Жанр: Любовные романы
Триумф сердца
...ебя чем-то испачкан.
Керисса в ужасе произнесла что-то невнятное на французском и старательно
потерла кончик носа.
Ловким кошачьим движением она устремилась к зеркалу, глянула на себя и
возразила:
— Вы издеваетесь надо мной! Как вам не стыдно! У меня ничего нет на
носу...
— Я сказал это, чтобы поставить тебя на место. И напомнить разницу в
нашем положении — кто есть ты, а кто я. Теперь давай решим, как ты будешь
обращаться ко мне.
— Я уже над этим думала. Наверное,
мой уважаемый опекун
будет звучать
слишком официально. Я предпочитаю звать вас
монсеньор
. Это вполне подойдет
к вашему внешнему облику. Мне нравится такое обращение.
— Так обращаются к членам королевской семьи, епископам и к таким важным
персонам, как твой покойный папочка, — возразил Шелдон.
— А чем вы его хуже? — быстро ответила Керисса.
— Ладно, я согласен на монсеньора. — А Шелдону не хотелось спорить
по пустякам. — Но только не забывайся! Он немного разозлился. Ему
показалось, что Керисса подсмеивается над ним. Надо будет серьезно
поговорить с Франсиной. Уж очень нежелательно, если дикий чернокожий лилипут
Бобо вдруг вцепится ему ни с того ни с сего в горло, напав из-за угла.
Шелдон воспользовался случаем, когда Франсина явилась в каюту, чтобы
постелить постель для госпожи. Это произошло незадолго до ужина.
Ее плотно сжатые губы и высокомерно выпрямленный стан явно выражали
недоброжелательное отношение к Шелдону.
— Я желаю поговорить с вами, Франсина.
— Я слушаю.
Он начал разговор по-французски, хотя прекрасно знал, что Франсине и английский язык вполне понятен.
Франсина воплощала собой нерушимую крепостную преграду, в которой, по его
мнению, очень нуждалась податливая Керисса.
— Когда мы приплывем в Англию, — сказал Шелдон, — я намерен
забрать вашу госпожу с собой в Бат. В моем отечестве у вашей госпожи нет
знакомых, и я беру на себя все заботы о ней. Я введу ее в приличное
общество, где она сможет найти себе подходящего супруга и обеспечить тем
самым свое будущее.
Франсина не шелохнулась. Только сверлила взглядом самозваного и
нежелательного для нее опекуна.
— Вам лучше, чем кому-либо, известно, какими скудными средствами
располагает мадемуазель... и на какое короткое время их может хватить. Но
она очень красива и в Бате получит возможность познакомиться с богатыми
холостяками, которые будут счастливы предложить руку, сердце и свое
состояние столь привлекательной молодой особе.
— Вы собираетесь выдать ее замуж? Поклянитесь мне, монсеньор, что
таковы ваши намерения.
— Я не обманываю вас, Франсина, — сказал Шелдон. —
Мадемуазель призналась, что вы не очень-то доверяете ей. Так доверьтесь мне!
Я не покушаюсь на честь вашей хозяйки и не предпринимаю никаких
поползновений овладеть ею. Мною движет лишь дружеское сочувствие.
Франсина продолжала пристально глядеть в глаза Харкорту, пытаясь выяснить,
не лжет ли он, потом у нее вдруг вырвалось сдавленное рыдание.
Она простонала:
— Я готова отдать жизнь за мадемуазель Кериссу! Да, это именно так,
монсеньор! Я была при ней неотлучно со дня ее появления на свет. Она дороже
мне, чем мое собственное дитя.
— Тогда мы вместе должны побеспокоиться о ее будущем. Я нуждаюсь в
помощи и вашей, и Бобо. Тебе понятно, Франсина?
Харкорт счел уместным перейти в разговоре со служанкой на более фамильярный
тон. В то же время в голосе его появилась некая задушевность, которая больше
подействовала на Франсину, чем слова, произнесенные им.
Она взглянула на него с теплотой, столь неожиданной после прежней суровой
холодности.
— Располагайте мной, монсеньор. Я убеждена, что сам Господь послал вас
нам во спасение.
Серьезность, с какой было это произнесено, позабавила Харкорта, но он
удержался от улыбки, не желая обидеть добрую старушку.
Выпроводив Франсину, Харкорт погрузился в размышления.
Вся предшествующая сцена и слова, сказанные Франсиной по поводу его
отношения к мадемуазель, напоминали дурной спектакль в каком-нибудь дешевом
театрике на Челтнхем-роуд и не имели ничего общего с реальностью.
Он посмеялся над самим собой и над той ролью, которую вызвался сыграть в
этой пьесе. Однако завязавшаяся интрига была заманчива.
Как только Шелдон вступил на борт
Святой Анны
, его настроение резко
улучшилось, и не осталось и следа от той глубокой меланхолии, что угнетала
его в последние дни, проведенные в Кале.
Оставив Кериссу разбираться вместе со слугами с багажом, он вышел погулять
по палубе. К морю он привык издавна, и самое сильное волнение не доставляло
ему ни малейшего беспокойства. Другие пассажиры, наоборот, весьма страдали
от морской болезни и разлеглись по каютам, как только
Святая Анна
покинула
гавань. Поэтому на палубе не было ни души. Облокотившись о борт на корме,
Шелдон бросил последний взгляд на уплывающие в туманную дымку берега
Франции. И тут рядом с ним неожиданно возник Бобо.
— Простите, монсеньор, но здесь неподалеку находится джентльмен,
который, по моему мнению, чересчур много выпил.
— И что из того? — равнодушно спросил Шелдон.
— У него с собой бумажник, полный банкнот, монсеньор. Если бы я не
забрал его, то это, несомненно, сделал бы кто-нибудь другой.
— Не будь таким дураком! — резко откликнулся Шелдон. — Если
тебя поймают, то тут же осудят и повесят. В лучшем случае отправят обратно и
выдадут на руки французским властям.
Кажется, Бобо был ошеломлен таким заявлением, но разве можно было уловить
какое-либо выражение на его угольно-черной физиономии?
— В Англии очень строго наказывают за воровство, — попытался
втолковать ему Шелдон. — Ради благополучия мадемуазель хотя бы не смей
ввязываться ни в какие переделки, которые могут привлечь к нам излишнее
внимание. Ты меня понял?
Суровый тон монсеньора заставил Бобо исторгнуть печальный вздох.
— Вы, конечно, правы, монсеньор, но это было так легко, поверьте,
просто одно удовольствие...
— Ты дурак, Бобо! Кого первого заподозрят в таких делишках, как не
темнокожего слугу? Я сам тебе скажу, когда мы докатимся до такого отчаянного
положения, что придется пойти на воровство. А до тех пор и не думай
рисковать! Это мой приказ.
— Я все понял... Я буду подчиняться вам, монсеньор. Всегда к вашим
услугам. Низкий поклон Бобо, преувеличенно почтительный, был весьма комичен.
Затем карлик удалился походкой, не лишенной достоинства.
Только этого нам не хватало
, — с досадой подумал Шелдон Харкорт. Он
вновь погрузился в созерцание морской стихии.
Шелдон хорошо понимал, что все проблемы еще впереди и ему предстоит
улаживать еще немало неприятностей. Но судьба бросила ему вызов, и не в его
правилах было уклоняться от поединка. Тщательно планируя предстоящую
кампанию, Шелдон Харкорт действовал как умудренный опытом полководец.
Он принял решение не покидать Дувра в тот же день, как они прибыли туда.
Плавание их всех утомило. Маленькому войску Шелдона требовался отдых.
Они с удобством разместились в
Королевской голове
, гостинице такого же
класса, как и
Англетер
, можно даже сказать, бывшей его точной копией, но
где кормили неизмеримо хуже.
— Я не могу это есть, — заявила Керисса, морща нос и отодвигая от
себя тарелку с жесткой бараниной и гарниром из водянистых вареных овощей.
— Завтра нас здесь уже не будет, — утешил ее Шелдон. — Мы
выедем, как только я раздобуду дорожный фаэтон.
— Фаэтон! — изумилась Керисса.
— Это не моя прихоть, хотя я лично ненавижу путешествовать в почтовых
дилижансах, — пояснил Шелдон. — Дело в том, что нам выгоднее
появиться в Бате в собственном экипаже, чтобы произвести благоприятное
впечатление на местную публику.
Она внимала его объяснениям, как прилежная ученица.
Главное, чего мы должны избежать, это не показаться нищими в глазах всяких
снобов, обитающих там. Нам следует произвести благоприятное впечатление и
выгодно отличаться от прочих голоштанных эмигрантов, которые сейчас
наводнили Англию. Если люди решат, что мы в состоянии оплачивать свои долги,
нам откроют кредит и примут с распростертыми объятиями.
— Как вы правы! — горячо согласилась Керисса. — Папочка часто
говорил, что именно так ведут себя придворные в Версале. Они тратят бешеные
деньги на одежду, на украшения и драгоценности своих жен, и им охотно дают в
долг, а сами они месяцами, а иногда даже и годами не платят прислуге
жалованье и кормят слуг одними обещаниями.
— Что ж, мы увидели, к чему это привело, — глубокомысленно заметил
Шелдон. — Людям надоело ждать обещанного, они постарались взять сами
то, до чего хотя бы дотянулись их руки.
— Трудно понять, как придворные могли поступать так неразумно, —
вторила Харкорту девушка. — Они покупали бриллианты и щеголяли ими
перед нищими, которые у дворцовых ворот вымаливали кусок хлеба.
Но внезапно в настроении Кериссы произошла разительная перемена. Она
воскликнула:
— И все же как хорошо быть богатым и веселиться! Давайте и мы
притворимся богатыми и беспечными. Будем надувать настоящих богачей и
оставлять их с носом!
— Но при этом будем осторожными, — предупредил Харкорт.
— О, монсеньор? Я буду так осторожна! Когда я буду хохотать, никто из
них не догадается, что я смеюсь над ними.
— Как бы они потом не посмеялись над нами?
— О, вы, монсеньор, похожи на мою Франсину — вам все видится в мрачных
тонах.
Керисса уморительно передразнила старую служанку:
— Не делай того, не желай этого! Будь осмотрительна! Не рискуй! Как
следует подумай, прежде чем куда-то шагнуть! Мне надоело слушать ее
наставления! Я хочу поступать так, как мне угодно.
Она раскинула руки и в этой позе выглядела настолько соблазнительно, что
Харкорту стоило больших усилий сурово одернуть ее.
— Попридержи язык, милочка, и поменьше жестикулируй. Помни: ты ведь
только что осиротела. Твое сердце разбито. Ты скорбишь о потере папочки и
мамочки. К тому же ты еще и изгнанница, вынужденная покинуть милую свою
родину.
— Я и улыбаться не имею права? — осведомилась не без лукавства
Керисса.
— Улыбаться можно, но нечасто.
— Тогда мне лучше вернуться во Францию. Мне там сразу отрубили бы
голову, зато я не мучилась бы от тоски. Как это — не улыбаться? Вы хотите,
чтобы я все время плакала?
— Ну зачем же! Хныкающие женщины отвратительны! — заметил Шелдон.
— Но если я не улыбаюсь, то рыдаю! Или то, или другое. Выбирайте.
Вероятно, вам хочется, монсеньор, чтобы я рыдала у вас на плече. О, как
поэтично! Как завлекательно! А вы бы меня утешали... ласкали...
— Прекрати! Прибереги эти сцены до той поры, когда выскочишь замуж.
Будешь плакаться в жилетку своему супругу. А сейчас марш в постель! Мне еще
многое надо обдумать, а ты меня отвлекаешь.
— То же самое папочка говорил мамочке, когда готовил какой-нибудь
важный документ для королевских министров. Однако все потом кончалось тем,
что он целовал ее и признавался, что рад тому, что его отвлекли.
Керисса сделала многозначительную паузу, потом поинтересовалась:
— Не желаете ли и вы поступить со мной, как папенька? Я имею в виду
поцелуй?
— Уйдешь ли ты когда-нибудь к себе?! — прорычал Шелдон
Харкорт. — И зови меня монсеньором! Сколько раз мне повторять одно и то
же! Спокойной ночи!
Он взмахнул рукой со сжатым кулаком, отправляя девицу прочь, но затем,
опомнившись, величественно протянул ей руку.
Керисса присела в глубоком реверансе.
— А вам хороших сновидений, монсеньор, — произнесла она насмешливо
и, приподнявшись на цыпочках, запечатлела поцелуй на его щеке.
В полдень на следующий день они уселись в фаэтон, приобретенный Шелдоном
Харкортом по дешевке в Дувре.
Он был слегка старомодным, этот экипаж, но в хорошем состоянии и раньше
принадлежал благородному джентльмену. На стенках были нарисованы гербы, а
колеса покрашены в ярко-желтый цвет.
— Как мило! — воскликнула Керисса. — У нашей кареты очень
жизнерадостный вид.
Две лошади с почтовой станции тоже производили приятное впечатление, но
морщина прорезала лоб озабоченного Харкорта. Произведенные расходы уже
превзошли намеченную им до того цифру. Если так дело пойдет и дальше, они
раньше времени окажутся на мели.
Когда весь багаж был погружен, выяснилось, что фаэтон вот-вот лопнет от
обилия набитых в него баулов и сундуков. А для Франсины и Бобо осталось лишь
местечко на сиденье рядом с возницей, причем чернокожий карлик водрузил на
колени кожаный саквояж Кериссы, а Франсина держала шкатулку с
драгоценностями мадемуазель, нкрустированную изображением пэрской короны.
Так как солнце ярко светило, Керисса украсила свою головку премиленькой
шляпкой с шелковыми ленточками, завязанными под подбородком, но плечи ее
укутывала подбитая мехом накидка, как будто вот-вот ударит мороз в разгар
солнечного дня.
— Мы будем ехать с частыми остановками, — объявил Шелдон. —
Незачем нам появляться в Бате измученными, а лошади тоже должны выглядеть
свежими и отдохнувшими.
— Как я вижу, вы предусмотрели все до мелочей, монсеньор. А в Бате нам
быстро ли отыщется местечко для отдыха?
— Все зависит от того, сколько с нас запросят за пристанище. Я
безуспешно пытался припомнить хоть кого-то из знакомых, кто бы владел
подходящим домом в Бате или поблизости от него. Я не бывал там давно.
Последний раз, когда мне было всего семнадцать.
— А какая хворь привела вас, монсеньор, в столь раннем возрасте на
курорт? — спросила Керисса.
Из-под полей шляпки насмешливо сверкнули ее глаза.
— Моя матушка заболела, и доктор прописал ей пить целебные воды.
Обнаружилось так же, что из-за сырости в домах, где мы жили в Лондоне и
Хертфордшире, у нее начался нехороший кашель...
— Ваша мать была красива? — вдруг поинтересовалась Керисса.
— Очень! — с готовностью ответил Шелдон Харкорт и добавил с
печалью: — Она скончалась меньше чем через год после нашего посещения Бата.
— О, как я вам сочувствую! Вы, наверное, очень тосковали по ней?
— Конечно. А мой отец умер от тоски два года спустя.
— Значит, вы стали сиротой в том же возрасте, что и я.
— Примерно. Это нас некоторым образом роднит.
— Так же, как и многое другое... — с удивительной настойчивостью
вставила Керисса.
— Что же еще?
Она на мгновение задумалась. — У нас одинаковые вкусы... хотя, впрочем,
мы не имели времени, чтобы обсудить этот вопрос. А папа говорил, что общие
вкусы скрепляют связь двух людей. А разница во вкусах эту связь губит, и
тогда мужчина и женщина начинают раздражать друг друга одним лишь своим
присутствием.
— Высказывания твоего папочки мне все больше напоминают библейские
скрижали. Если он был так мудр, как пророк Моисей, куда же он завел самого
себя? Под нож гильотины?
Слезинка тотчас выкатилась из глаз Кериссы.
— О, прости! Я лишь желал похвалить твоего папочку.
— Я так и поняла, но мне грустно... Я постараюсь никогда не раздражать
вас, монсеньор.
— Вот именно это и есть предел моих желаний.
— Я пытаюсь, но иногда это выше моих сил. Разве вы не замечаете моих
стараний? Мне грустно, что вы недооцениваете моих попыток!
— Я уже определил им цену, — улыбнулся Шелдон Харкорт. — Но
давай подождем до Бата, посмотрим, как ты справишься с нашей общей задачей и
какое произведешь впечатление на курорте. От этого зависит мое отношение к
тебе.
Он на некоторое время задумался, а потом произнес с жаром:
— Мы свалимся на головы отдыхающих в Бате джентльменов, как бомба с
зажженным запалом. И добавим к этому еще и фейерверк. Но...
Тут он выдержал паузу и погрозил Кериссе пальцем.
— Но... не сразу. Поначалу мы будем вести себя тихо, и лишь Франсина и
Бобо подогреют их любопытство. И никаких подозрений о сходстве наших вкусов
и о том, что за этим следует. Я твой благородный опекун, а ты моя невинная,
как утренняя роса, подопечная.
— Я притворюсь и неопытной, — подхватила его мысль Керисса, —
и совсем невинной. Когда вы, монсеньор, будете представлять меня
джентльменам, я широко открою глаза и буду хлопать ресницами вот так...
Керисса это немедленно продемонстрировала.
— И буду спрашивать у всех, на каком свете я нахожусь, — не без
юмора добавила она.
Девушка издала легкий смешок. Лучше бы она этого не делала.
Харкорту захотелось впиться поцелуем в эти пухлые смеющиеся губки. Его
остановила лишь произнесенная ею тотчас же фраза:
— Мужчинам ведь нужна именно глупышка? Как вы считаете, умудренный
опытом монсеньор? Им нравится брать над ними верх!
— Тебе не следует задумываться о подобных философских материях! Это не
входит в твою роль, какую мы сейчас репетируем.
— Мои размышления не касаются вас, монсеньор.
— Так и не высказывай их вслух.
— Они предназначены только для вас...
— Тогда придержи их! — с гневом сказал Шелдон Харкорт, получивший
в награду за свои хлопоты звание монсеньора и вдобавок дерзкую
племянницу
.
Следующую ночь они провели в премиленькой гостинице на пути в Бат, где
оказались единственными постояльцами.
Владелец приветствовал их, стоя на пороге, и отвел им лучшие апартаменты,
причем сделал вполне простительную ошибку, приняв их за мужа и жену.
В их общей гостиной, соединяющей две спальни, в камине горел веселый огонь,
а ужин, поданный туда и состоящий из традиционных английских блюд, все же не
вызвал приступа отвращения у Кериссы. Она устала и была против обыкновения
не слишком разговорчива.
После обильной трапезы Шелдон Харкорт, усевшись у камина со стаканом
портвейна в руке, сам уже стал клевать носом.
Раскинувшаяся в кресле напротив Керисса была очаровательна в своей дремоте,
как спящая нимфа.
Заботливый Бобо подложил ей под голову подушечку, укутал ее все той же
роскошной меховой накидкой, как и при первой ее встрече с Шелдоном.
Во сне ее личико выглядело совсем детским и лишенным того железного упорства
и вызывающей иронии, какая буквально исходила от этой девицы, когда она
бодрствовала.
Но почему-то искры в камине казались тусклыми, когда Харкорт вспоминал
подобные искорки, вспыхивающие в ее насмешливых глазах. Они были ярче, так и
воспламеняли душу...
Он тряхнул головой, отгоняя наваждение.
Долгое время Шелдон просидел неподвижно, наблюдая за ней, словно энтомолог
за только что усыпленным красивым насекомым. Но не крылья и прочие атрибуты
этой бабочки интересовали его, а собственные чувства. Чуть более двух суток
прошло с тех пор, как он встретил это странное существо. И почему-то оно, с
его нелепой судьбой, с малоправдоподобной историей, вошло в его жизнь, а его
жизнь неожиданно обрела смысл. И у него появилась цель, а в голове стали
роиться хоть какие-то, пусть глупые, но все же реальные планы.
И надо же, глупая девчонка отдала ему в руки последние свои сбережения как
раз в то время, когда он сам последние свои пенни не мог сохранить на черный
день.
У него была надежда, что, добравшись до игорного стола, он возместит все
потери, понесенные им ранее во Франции. Уж, во всяком случае, он не ограбит
и не оставит без гроша девушку, которую разглядывает сейчас с таким
сочувствием.
— Клянусь, я найду тебе хорошего мужа!
Он произнес это вслух и надеялся, что его голос разбудит ее.
Но Керисса безмятежно спала.
Шелдон мысленно поклялся, что его покровительство не будет стоить ей ни
пенни и что он найдет ей мужа как можно быстрее... чтобы убрать ее с глаз
долой, чтобы она самим своим видом не резала его сердце по живому.
Затем его мысли перенеслись в недалекое будущее. Кто бы мог стать приемлемым
супругом для Кериссы? В особо высокое общество он не мог ввести ее,
поскольку сам был туда не вхож.
Но Керисса была настолько чарующе прекрасна, что смогла бы преодолеть любые
препоны.
Или он ошибается, поддается извечным иллюзиям?
В жизни Шелдона Харкорта появлялось и исчезало множество красивых женщин. Их
белоснежные ручки ласкали его, мелькали рядом с ним за игорным столом, когда
он выигрывал, сыпали монеты в его карманы, таяли в воздухе при малейшей его
неудаче. Он пытался, но не мог сравнить удивительные, меняющиеся, как погода
в Ла-Манше, глаза Кериссы с вожделеющими денег или постельных утех глазами
своих прежних приятельниц.
Шелдон подумал:
Какой мужчина в Бате или еще где-нибудь устоит перед этим
насмешливым огоньком в глазах в сочетании с гордым носиком и пухленькими
губками, особенно когда они кривятся в чуть иронической улыбке
.
Он вспомнил весь спектакль, разыгранный ими при их первой встрече в Кале. И
ее жалкие попытки обмануть такого опытного мужчину, как Шелдон Харкорт,
выдав себя за вдову казненного революционерами аристократа. И он даже ее
поцеловал. Правда, губы ее были тогда безжизненны, лишены страсти, но... но
тело... ее стройное юное тело, освобожденное от покровов, представлялось ему
в воображении, и он не мог заменить это наваждение никакими другими
картинами, вызванными из памяти.
Он еще долго смотрел на Кериссу и вдруг подумал, что это его дитя. Шелдон
встал и захотел разбудить ее, чтобы отправить в детскую, но помедлил. Ему
нравилось рассматривать ее спящей. Она притворялась женщиной, а на самом
деле была девственницей. Уж такому искушенному человеку, как Шелдон Харкорт,
нетрудно было в этом убедиться.
Но в ней была иная тайна, которую Шелдон пока не раскрыл. Что она скрывает?
Шпионские сведения или затерянные сокровища казненного полтора века назад
короля Карла Первого? Вряд ли, но какая-то тайна в ней была.
Она так мирно спала, что было бы жестоко разбудить ее. И все же он обнял Кериссу, поставил на ноги.
Керисса вздрогнула, приблизила свое личико к его лицу, ожидая нежного
поцелуя, может быть, как в детстве, потом вновь забылась во сне.
Шелдон перенес ее на руках по узкой скрипучей лестнице, на каждой ступени
ощущая ее дыхание, пахнувшее весенними фиалками.
Он отдал девушку на попечение Франсины, ожидающей их появления, будто адский
пес Цербер, но попросил не будить мадемуазель.
Шелдон сам донес девушку до постели, уложил, попятился к двери и удалился.
Никто в мире, кроме него, не мог повести себя так по-джентльменски.
Глава 3
Дни, проведенные в пути, могли показаться порой скучноватыми, а само
путешествие бесконечным. Однако не только Керисса, но и Харкорт постоянно
открывали для себя что-то новое, что вызывало у них интерес.
Шелдон обнаружил, например, что за пять лет его отсутствия в стране
произошли большие перемены. В первую очередь улучшились дороги. Раньше они
представляли собой почти сплошные моря липкой грязи, в которой колеса
увязали по ступицы, лошади надрывались, когда тянули даже легкие экипажи, и,
лишь когда мороз сковывал лужи ледком, дорога становилась более или менее
проезжей. Теперь же, видимо, правительство начало проявлять заботу о
путешественниках. Шелдона заинтересовали также почтовые дилижансы.
В 1784 году, за несколько лет до своего отбытия за границу, Шелдон часто
встречался по разным поводам с Джоном Палмером, членом парламента от города
Бат.
Палмера очень беспокоило, как и многих других влиятельных людей, состояние
почтовой службы в стране. Но никто не знал, как ее наладить и что для этого
следует предпринять.
Доставка писем и посылок на значительные расстояния была тогда доверена так
называемым
почтовым мальчикам
, которые, считаясь негосударственными
служащими пусть и невысокого ранга, возомнили о себе невесть что, работали
спустя рукава, а о точности и быстроте доставки и речи не могло идти. Любой
упрек в их адрес воспринимался ими как оскорбление. Письма и особенно ценные
бандероли исчезали неизвестно куда.
Они повязаны одной веревочкой с дорожными грабителями
, — громогласно
обвинял
почтовых мальчиков
Джон Палмер со всех трибун, где бы он ни
выступал. Будучи политиком, он, естественно, был немного и актером. К тому
же он действительно увлекался театром.
В Бате и Бристоле он содержал на свои средства две театральные сцены и
добывал для своих спектаклей самых талантливых ак
...Закладка в соц.сетях
