстроится... а у него
сегодня выступление.
— Не волнуйтесь, — успокоил ее Миклош. — Прошу вас, дайте мне
вашу руку.
Гизела положила руку на подлокотник. Миклош осторожно поднес ее к губам и
нежно поцеловал.
— Я люблю вас, Гизела! Мысль о том, что я не увижу вас целую вечность,
для меня страшнее смерти. О дорогая, ведь вы не забудете меня? Мы должны,
обязательно должны встретиться!
В голосе Миклоша звучало такое отчаяние, что Гизела невольно стиснула его
руку.
— Я... не понимаю, — произнесла она.
— Я знаю, — ответил он. — И проклинаю себя за то, что
заставляю вас страдать. Но помните, милая Гизела, для вас я готов на все.
Если понадобится, я достану для вас звезды с неба, солнце и луну и положу их
к вашим ногам.
Не успела Гизела опомниться, как он вышел из ложи, а взглянув на сцену,
увидела, что отец уже идет за кулисы — она даже не заметила, как он закончил
играть.
В отель они ехали вместе. По дороге отец жаловался, что за кулисами негде
развернуться, что известным музыкантам приходится ютиться в крошечных
гримерках, не рассчитанных на такое количество артистов.
— Пора уже строить новый театр, — ворчал он. — Правда,
строительство — дело долгое, и к тому времени, как оно завершится, я уже
состарюсь и умру.
— Что вы такое говорите, папа! — воскликнула Гизела. — Вы еще
очень молоды.
— Хотелось бы в это верить, — улыбнулся отец. — Надо спросить
Алису Милфорд, сильно ли я постарел за эти годы.
Гизела подумала, что отец, судя по всему, не против еще раз встретиться с
этой леди.
— Что вы собираетесь делать после концерта? — спросила она.
— Я получил множество приглашений, но мне кажется, что лучше нам вместе
поужинать где-нибудь в тихом местечке, где нас никто не потревожит.
— О нет, папа! Вы должны куда-нибудь пойти, непременно должны! Если вы
не станете вместе со всеми праздновать успех представления, на вас косо
посмотрят.
— Ты права, — согласился он. — Мы с твоей мамой всегда ходили
на вечеринки, и нам было там весело.
Он замолчал, погрузившись в воспоминания, а потом произнес:
— Но она была мне женой, а ты — моя дочь. Я не хочу, чтобы ты общалась
с неподходящими людьми, особенно с мужчинами.
— Папа, но ведь с вами мне ничто не грозит!
— Это еще неизвестно, — ответил Пол Феррарис. — Не считай
меня старым занудой, дорогая, но до тех пор, пока я не решу, с кем в этом
городе можно заводить знакомства, я не собираюсь позволять тебе общаться с
кем попало.
— Я понимаю, папа.
— Вот и хорошо, Гизела. Сегодня вечером я отвезу тебя в отель, а сам
воспользуюсь каким-нибудь из приглашений, если не слишком устану. Не стоит
забывать о том, что завтра мне снова играть.
— Конечно, папа, — согласилась с ним Гизела. Ее сердце пело:
теперь она сообщит Миклошу,
что они могут увидеться!
Пол Феррарис уединился в своем номере, чтобы немного отдохнуть перед
концертом. Оставшись одна, Гизела сразу кинулась к секретеру и быстро
написала Миклошу записку, в которой говорилось о том, что у них есть
возможность встретиться после концерта.
Она впервые писала мужчине такую записку и потому, немного стесняясь, не
обратилась к нему по имени и не поставила подписи под письмом.
Сбежав вниз, она вручила портье конверт, адресованный господину Миклошу
Толди. Портье, почтительно поклонившись, выразил сомнение в том, что в отеле
проживает человек с таким именем. Не растерявшись, Гизела ответила:
— Он пришлет за письмом.
И, повернувшись, умчалась наверх.
Вернувшись в свой номер, она попыталась уснуть, но не могла. Воображение
рисовало ей Миклоша, она слышала его голос, говорящий о любви, чувствовала
прикосновение его губ и трепетала.
Только бы он поцеловал меня еще!
—
загадывала она, и краска приливала к ее нежным щечкам при мысли о том, что
это произойдет совсем скоро.
Гизела мечтала о том, как их губы снова соединятся и они, слившись воедино,
вновь воспарят на небеса блаженства. В упоении она повторяла:
— Я люблю его! Люблю!
И сама удивлялась, что всем сердцем полюбила человека, о котором знала
только, что он — венгр, что зовут его Миклош Толди и что он должен уехать,
оставив ее одну. Причина его отъезда была ей неизвестна.
— О Господи! Сделай так, чтобы он остался! — отчаянно молилась
она.
Этого хотелось ей больше всего на свете, но она никому не призналась бы в
этом.
Конечно, Гизела мечтала, чтобы Миклош на ней женился. Она любила его и не
сомневалась, что будет с ним счастлива.
В то же время она понимала, что не сможет оставить отца одного. Это
невозможно. Они должны жить все вместе, только надо придумать, как это
устроить. Но Миклош недвусмысленно дал ей понять, что будущего у них нет. Он
должен уехать, покинуть ее по неизвестной причине.
Когда Гизела вспомнила об этом, ей показалось, что кто-то сжал ее сердце
ледяной рукой. В отчаянии она воскликнула:
— О, почему! Ведь я его люблю, почему мы должны разлучаться?
Она готова была разрыдаться от бессилия что-либо изменить, но тут раздался
стук в дверь.
Схватив платок, Гизела соскользнула с дивана и подбежала к зеркалу, чтобы
привести себя в порядок. Смахнув слезы и поправив шелковый халат, она
приоткрыла дверь и обомлела.
Весь дверной проем был полностью занят огромным букетом. За ним она не сразу
заметила мальчика-посыльного, который тоненьким голоском произнес:
— Это вам, милостивая госпожа.
— Мне? — изумленно выдохнула Гизела. — Вы уверены, что это не
ошибка?
— Да, фрейлейн.
Великолепный благоухающий букет был составлен из редких сортов орхидей.
Гизела невольно подумала, что со стороны Миклоша неблагоразумно посылать ей
такие цветы, а в том, что они присланы им, она не сомневалась.
Как объяснить отцу, откуда взялись эти невероятно дорогие цветы?
Я их спрячу
, — решила Гизела.
Она взяла корзинку, и тут ее пальцы наткнулись на конверт, спрятанный между
цветов.
Дрожащими пальцами она разорвала его. На листке дорогой бумаги красивым и
уверенным почерком было написано:
С
наилучшими пожеланиями гениальному скрипачу, чьей игрой я буду
восхищаться сегодня и ждать бурных оваций. Подписи не было. Гизела еще раз перечитала письмо. В одной фразе было все,
что она хотела узнать. Он
будет ждать
, а остальное не важно. Счастливая
улыбка заиграла на ее губах, но в сознании снова всплыла та самая мысль,
удержать которую Гизела не могла никакими силами.
В чем он не прав?
—
терзалась она.
Представление подходило к концу. Прозвучали заключительные аккорды
скрипичного концерта Шуберта, и воцарившуюся на долю секунды тишину расколол
оглушительный гром оваций. Гизела впервые слышала такие бурные аплодисменты
и не сомневалась, что отцу хлопают громче, чем остальным музыкантам.
Леди Милфорд встала с кресла и в восхищении аплодировала Полу Феррарису,
который уже в пятый раз выходил на поклон под несмолкающие выкрики
браво
.
— Это бесподобно! Никто не сравнится с вашим отцом, Гизела, вы можете
им гордиться!
— А я и горжусь, — ответила Гизела.
Казалось, публика не желает расставаться с музыкантом, продолжая выражать
ему свое восхищение, но дирижер постучал палочкой по пюпитру, и в зале
мгновенно стало тихо. Гизела знала, что на бис отец исполнит партию из оперы
Волшебная флейта
, которую так любила ее мать.
При воспоминаниях о матери на глаза у нее навернулись слезы. Когда отец
закончил играть, Гизела повернулась к леди Милфорд и заметила, что она тоже
плачет.
— Невероятно! Я тронута до глубины души, — дрогнувшим голосом
произнесла англичанка.
Когда Пол Феррарис уходил со сцены, она добавила:
— Дорогая Гизела, я дала себе клятву сделать все, чтобы помочь вашему
отцу избавиться от страданий и вернуть его обществу. Помните, я так неловко
упомянула о вашей матери? Сколько скорби было в его глазах!
Гизела ощутила легкое беспокойство за отца, а леди Милфорд продолжала:
— Что вы делаете сегодня вечером? Не сомневаюсь, что ваш отец получил
множество приглашений, но я тоже хотела его пригласить. И, конечно же, вас,
дорогая.
У Гизелы перехватило дыхание. Почти не задумываясь, она воскликнула:
— Пожалуйста, только не сегодня! Я очень хочу приехать к вам с папой...
но только не сегодня!
Внимательно посмотрев на Гизелу, леди Милфорд сказала:
— Вы говорите так, словно у вас есть очень веские и очень личные
причины не менять своих планов.
Не глядя ей в глаза, Гизела ответила:
— Это правда... но не спрашивайте меня... ни о чем.
— Я понимаю, — ответила леди Милфорд. — Гизела, дорогая, вот
что я хочу вам сказать. Если вам вдруг понадобится моя помощь, вы можете
полностью на меня рассчитывать. Мы с вашей матерью были подругами с самого
детства, вместе росли в Англии и разлучились только тогда, когда она вышла
замуж за Пола Феррариса. Я всегда буду рада помочь ее дочери.
— Если вы хотите мне помочь, то... не говорите ничего папе о... своем
приглашении. Пусть лучше... он отвезет меня в отель.
— Не беспокойтесь, я сделаю так, как вы хотите, — кивнула леди
Милфорд.
Гизела не могла скрыть радости, и леди Милфорд добавила:
— Только будьте осмотрительны, дорогое дитя. Вена — не тот город, где
юная девушка может разгуливать в одиночестве.
— Я знаю. Но... прошу вас, пусть сегодня... все останется так, как
есть.
— Я уже обещала вам, Гизела. Если ваш отец спросит меня о моих планах,
что маловероятно, я отвечу ему, что сегодняшний вечер у меня занят.
— О, благодарю вас! Спасибо! — воскликнула девушка.
Леди Милфорд странно посмотрела на Гизелу, но та этого не заметила.
У нее было только одно желание — встретиться с Миклошем. Никто и ничто ее не
остановит, даже если эта встреча будет последней.
Отец уже видел орхидеи и несказанно обрадовался, решив, что их прислал ему
неизвестный почитатель.
— Это очень дорогие цветы, — сказал он. — Как ты думаешь,
Гизела, кто их прислал: мужчина или женщина?
— Конечно, женщина, папа.
— Сначала я подумал, что это Алиса Милфорд. Но она уже подарила мне
элегантный шелковый шарф, который я собираюсь надеть сегодня, если будет
прохладно.
Разглядывая орхидеи, отец не переставая удивлялся и гадал, кто же эта
таинственная незнакомка, приславшая их.
— Мы приехали совсем недавно, и в Вене меня еще никто не знает. Может
быть, кто-то из старых друзей?
— Папа, у тебя столько поклонников по всему миру, что нечему
удивляться. Разве ты забыл, что за то короткое время, пока мы здесь, ты
получил уже несколько предложений дать концерт в Англии, только почему-то
отказывался.
— Я отказывался потому, — ответил Пол Феррарис, — что
англичане ничего не смыслят в музыке.
— Откуд
...Закладка в соц.сетях
