Жанр: Любовные романы
Вальс сердец
...споминала, как когда-то зашел сюда
Миклош, как неслышно подсел к ней, спрятавшись в тени тяжелых портьер, и как уговаривал ее
встретиться...
Леди Милфорд со своими друзьями тоже пришла на концерт. Она была в великолепном
платье оливкового цвета, а в волосах у нее сверкали бриллианты.
Она была старше большинства других дам, но выглядела так по-английски величественно,
что затмевала собой многочисленных красавиц, сидевших в зале.
Гизела решила, что ей обязательно нужно поговорить с ней об Англии: она надеялась, что
в один прекрасный день отец все же предстанет перед лондонской публикой.
Выступление отца было, как всегда, встречено бурными овациями.
Венская пресса называла его величайшим скрипачом современности, и жители города
валом валили в театр, чтобы послушать его игру.
Сцена была усыпана цветами, и Гизела знала, что сегодня отец получит бесчисленное
количество приглашений на ужин.
После концерта он зашел за ней в ложу, и, глядя на него, Гизела с восхищением подумала,
что, не считая, конечно, Миклоша, в мире не найти более ослепительного кавалера.
Пол Феррарис был одет в элегантный вечерний костюм, который сидел на нем
безупречно. На голове у него был цилиндр, в руке - трость с золотым набалдашником, а на
плечи был накинут дорогой шелковый шарф, окантованный красным. Гизела подумала, что
понимает тех женщин, которые, встретив Пола в коридорах театра, провожают его долгими
томными взглядами.
Но Пол Феррарис видел только одну женщину - свою дочь.
- Извини, дорогая, что задержался, - сказал он Гизеле. - Меня вызывали на бис четыре
раза!
- Я думала, вас вызовут еще и в пятый, - ответила она.
- Да, так хотел режиссер, но я всегда считал, что лучше оставлять публику отчасти
"голодной". Это правило относится не только к толпе, но и к отдельным людям.
Гизела поняла, что отец находится в прекрасном расположении духа и все вокруг
доставляет ему удовольствие, даже собственные шутки.
Спустившись вниз по мраморной лестнице, они вышли из здания театра и сели в
ожидавший их экипаж.
Карету окружила толпа поклонников. Некоторые заранее вышли из театра и специально
ждали Пола Феррариса, чтобы еще раз выразить восхищение своему кумиру. Другие, у которых
не было денег, чтобы купить себе билет на концерт, надеялись хоть краем глаза взглянуть на
того, кого так превозносили театральные критики и пресса.
Пол Феррарис приветственно помахал им рукой, и экипаж тронулся.
- Папа, но ведь король музыки - Иоганн Штраус, - с улыбкой сказала Гизела. - Он
будет ревновать.
- Сомневаюсь, - ответил отец. - Я ведь не собираюсь сочинять музыку, которая
покорила бы мир и заставила его кружиться в танце.
Они ехали недолго и скоро остановились у ярко освещенной двери с большой
подсвеченной вывеской "Иоганн Штраус".
Впервые за весь день Гизела весело улыбнулась. . Отец открыл перед ней дверь, и она
вошла в танцевальный зал.
Зал был великолепно декорирован. На балконе второго яруса располагался оркестр.
Посередине зала, на блестящем зеркале паркета уже кружились пары, а вокруг стояли
столики, за которыми сидели люди - ужинали, пили вино и смотрели на танцующих. Гизела
подумала, что, наверное, здесь собралась вся элита венского общества.
Женщины были одеты модно и очень изысканно, на многих были дорогие диадемы и
драгоценные украшения.
Гизела удивилась невероятному количеству грима на их лицах. Еще чуднее показались ей
ресницы многих дам, сильно накрашенные и удлиненные чуть ли не в два раза.
Они с отцом расположились за столиком, откуда были видны и танцующие, и музыканты.
Пол Феррарис заказал бутылку дорогого вина и изысканный ужин, а потом встал и
торжественно произнес:
- А сейчас, моя дорогая, настало время тебе станцевать свой первый вальс в Городе
Музыки, под звуки оркестра, управляемого самим королем вальса.
Гизела проследила за его взглядом и увидела на балконе Иоганна Штрауса-сына
собственной персоной.
На первый взгляд он показался ей молодым и симпатичным. На голове у него была
пышная копна черных как смоль волос, расчесанных на прямой пробор, а его знаменитые
густые усы сходились на щеках с не менее густыми бакенбардами.
Но, присмотревшись, она увидела, что он уже далеко не молод, хотя это нисколько не
уменьшало его необыкновенного обаяния. Гизела подумала, что композитор недаром слывет
похитителем женских сердец.
Отец ждал ее среди танцующих, и Гизела почувствовала себя виноватой, что не может
сказать ему, что этот вальс для нее уже не первый.
Рука отца легла ей на талию, и тоска по Миклошу с новой силой обрушилась на Гизелу.
Ноги не желали слушаться, ей показалось, что она вообще не сможет сдвинуться с места. Но
мелодия вальса привела ее в чувство.
Оркестр заиграл "Голубой Дунай", самый знаменитый и блестящий вальс Штрауса.
История его создания была странной и романтической, как и все, что связано с именем
этого композитора.
Названием для него послужило заглавие одного стихотворения известного поэта. Вальс
был впервые исполнен много лет назад, а после этого полностью забыт публикой и больше не
исполнялся.
Шестнадцать лет спустя в парижском Выставочном зале Иоганн Штраус решил исполнить
его для императора Наполеона Третьего и императрицы Евгении.
Успех вальса был столь же грандиозным, сколь неожиданным. Более миллиона
экземпляров его нот было распродано по всему миру только с первого тиража. Гизела слышала,
что этот вальс был самым популярным на приемах у королевы Виктории в "Ковент-Гардене".
Самозабвенно кружась под звуки "Голубого Дуная", Гизела не чуяла под собой ног, ей
казалось, что она парит над полом и что ее ведут в танце руки Миклоша.
Они сделали с отцом целых три тура. Волна безграничной любви к Миклошу поднималась
в сердце Гизелы все выше, и ей казалось, что где бы он ни был, он знает об этом и чувствует то
же самое.
Когда они шли обратно к столику, Гизела сказала, зная, что отцу будет приятно это
услышать:
- Спасибо, папа! Это было замечательно! Я никогда не забуду, как в первый раз
танцевала под звуки "Голубого Дуная".
- Ты должна сказать об этом самому Штраусу, - ответил Феррарис. - И если не
сегодня, то, во всяком случае, при первой возможности.
Гизела замялась.
- Только... это будет... не в таком... заведении...
- Нет-нет, - ответил отец, - конечно же, нет. - И я больше не собираюсь появляться
где-либо еще, кроме театра.
Его слова заглушил громкий хохот, донесшийся с другого конца зала. Гизела обернулась и
увидела большую компанию офицеров в ярких мундирах.
Проследив за ее взглядом, отец воскликнул:
- Немцы! Я так и знал! Они всегда умудряются создать столько шума...
Пока Гизела с отцом ужинали, зал наполнялся людьми. Скоро уже не осталось ни одного
свободного столика, а у входа толпились те, кто рассчитывал проскользнуть, если кто-нибудь
решит покинуть зал пораньше.
Веселая музыка всех приводила в восторг и никого не оставляла равнодушным.
Тем временем немецкие офицеры один за другим произносили тосты и пили вино. Они
так шумели, что временами заглушали оркестр.
Гизела подумала, что австрийцам, которым свойственно хорошее чувство юмора, не так
уж трудно не обижаться на эту компанию. Напротив, их шумное застолье лишь вызывало
ответный смех и оживление среди других посетителей.
Пол Феррарис допивал кофе, когда оркестр заиграл еще один из самых знаменитых
вальсов Иоганна Штрауса.
- Ну вот, - сказал он Гизеле, - я достаточно подкрепился, чтобы пригласить тебя на
следующий танец.
- Конечно, папа, я ждала, что вы меня пригласите, - с улыбкой ответила она и уже
собралась подняться, как вдруг к их столику подошел один из немецких офицеров.
- Могу я иметь удовольствие танцевать с вами, фрейлейн? - развязно произнес он.
- Благодарю вас, но я уже приглашена на танец моим отцом, - ответила Гизела на
превосходном немецком.
Офицер разразился отвратительным смехом.
- Вашим отцом? - насмешливо переспросил он. - Танцевать с отцом значит
растрачивать зря свою красоту и изящество.
Это была дерзость. И Пол Феррарис не выдержал:
- Довольно! Моя дочь уже сказала вам, что она танцует со мной.
- А я хочу, чтобы она танцевала со мной! - сказал офицер. - Прошу!
Он протянул Гизеле руку, но она отклонилась назад:
- Благодарю, но у меня нет желания танцевать с вами.
- Зато у меня есть! - настаивал офицер.
Он явно выпил слишком много вина и был настроен агрессивно. Офицер потянул ее за
руку, и Пол Феррарис вскочил.
- Как вы смеете прикасаться к моей дочери! Будьте добры убраться отсюда, иначе я буду
вынужден вышвырнуть вас вон!
- Вы собираетесь вышвырнуть меня вон? - с издевкой переспросил офицер, не отпуская
Гизелу.
На лице Феррариса появилось такое угрожающее выражение, что девушка невольно
вскрикнула.
- Я повторяю вам, - прошипел Пол. - Убирайтесь в свою конюшню и оставьте в покое
мою дочь.
Офицер неожиданно отпустил Гизелу.
- Я расцениваю это как оскорбление, - сказал он, - и требую удовлетворения!
- Единственное "удовлетворение", на которое вы можете рассчитывать, - это
взыскание, если вы не успокоитесь и не будете вести себя прилично. Завтра я доложу обо всем
вашему командиру.
- Вы просто уличный фигляр, - нагло произнес офицер. - Как вы смеете говорить со
мной в таком тоне! Я требую удовлетворения, и, клянусь Богом, я его получу! Я преподам вам
такой урок, что вы запомните на всю жизнь!
Он говорил все громче и громче, и Гизела с ужасом обнаружила, что вокруг уже начали
собираться люди, среди которых она увидела других немцев из той же компании. Они
выглядели так же непривлекательно, как и их товарищ.
Гизела покраснела и, встав из-за столика, подошла к отцу.
- Папа, прошу вас, уйдемте, - взмолилась она.
- Не так быстро, - сказал офицер. - Мы еще не потанцевали, а я уверен, что вы не
откажетесь.
Прежде чем Гизела успела что-то сказать, ее отец воскликнул:
- Я не могу позволить тебе связываться с этим человеком. Мы уходим!
- Только после нашего поединка, - перебил его офицер. - Я требую удовлетворения и
надеюсь, вы не настолько трусливы, чтобы отказаться!
Гизела молила Бога, чтобы отец не стал обращать внимания на нападки и они поскорее
ушли бы отсюда, но Пол Феррарис уже отвечал:
- Если это все, что вы от меня хотите, я готов принять вызов. Назовите время и место.
Немец захохотал:
- Оказывается, у этого уличного фигляра есть немного смелости. Так позвольте
сообщить вам, что мне не нужно назначать вам встречу. Я поколочу вас прямо здесь и сейчас, а
потом мы с вашей милой дочкой потанцуем, как я и хотел с самого начала.
- Нет... папа, нет! Вы не должны... этого... делать! - взмолилась Гизела, но замолчала,
увидев, что отец ее даже не слушает. Лицо его выражало крайнюю решительность.
- Отлично, - спокойно ответил он. - Мы будем драться. Если я одержу победу, то вы
принесете извинения мне и моей дочери!
- Извиняться придется вам! - гневно воскликнул немец. - Разойдитесь, господа, дайте
нам место. Я собираюсь поставить этого музыкантишку на колени.
- Пожалуйста, господа, остановитесь! - взмолился управляющий. - Ваше
превосходительство, не надо портить веселье!
Но он напрасно взывал сначала к офицеру, потом к Полу Феррарису - они его не
слушали.
Гизела онемела от ужаса. Она уже плохо осознавала, что происходит, и будто сквозь
туман видела двоих людей, стоящих посреди зала с рапирами в руках.
Немец вернулся к своему столику, чтобы оставить там мешавший ему мундир.
Пол Феррарис, проводив его взглядом, тоже принялся стаскивать с себя фрак. Гизела
воскликнула:
- Прошу вас, папа! Не надо! Нельзя драться с таким человеком. Уйдем отсюда! Какая
разница... Пусть даже он назвал вас... трусом...
- Разница есть, и очень большая. Я не могу позволить этому мерзавцу, который даже не
умеет пить, оскорблять меня!
- Он может вас ранить!
- Возможно, но я все равно должен с ним драться!
- Папа... Пожалуйста!
Но все ее мольбы и уговоры были бесполезны. По выражению глаз отца она поняла, что
он не отступит.
Она вспомнила, как отец говорил, что в студенческие годы любил фехтовать.
Но это было так давно, а немец силен и молод. Разве есть у отца надежда одержать
победу?
- Папа, нет! - в отчаянии воскликнула Гизела. - Я пойду танцевать с этим господином!
- Неужели ты думаешь, что я позволю этому наглецу прикасаться к тебе? - сказал Пол
Феррарис. - Не стоило везти тебя в такое место, но раз уж мы оказались здесь, то и уйти
должны с достоинством.
Гизела, несмотря на отчаяние, надеялась, что отца еще можно уговорить уйти, но у нее
уже не было возможности поговорить с ним.
Пол Феррарис, стройный и элегантный, в белой рубашке из тончайшего льна, не спеша
прохаживался в центре зала.
Владелец клуба пригласил ему в секунданты уже немолодого, солидного человека - без
сомнения, значительное лицо.
Гизела осталась за столиком и с тревогой смотрела, как отец разговаривает с секундантом,
а с другой стороны зала к ним направляется офицер в сопровождении своих товарищей. Они
громко смеялись и шутили.
Без своего великолепного мундира немец выглядел еще непригляднее. Взгляд, который он
бросил на Пола, ясно говорил, что он уверен в своей победе.
Но если он победит, ей придется с ним танцевать!
Гизела едва удержалась, чтобы не броситься к секундантам, умоляя их остановить
дуэлянтов.
Она понимала, что это ничем не поможет, а только послужит поводом для новых
оскорблений.
Гизела сознавала, что должна держаться с достоинством и вести себя так, чтобы не
оскорбить гордость отца.
Все посетители клуба глазели на дуэлянтов. Оркестр не переставал играть, и казалось, что
перед зрителями разворачивается представление, специально задуманное для их развлечения.
Гизела подумала, что здесь, наверное, такие вещи случаются часто.
Ей хотелось спрятаться куда-нибудь, хотя бы закрыть глаза, чтобы ничего не видеть, но
гордость заставила ее высоко поднять голову.
Она видела, как переговариваются между собой люди, и с отвращением подумала, что
они, вероятно, заключают пари о том, кто победит, а на нее смотрят как на своеобразный приз
для победителя.
От стыда ей хотелось провалиться сквозь землю.
Вдруг она услышала голос секунданта:
- Джентльмены, победителем признается тот, кто первым прольет кровь противника.
После этого дуэль прекращается, а танцы продолжаются. Будьте любезны занять свои места.
Начинайте по моему сигналу.
Широко открытыми глазами Гизела смотрела на отца в надежде, что он тоже посмотрит
на нее. Но Пол Феррарис не отрывал взгляда от своего противника.
Гизела в отчаянии и испуге молилась за отца, но почему-то ее молитвы о помощи были
адресованы не Богу, а Миклошу.
Клинки со звоном скрестились, и этот звук проник Гизеле в самое сердце. Внезапно она
почувствовала, что кто-то стоит у нее за спиной.
Ей не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто это. По тому, как замерло ее сердце,
она поняла, что это Миклош.
Не оборачиваясь, она протянула ему руку и почувствовала, как его сильные пальцы сжали
ее ладонь.
Отец действовал осторожно, а немец, наоборот, был напорист.
Казалось, он хочет запугать противника, прежде чем тот успеет перейти в наступление.
Несмотря на то что Пол Феррарис уже много лет не фехтовал, он хорошо помнил
основные приемы защиты.
Ему удавалось отражать выпады офицера, который был излишне горяч и явно хотел
похвалиться своей удалью перед зрителями и собутыльниками.
Внезапно Пол Феррарис от обороны перешел к наступлению.
Кончик его рапиры распорол немцу рукав и оцарапал кожу.
Зрители вскрикнули, а секундант поднял руку.
- Честь удовлетворена! - провозгласил он громко, так, чтобы услышали все.
Пол Феррарис опустил рапиру.
В ту же секунду немец сделал неожиданный резкий выпад и ранил его в руку.
Это было нарушением правил. Раздались возмущенные возгласы.
- Это бесчестно, mein Herr! - строго сказал секундант отца немецкому офицеру.
Пол Феррарис выронил оружие и зажал рану ладонью.
- Вы победили, господин Феррарис, - сообщил ему секундант офицера. - Мне очень
жаль, что вам нанесли оскорбление...
Офицер перебил его:
- Чепуха! Он просто порвал мне рубашку, но не пролил ни капли крови. Победитель -
я. И я это вам докажу!
Гизела вдруг обнаружила, что ее рука по-прежнему в руке Миклоша. Она высвободилась
и подбежала к отцу.
- Вам больно, отец? Позвольте мне перевязать рану.
- Пустяки, - ответил Феррарис. - Просто царапина. Пойдем отсюда.
- Не раньше, чем я получу свой танец, - протестующе воскликнул немец.
Он двинулся к Гизеле, и она инстинктивно спряталась за спину отца.
Но прежде чем Пол Феррарис успел что-то произнести, перед немцем возник Миклош и
уверенным, не терпящим возражений тоном сказал:
- Если вы еще не удовлетворены, сударь, то будете иметь дело со мной.
- С какой стати я должен драться с вами? - спросил немец. - Я сам выбираю себе
противника и не собираюсь сражаться со всеми фиглярами в Вене.
Публика притихла, ожидая, что ответит на это Миклош.
- Вы будете драться со мной, потому что я так решил, - сказал он. - А если вам нужен
повод, то его не трудно найти.
Он сделал шаг вперед и бросил немцу в лицо ослепительно белую перчатку.
- Как ты смеешь оскорблять меня, венский подонок! - разъяренно вскричал офицер. -
Да будет тебе известно, что мое имя - барон Отто фон Хётцендорф! Ты ответишь за
оскорбление аристократа!
Вновь наступила тишина. Миклош спокойно ответил:
- Позвольте в таком случае и мне представиться: князь Миклош Эстергази.
В тишине Гизела услышала чей-то шепот: "Лучший клинок Венгрии!"
Она посмотрела на отца: он был бледен, но держался спокойно.
Кто-то накинул ему на плечи фрак и поставил перед ним бокал с красным вином.
- Как вы себя чувствуете, папа? - спросила Гизела.
- Отлично - и намерен досмотреть это представление до конца.
Секундант подал сигнал. Теперь, зная, кто его противник, немец сосредоточился и
перестал паясничать.
Миклош был великолепным фехтовальщиком. Он снова и снова наносил немцу удары, но
не касался кожи, а лишь разрывал ткань рубашки, чтобы секундант не смог остановить дуэль.
Звенела сталь; противники двигались в ритме музыки, словно танцуя причудливый танец.
Порой немец переходил в атаку, но каждый раз она разбивалась о защиту Миклоша. С каждым
выпадом офицер выглядел все более и более нелепо.
Наконец Миклош решил, что представление закончено. Изящным движением выбил
рапиру из рук противника и, приставив клинок к его груди, приказал:
- Просите прощения у господина Феррариса и его дочери за свое безобразное поведение!
- Я... приношу извинения, - пробормотал немец.
- Громче! Я хочу, чтобы вас слышали все!
- Я прошу прощения!
Миклош опустил рапиру и повернулся к секунданту, чтобы поблагодарить его, но тут до
него донесся отчаянный крик Гизелы.
Она была так увлечена поединком, что совсем забыла об отце, а когда посмотрела на него,
то увидела, что он лежит без сознания. Из раны на руке хлестала кровь.
Глава 6
Простившись с возлюбленной, Миклош провел бессонную ночь и к утру укрепился в
решении немедленно покинуть Вену.
Он знал, что на этот раз не вернется назад с полдороги. Любовь к Гизеле повелевала
уехать и страдать вдали от любимой.
Лишь таким образом он мог спасти ее от унижений, которые неизбежно постигли бы ее,
если бы они поженились.
Он очень любил своих близких, и большинство из них были приятными людьми и
обладали чувством юмора, что вообще свойственно венграм.
В то же время гордость была фамильной чертой Эстергази, и Миклош мог представить, с
какой яростью они обрушатся на любого, кто посмеет посягнуть на их честь.
Гизела была истинной леди, но это не имело никакого значения, потому что ее отец был
профессиональным музыкантом, который игрой на скрипке зарабатывал на жизнь.
Эстергази были тонкими ценителями музыки. Миклошу с самого детства прививали
любовь к ней, и он не представлял себе жизни без нее.
И все же иметь музыкальный талант и получать гонорары за публичные выступления -
вещи разные. Миклош знал, что какие бы аргументы он ни привел, пытаясь переубедить
старших членов семьи, это ни к чему бы не привело - отношение к Гизеле все равно будет
пренебрежительным.
Пол Феррарис был великим скрипачом, и Эстергази, без сомнения, могли пригласить его в
гости.
Но чтобы его дочь стала невестой главы рода и будущей княгиней! Нет, это невозможно.
С той минуты, когда Миклош впервые поцеловал Гизелу, он знал, что только с ней будет
счастлив. Она была той женщиной, которую он искал всю жизнь.
И дело было даже не в ее изумительной красоте и прекрасной душе. Они были созданы
друг для друга, и души их пели в унисон, их объединяла необъяснимая, но нерушимая связь.
Это был союз двух душ, и Миклош с отчаянием думал о том, что больше в его жизни
такого не встретится.
Спускаясь к завтраку, он твердо решил сообщить тетушке, что уезжает немедленно.
Она была на террасе, откуда открывался великолепный вид на парк, который Миклош так
хотел показать Гизеле.
В молодые годы великая герцогиня Эстергази считалась самой красивой в роду и до сих
пор выглядела великолепно. Она сидела за столиком, держа в изящной ручке кофейную чашку;
ее седые волосы были тщательно завиты и уложены, а одета она была в роскошное платье, в
котором больше пристало бы появиться на дворцовом приеме.
Увидев племянника, она улыбнулась и сразу стала лет на двадцать моложе. С грацией
балерины она протянула ему свою белоснежную ручку и мелодичным голосом произнесла:
- С добрым утром, мой дорогой Миклош! Надеюсь, тебе хорошо спалось после
вчерашнего вечера?
При этих словах в ее глазах блеснули насмешливые искорки: вчера, когда она спросила
его, с кем он провел время за ужином, Миклош отказался удовлетворить ее любопытство.
Сев за столик, Миклош отставил в сторону тарелки и придвинул к себе только кофейный
прибор.
Герцогиня заметила, что он подавлен, а под глазами у него темные круги, но не стала
заострять на этом внимание.
Она заговорила о другом:
- Сегодня утром я получила письмо от твоего дяди. Он очень рад, что ты гостишь у нас,
и немедленно выезжает из загородной резиденции, чтобы повидаться с тобой.
Слова, которые Миклош приготовился произнести, застряли у него в горле.
Он прекрасно понимал, как будет обижен герцог, если, покинув своих любимых лошадей
и соколиную охоту, он прибудет в столицу и не застанет своего племянника.
Но он так же хорошо представлял, как мучительно ему будет остаться в Вене и не иметь
возможности увидеться с Гизелой.
- Очень любезно со стороны дяди Людвига, но мне неловко доставлять ему столько
хлопот.
- Герцог, как и я, беспокоится по поводу твоей женитьбы. Это чрезвычайно важно, и мы
готовы помочь тебе всем, чем можем.
- Я не тороплюсь с этим, - быстро сказал Миклош.
- А должен бы поторопиться, милый мальчик, - заметила герцогиня. - В твоем
возрасте уже пора позаботиться о продолжении рода.
Увидев гримасу на лице племянника, герцогиня рассмеялась:
- Я знаю, что ты слышал это уже сотни раз, но таков твой долг перед семьей, нравится
тебе это или нет.
Она одарила его очаровательной улыбкой и добавила:
- Я много думала о том, кто годится тебе в жены, и решила, что это ни в коем случае не
должна быть австрийка.
Миклош недоуменно поднял брови, и она пояснила:
- Чопорность и косность австрийцев превосходит всякие границы. А как страдает от них
бедная императрица!
Герцогиня понизила голос:
- Как тяжело видеть ужасное отношение к нашей императрице ее престарелой свекрови
и двора, который пляшет под дудку эрцгерцогини!
- Неужели все так плохо? - спросил Миклош просто потому, что надо было что-то
сказать.
- И даже хуже! Императрица сама говорила мне, что чувствует себя счастливой, только
когда приезжает в Венгрию.
Миклошу было это известно.
Он встречался с императрицей Елизаветой, которая в Будапеште считалась
необыкновенной красавицей, и слышал от нее те же признания.
Согласно австро-венгерскому договору, девять месяцев в году она проводила в своей
любимой стране.
Она всегда старалась приблизить к себе венгров и заменила весь штат прислуги, который
подобрала для нее свекровь.
Миклошу совершенно не хотелось говорить о своей женитьбе, но он не знал, как этого
избежать, и потому ответил:
- Хорошо, никаких австриек.
- Не сомневалась, что ты согласишься, - сказала герцогиня. - И конечно, никаких
француженок: одному Богу известно, что стало с этой страной после последней войны. -
Рассмеявшись, она добавила: - Само собой, я не хочу, чтобы ты женился на немке.
- Разумеется, - согласился Миклош.
Ему вспомнилась безнадежная скука, которую он испытывал на всех приемах, где были
немецкие герцоги, графы или бароны, которые держали себя с важностью императоров.
С вымученной улыбкой Миклош сказал:
- Что ж, это значительно сужает область поиска. Похоже, тетя Катерина, мне придется
вернуться домой и поискать себе невесту там.
- Там ты уже всех видел. И, думаю, ты согласишься со мной, что было бы
непростительной ошибкой позволить венгерским девушкам вступить в борьбу за титул княгини
Эстергази - если, конечно, ты в кого-нибудь из них не влюбишься.
Смятение, которое отразилось на лице Миклоша, не укрылось от герцогини, и, прежде чем
он успел что-то сказать, она произнесла:
- Прости, Миклош. Я не хотела совать нос не в свое дело.
Она сразу поняла, что это значит. Мягко взяв Миклоша за локоть, герцогиня усадила его
рядом с собой.
- Я вижу, что ты несчастен, - доверительно начала она.
Миклош не отвечал, и герцогиня продолжала:
- Много лет назад я пережила то же самое. Такое не забывается, и только время способно
залечить душевную рану.
В ее голосе прозвучала неподдельная боль и такое искреннее участие, что Миклош
невольно вздрогнул.
Ему вспомнилось, что еще в детстве он слышал историю несчастной любви Катерины к
придворному послу.
Он совершенно забыл об этом, и только сейчас ему стало понятно, отчего эта уже
немолодая женщина была так добра и отзывчива в отличие от других членов его семьи.
- Вы говорите, такое нельзя забыть, - сказал Миклош.
- Истинная любовь - это един
...Закладка в соц.сетях
