Жанр: Любовные романы
Тайное венчание
...разила, что это объяснение никуда не
годится. Перемирие продолжалось всего год: она просто не успела бы научиться
ездить верхом, выучить лошадь, переехать в Париж... Оставалось надеяться,
что граф не заметил этой несообразности.
По счастью, как раз в этот момент внимание графа отвлёк официант с бутылкой вина в ведёрке со льдом.
Граф попробовал вино, кивнул, и официант наполнил бокал Верниты.
Девушка с сомнением покосилась на бокал.
— Я так давно не пила вина, — проговорила она, — может быть,
мне не стоит...
— Не пейте на пустой желудок, — посоветовал граф, — и не
беспокойтесь: я прослежу, чтобы вы не пили слишком много.
В голосе его Верните почудилась ирония. Не осмеливаясь поднять на него
глаза, она взяла кусок хлеба и начала намазывать его маслом.
Вернита была голодна, и кусок свежего хлеба с маслом показался ей райским
кушаньем.
Вдруг, к её удивлению, граф протянул руку и отставил её тарелку в сторону.
— Не перебивайте себе аппетит, пока не увидите, что я заказал, —
произнёс он, — Здесь прекрасная кухня: это одно из немногих в Париже
мест, рассчитанных на настоящего гурмана. А мы с вами сегодня будем
гурманами.
Вернита улыбнулась.
— Мне трудно удержаться, очень хочется есть.
— Знаю, — ответил граф, — но потерпите ещё немного. Вы так
долго недоедали, что сейчас не сможете много съесть. А я хочу, чтобы вы
насладились фирменным блюдом.
— Откуда вы знаете, что бывает при недоедании? — с удивлением
спросила Вернита.
— Мне самому случалось голодать.
— Вам? Когда? — с недоверием воскликнула девушка.
— Когда я путешествовал, — коротко ответил граф.
Вернита почувствовала, что он не хочет рассказывать ей подробностей.
Наконец появилось и обещанное фирменное блюдо. Оно было великолепно, но
Вернита, как и предсказывал граф, смогла съесть меньше половины порции.
— Вы разочаруете хозяина — он ведь по совместительству и главный
повар! — заметил граф. Но Вернита, как ни старалась, не могла
проглотить больше ни кусочка.
Месяцы недоедания сделали своё дело, и графу пришлось заканчивать обед в
одиночестве. Когда официант принёс кофе, граф сказал:
— А теперь, мадемуазель Вернита, давайте поговорим о вас.
Вернита подняла глаза, удивившись, что он назвал её по имени, но промолчала.
— Меня очень беспокоит ваше будущее, — заговорил граф. — Но
всё, что я могу — попросить вас быть осторожной, очень осторожной, и ни в
коем случае не становиться по отношению к другим людям в положение, из
которого вы потом не сможете выйти с достоинством.
— Я... боюсь, я не очень понимаю, о чём вы говорите, месье, —
ответила Вернита.
— Сколько вам лет?
— Девятнадцать. Через два месяца исполнится двадцать.
— Как давно умер ваш отец?
— Два года назад.
— И с тех пор вы жили вдвоём с матерью?
— Да.
— Не понимаю, о чём думали друзья вашего отца!
Вернита поспешно отвела глаза.
— Мама... заболела, — поколебавшись, начала она, — и мы были
так бедны, что не могли поддерживать знакомств.
— Понимаю, — заметил граф, — но все же не возьму в толк,
почему ни один из старых друзей не захотел помочь двум милым женщинам,
попавшим в беду.
— Мы... мы были слишком горды, чтобы просить о помощи, —
пробормотала Вернита, отчаянно подыскивая какое-нибудь подходящее
объяснение.
— Мне кажется, — заговорил граф, — истинные друзья остаются
друзьями при любых обстоятельствах и, конечно, всегда готовы помочь в
трудную минуту.
С этим Вернита была совершенно согласна.
— Так должно быть, — ответила она неожиданно для самой
себя, — но люди слабы и не всегда поступают так, как нужно.
— Вы узнали об этом на своём опыте?
— Нет, ко мне люди были добры... как вы, — ответила Вернита.
Она произнесла это, не подумав, и покраснела.
— Благодарю вас, — негромко ответил граф. — Я хочу помочь
вам, мадемуазель Вернита, очень хочу — но не знаю, как это сделать. —
Он тяжело вздохнул и продолжал: — Я — перелётная птица, могу уехать в любой
момент. Не знаю, правильно ли я сделал, когда привёл вас в особняк Шаро...
— Это лучше, чем остаться совсем одной...
— Так думал и я, пока не увидел вас сегодня утром.
— Я что-то сделала не так? — испугалась Вернита.
— Нет, нет, — успокоил её граф. — Понимаете, мне ещё вчера
показалось, что вы не похожи на обычную швею. У меня на глазах вы упали в
голодный обморок: мне стало жаль вас, и я довёз вас до дома. Но сегодня
утром...
Немного помолчав, Аксель продолжал:
— Увидев вас в этом сиреневом платье, я понял, что не ошибся в своих
предположениях. Вы — настоящая леди и рождены для иной жизни, чем та,
которую ведёте сейчас.
— Знатное происхождение, к сожалению, не гарантирует от
бедности, — улыбнулась Вернита. — Думаю, за родословное древо
предков мне не дадут ни единого су.
— Вам повезло, что вы хорошо шьёте.
— А мама умела вышивать и ткать гобелены. Этим мы и зарабатывали себе
на жизнь.
В голосе Верниты звучала глубокая печаль — она думала о том, что все эти
умения не спасли маму от голодной смерти.
— Я очень беспокоюсь, — произнёс граф.
— О чем?
— О вас. Что с вами будет? Вы когда-нибудь задумывались о своём
будущем?
Вернита едва не ответила, что с окончанием войны она надеется вернуться к
прежней жизни, но вовремя прикусила язык. Вместо этого она сказала:
— Возможно, принцесса сочтёт меня незаменимой, и я буду путешествовать
вместе с ней.
— Почему вы об этом говорите? — спросил граф.
— Я слышала, что она недавно вернулась из Рима, — ответила
Вернита, — и, мне кажется, она рано или поздно вернётся туда: ведь её
муж оттуда родом, и там у него поместья.
— Да, пожалуй, — ответил граф, — но что толку с того, что
вместо французов вы будете окружены итальянцами? Они тоже падки на женскую
красоту: быстро влюбляются и легко остывают.
Вдруг, к удивлению Верниты, граф стукнул кулаком по столу с такой силой, что
едва не расплескал кофе.
— Mon Dieu! — выругался он. — Вы прекрасно понимаете, о чём
я! Где и как вы в нынешней вашей жизни найдёте себе достойного мужа?
— Мужа? — в удивлении переспросила Вернита.
— Да, ведь к этому стремятся все девушки. У вас нет никого, кто мог бы
позаботиться о вашем браке, значит, придётся думать об этом самой.
— Я не могу... не могу об этом думать, — тихо ответила Вернита.
— Но вы, как и любой человек, нуждаетесь в любви, а та любовь, которую
неминуемо предложат вам в особняке Шаро, редко заканчивается свадьбой.
Вернита, поражённая и смущённая его откровенностью, не знала, что ответить.
Наконец, отвернувшись, она проговорила:
— Вы имеете в виду...
— Да, именно это я и имею в виду! — резко прервал её граф. —
Вы необыкновенно хороши собой, а дворец принцессы Полины всегда полон мужчин
— мужчин, которые приходят туда полюбоваться на принцессу, но, если они не
слепы и не глупы, непременно обратят внимание на вас.
Помолчав, он продолжал:
— А слуги в самом доме? Казначей, главный конюх, множество других — все
они неминуемо будут преследовать вас своим вниманием, и я не знаю, можете ли
вы сопротивляться им, даже если захотите.
— Вы меня пугаете, месье!
— Я и хочу вас напугать, — ответил граф. — Я хочу, чтобы вы
поняли, что вас ждёт, и подготовились к этому! Mon Dieu! Если бы я мог
увезти вас отсюда!
После долгого молчания Вернита ответила:
— Я понимаю, что вы хотите сказать, и благодарна вам за вашу заботу. Но
вы, кажется, забываете, что я знаю, что хорошо и что дурно, и никогда не
делаю ничего такого, что не одобрили бы мои отец и мать.
Граф улыбнулся: открытая, добрая улыбка прогнала с его лица прежнюю
мрачность.
— Вы думаете, я этого не знаю? — спросил он. — Ваши красота и
невинность, Вернита, освещают вас каким-то особым светом. К несчастью,
именно этот свет влечёт к женщинам мужчин, давно забывших значение слова
целомудрие
.
Вернита задумалась... и вдруг у неё против воли вырвались слова — тихий,
почти безнадёжный всплеск отчаяния:
— Ах, если бы вы взяли меня с собой!
Лишь произнеся эти слова, девушка поняла, как дерзко и даже непристойно они
звучат.
Но Вернита не имела в виду ничего дурного. Она просто подумала, что из
Швеции ей легче будет добраться до Англии, где ждёт её родной старый дом.
Граф недоверчиво взглянул на неё, затем заговорил, и голос его был
напряжённым и полным горечи:
— Вы думаете, я не хочу этого? Если бы я только мог... Но это
невозможно! Я не могу объяснить вам, в чём дело, но поверьте: я не имею
права брать на себя ответственность за вас.
Вернита была поражена не столько его словами, сколько тоном, не оставлявшим
сомнений в его искренности.
Она смотрела на него расширенными глазами, не в силах отвести взгляд от
искажённого болью красивого мужественного лица.
Казалось, целую вечность они не могли оторвать глаз друг от друга. Наконец
граф произнёс:
— Этот разговор не стоит продолжать, мадемуазель! Пойдёмте, я отвезу
вас домой.
Он подозвал официанта и попросил принести счёт. Вернита сидела, не шевелясь,
уставившись в пространство. Ей казалось, что мир перевернулся вверх дном.
Что теперь говорить? Что делать? В душе её царило смятение.
Она знала только, что сердце её бьётся как сумасшедшее, все вокруг
расплывается в каком-то тумане, а граф почему-то вдруг стал от неё страшно
далёк.
Вернита хотела прильнуть к нему, взять за руку, умолять, чтобы он не
оставлял её одну. Никогда ещё целую жизнь её не обуревало такое до боли
сильное желание!
Граф уплатил по счёту, и мадам с поклоном проводила гостей на улицу, где их
ждал экипаж.
Они сели: Вернита заметила, что граф отодвинулся от неё как можно дальше.
Экипаж тронулся с места. Взглянув на графа, Вернита заметила, что губы его
изогнуты в горькой, циничной улыбке.
Он упрямо смотрел прямо перед собой, и Вернита с тоской подумала, что не
только огорчила, но и осердила его.
Тихим, едва слышным голосом она заговорила:
— Если я вас расстроила... пожалуйста, простите, я совсем этого не
хотела... Это был чудесный вечер, мне было так хорошо с вами, пока... пока я
вас не осердила.
— На вас я не сержусь, — ответил граф.
И вдруг он порывисто повернулся к ней и сжал в объятиях.
Без слов, без всяких объяснений Аксель притянул Верниту к себе и впился
губами в её губы.
Девушка была так потрясена, что не сразу поняла, что происходит.
Ей стало трудно дышать: она ощущала движение настойчивых, ищущих губ графа;
и вдруг по всему её телу разлилась волна обжигающего тепла.
Первый раз в жизни Вернита целовалась с мужчиной, и это оказалось совсем не
так, как она себе представляла.
Гораздо, гораздо лучше!
Ей казалось, что граф поднял её в небеса и она плывёт по облакам на
невидимых крыльях.
Все её тело содрогалось в вихре неведомых прежде чувств, отвечая на его
жаркий поцелуй.
Граф крепче сжал её в объятиях.
Вернита чуть приоткрыла губы, и поцелуй графа стал более требовательным и
страстным. Тела влюблённых, казалось, объединял единый ритм музыки, звучащей
в их сердцах.
Когда наконец граф оторвался от её губ, Вернита задрожала — не от страха, а
от никогда прежде не испытанного желания.
— Что ты делаешь со мной, Вернита? — тихо спросил он. —
Любовь моя, я пытался бороться с собой, но ты слишком прекрасна... я не мог
удержаться...
В его голосе звучало глубокое чувство, заставившее её сердце учащённо
забиться.
Вернита хотела спрятать лицо у него на плече, но граф поднял её голову за
подбородок и заставил посмотреть себе в глаза.
— Я не спал всю ночь, — заговорил он снова, — и убеждал себя,
что должен оставить тебя в покое. Но не смог!
— Почему? — прошептала Вернита.
— Потому что я жажду тебя, — ответил он. — Потому что ты
влечёшь меня, как ни одна другая женщина на свете. Потому что твоё нежное
личико и фиалковые глаза взяли меня в плен!
И он снова прильнул к её губам — прильнул со всей страстью, пылающей в его
сердце.
Он целовал девушку с восторгом отчаяния, словно понимал, что теряет её
навеки, и хотел удержать поцелуем.
Верните казалось, что тело её охвачено пламенем: всю её от макушки до пят
опалили огненные языки страсти.
Девушке казалось, что всё это сон: такого волшебного наслаждения не бывает в
жизни.
Однако горячие губы графа, его сильные руки, мускулистое тело, биение его
сердца — все было слишком реально.
Аксель с силой, почти грубо прижал её к себе — и неожиданно отпустил. Руки
его бессильно упали на колени.
— Я негодяй! — прошептал он. — Этого не должно было
случиться! Я стыжусь себя, но, любимая, ты сводишь меня с ума!
— Почему ты... за что ты ругаешь себя? — прошептала Вернита.
— Я должен думать о тебе, — с отчаянием ответил граф.
— Я люблю тебя!
Вернита пыталась удержать эти слова — однако они вырвались из уст вместе с
дыханием.
Теперь она знала, что за огонь наполняет её сердце. Это любовь!
Живая, прекрасная, чистая любовь, спустившаяся в её душу прямо с небес!
Граф протянул руки и снова нежно привлёк её к себе.
— Ты не должна меня любить, — произнёс он. — Забудь обо мне!
Меня скоро здесь не будет. Я могу покиинуть Париж в любой момент.
— Пожалуйста, пожалуйста, не уезжай! Я этого не переживу! —
вскрикнула Вернита. — Я люблю тебя... люблю так, как никогда и не
надеялась любить! Я даже не подозревала, что любовь такая...
— Какая? — спросил граф.
— Сияющая... удивительная... я никогда не думала, что любовь может так
сближать двух людей...
Глаза Верниты сияли восторгом, тихий голос её стал глубоким и звучным,
заполняя весь экипаж. Граф вновь привлёк девушку к себе и зарылся лицом в её
волосы.
— Милая, драгоценная моя! — шептал он. — Этого не должно было
случиться!
— Но это случилось! — воскликнула Вернита. — В первый же миг,
как только я тебя увидела, мне подумалось, что ты совсем не похож на других.
А потом... ты был так добр ко мне... добр именно в ту минуту, когда мне было
так трудно и так одиноко...
— Быть может, мы предназначены друг другу судьбой, — ответил
граф, — и где-нибудь в нашей карме записано, что мы должны встретиться
и узнать друг друга с первого взгляда. Но только не сегодня, не сейчас!
— Но почему? — спросила Вернита. — Я не понимаю!
— Я не могу тебе объяснить, — ответил граф. — Дорогая, не
заставляй меня говорить больше, чем я могу сказать. Все, что я знаю, —
мне нельзя было смотреть на тебя, нельзя было говорить с тобой! Но тогда я
не мог предугадать... А теперь я должен уехать, и мы оба — забыть друг о
друге.
— Как я могу забыть тебя? — воскликнула Вернита.
При одной мысли о разлуке она испытала ужас и крепче прижалась к нему, вцепившись в лацкан сюртука.
— Не покидай меня! Пожалуйста, не покидай меня! — умоляла
она. — Меня покинули родители, почему теперь я должна терять тебя? Это
несправедливо... Пусть даже ты говоришь, что мы должны расстаться, я знаю,
что нас соединил сам Бог на небесах!
Всхлипнув, она продолжала:
— Я была так одинока... так несчастна... но теперь у меня появилась
надежда! Ты как будто вывел меня из ада и тьмы и вознёс на небеса. Я люблю
тебя! Люблю всем сердцем, и ничто никогда не изменит моей любви!
— Любимая моя, бесценная! — прошептал граф. — Я не стою твоей
любви! Я никак не ожидал встретить такое светлое чувство, и где же — в
Париже!
— Но это случилось с нами, — настаивала Вернита, — и, хорошо
это или плохо, мы уже ничего не можем сделать.
Граф снова сжал её в объятиях и покрыл поцелуями чистый девичий лоб с такой
нежностью, что на глаза Верниты навернулись слезы.
— Пожалуйста, не уходи! — просила она. — Если ты уйдёшь, мне
останется только желать смерти! Зачем мне жить, если тебя нет рядом?
— Не говори так! — резко сказал граф.
— Но это правда! — настаивала Вернита. — Раньше мне казалось,
что любовь — это что-то тихое, мягкое, романтическое, вроде лунного света
или аромата роз. Но моя любовь к тебе совсем иная. Она так сильна, что я не
могу подобрать слов... Это боль, разрывающая меня изнутри, и в то же время
неописуемое наслаждение.
— А как ты думаешь, что чувствую я?
И он снова прильнул к её губам. Весь мир растаял; Вернита не могла думать,
не могла чувствовать, она знала только одно: что бы ни случилось, она уже
никогда не будет прежней.
Кучер остановил лошадей у дома Верниты, и влюблённые с сожалением вернулись
в привычный повседневный мир. Девушка мягко высвободилась из объятий графа.
— Уходи, любовь моя, — прошептал Аксель, — уходи, а то я
больше не выдержу!
— А завтра... мы увидимся? — спросила Вернита, и в её голосе граф
услышал страх.
— Увидимся, — ответил Аксель. — Я заеду за тобой утром и
отвезу в особняк Шаро.
— И ты не уедешь из Парижа, не попрощавшись со мной?
— Клянусь тебе, этого я не сделаю. Ты узнаешь, как только я соберусь
уехать — хотя этого я не должен был бы сообщать никому на свете!
— Пожалуйста... останься!
Граф хотел что-то ответить, но тут лакей распахнул дверцу.
Медленно, чувствуя, что навсегда теряет что-то драгоценное и невосполнимое,
Вернита вышла из экипажа.
Граф последовал за ней и отворил входную дверь. Она была не заперта — как
всегда, когда кто-то из жильцов дома отсутствовал.
Верните казалось, что с той минуты, как она покинула грязную прихожую с
неистребимым запахом кухни, прошла целая вечность.
Она остановилась в дверях и протянула руку.
Граф сжал её обеими руками, но не поцеловал, как несколько часов назад.
Вместо этого он взглянул Верните в глаза и произнёс тихим голосом,
прозвучавшим как беззвучный вопль отчаяния:
— Прощай, любовь моя — единственная моя любовь!
Вернита повернулась и, не оборачиваясь, побрела по лестнице на свой чердак.
Она не хотела видеть, как он уходит.
Наполеон брился.
Большинство мужчин поручают эту операцию парикмахеру или лакею, но император
предпочитал бриться сам.
Телохранитель-мамелюк по имени Рустам держал перед Наполеоном зеркало, пока
государь намыливал щеки мылом с травяным запахом. Затем он взял бритву,
лежавшую в тазике с горячей водой, и начал сбривать щетину осторожными
движениями верху вниз.
Свои бритвы с перламутровой рукояткой император покупал в Англии, ибо
бирмингемская сталь намного превосходила французскую.
Во время перемирия он купил десяток новых бритв и теперь с удовольствием
думал о том, как гладко они бреют.
Перед бритьём император провёл час в ванне — в своё время мадам Бонапарт не
пожалела сил, приучая детей к чистоте.
Находясь в ванне, император вымыл руки с миндальным маслом и тщательно
протёр мыльной губой лицо, шею и уши.
Потом Наполеон тщательно почистил зубы. Зубы у его были великолепные —
ровные и белоснежные от природы, и его личный зубной врач, можно сказать,
получал свои шесть тысяч франков в год ни за что.
Как только император закончил бритьё, лакей побрызгал ему на голову
одеколоном. Наполеон принялся растирать себе грудь и руки мочалкой, в то
время как второй лакей делал то же с его спиной и плечами.
— Твоя сестра, как обычно, удивляет Париж безрассудством, —
послышался мелодичный голос с другого конца комнаты.
Наполеон повернулся туда, где сидела его жена Жозефина.
Как она хороша!
— невольно подумалось ему.
Наполеон все ещё любил жену. Для него она оставалась все той же миниатюрной
молодой вдовой, в которую он был так безумно влюблён в юности и которая едва
не разбила ему сердце своими бесчисленными изменами.
Каштановые волосы Жозефины уже подёрнулись сединой, но белоснежная кожа и
звонкий мелодичный голос с лёгким креольским акцентом остались теми же, что
много лет назад.
Если что и портило внешность Жозефины — так это зубы; поэтому она научилась
смеяться, не раскрывая рта, так, что смех рождался где-то глубоко в груди.
— Ты о Полине? — резко спросил Наполеон.
— Разумеется! О ком же ещё?
С помощью лакея Наполеон натянул тонкую льняную рубашку и заговорил:
— Что неё натворила Полина на этот раз?
Он знал, что его жена и сестра ненавидят друг друга, и тщательно проверял
все сплетни, исходящие от Жозефины.
Впрочем, неудивительно, что Жозефина терпеть не могла не только Полину, но и
все остальное семейство Бонапартов.
Все они были против брака Наполеона и потратили немало времени и сил,
пытаясь вбить клин между мужем и женой.
Жозефина знала: все они надеются, что Наполеон разведётся с ней, едва она
родит наследника.
Однако много лет назад, когда Наполеон был в Египте, с Жозефиной произошло
несчастье.
Балкон, на котором она стояла, внезапно рухнул, и Жозефина упала с высоты
пятнадцати футов. Врачи заявили, что из-за внутренних повреждений она не
сможет больше иметь детей.
Теперь, когда Наполеон стал императором, угроза развода висела над
Жозефиной, словно дамоклов меч.
Императрица не только боялась позора: она чувствовала, что с каждым днём все
больше любит своего мужа, любит гораздо сильнее, чем в первые дни после
свадьбы.
Может быть, в этом есть справедливость, грустно думала Жозефина. Она
заслужила теперешние страдания, когда в объятиях любовников смеялась над его
страстными письмами.
Порой Жозефина перечитывала эти письма, присланные ей в первые месяцы после
свадьбы.
Почему ты не пишешь? Всего одно письмо за четыре дня — а, если бы ты любила
меня, писала бы дважды в день! С каждым днём я люблю тебя все сильнее!
Расстояние лечит лёгкие увлечения, но истинную любовь только разжигает
.
Как я могла быть такой дурой?
— спрашивала себя Жозефина и брала следующее
письмо.
Мои слезы капают на твой портрет. Тебя здесь нет — он всегда со мной
.
Сейчас Жозефина громко заговорила:
— У Полины появился новый любовник. Он днюет и ночует в её доме. О
неприличном поведении Полины говорит весь Париж.
— Кто он? — отрывисто спросил Наполеон.
Тем временем лакей подал ему любимый сюртук — простой, без всяких украшений,
с красным воротничком и манжетами.
Другой лакей подал императору сбрызнутый одеколоном носовой платок, который
император положил в правый карман, и табакерку — в левый.
— Некий граф Аксель де Сторвик, швед, — ответила Жозефина. —
Он, кажется, намерен продать тебе какое-то новое ружьё — будто бы лучше
всех, которые сейчас у тебя на вооружении.
— А, я о нем слышал, — коротко заметил Наполеон.
— Так купи у него это ружьё и скажи, чтобы он оставил твою сестру в
покое! — резонно заметила Жозефина. — Пусть Полина наконец
угомонится и живёт со своим мужем, а не бегает за каким-то иностранцем и не
порочит ещё больше своё доброе имя.
— Я скажу Фуше, чтобы разузнал об этом человеке, — хмуро бросил
Наполеон и направился к двери.
Он вышел — и Жозефина знала, что теперь не увидит его до ужина.
Наполеон ел два раза в день: в одиннадцать часов он завтракал в одиночестве
у себя в кабинете, в половине восьмого ужинал с немногочисленными друзьями.
Он ел быстро и предпочитал простую пищу. Из вин пил только недорогое
бургундское, разбавленное водой.
Жозефина вздохнула. Ей было грустно, и немного утешало лишь то, что ей наконец-
то удалось отомстить ненавистной золовке.
А вот Полина не сомневалась, что её красота легко затмит красоту увя
...Закладка в соц.сетях
