Жанр: Любовные романы
Бегство от страсти
...с неуместными и ненужными.
Поскольку он больше не шевельнулся и не сказал ни слова, она тихо вышла, беззвучно
прикрыв за собой дверь.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
На следующий день Флер испытывала крайнее смущение при мысли о встрече с сэром
Норманом.
Часами она мучительно думала, что ему скажет, как сможет снова поднять вопрос об их
браке и дать ему раз и навсегда понять, что это невозможно.
Однако события разворачивались так стремительно, что у них не было возможности
увидеться наедине. Сначала все внимание Нормана заняли двое неожиданно прибывших
чиновников из министерства авиационной промышленности. Потом Синтии стало хуже, то и
дело приезжали врачи, в любое время суток приходилось принимать специалистов из Лондона;
в накрахмаленных халатах и шапочках, как растревоженные голубки, порхали по дому сестры.
Флер с ног сбилась, тем более что миссис Митчэм, чувствуя себя вне общей суеты,
пыталась все время настоять на праве единоличного владения своей компаньонкой.
Как-то раз Флер заметила на столе в вестибюле местную газету. На свадебной фотографии
она увидела Джека.
Она замерла на мгновение, каждым мускулом тела ожидая знакомой боли, но затем
постепенно расслабилась, убедившись, что каким-то непонятным образом этот человек утратил
способность причинять ей огорчение. Он остался в прошлом.
Она уже не могла вспомнить теперь, как давно это было, когда она плакала, тоскуя о нем;
сколько недель, а может, и месяцев прошло с тех пор, как она засыпала, шепча его имя,
протягивая в пустоту руки.
Она спокойно смотрела, как он, улыбаясь, стоит в церковных дверях под руку с Нэнси.
Подпись под фотографией гласила: "Великое событие местного значения", а в тени
дверной арки, сразу за новобрачными, Флер могла различить поджатые губы и тонкие резкие
черты миссис Рейнольдс.
Неожиданно ее охватила радость, что она избежала этой самодовольной
респектабельности, неизбежной посредственности их жизни.
А что же Джек? Каковы ее чувства к Джеку? - спрашивала она себя, прекрасно понимая,
что, потеряв Джека, она сохранила свободу.
"Я свободна!" - воскликнула она вечером, уже в постели. И почему только люди вечно
ищут любви, веря, что она приносит больше счастья, чем
независимость?
Флер тут же подумала о сэре Нормане и вздохнула.
"Но он не любит меня, - подумала она, - так, как я любила Люсьена и Джека. Его
любовь другая".
Но так ли это? Разве любовь всегда одинакова - минуты ни с чем не сравнимого восторга
и минуты полного беспредельного отчаяния?
Ее тревожили мысли о сэре Нормане. Если он так любит ее, не принесет ли она ему
несчастье и новые страдания после всего, что он уже пережил.
Ему не везло с женщинами - сначала мать, потом Синтия, а теперь она сама.
Бедный сэр Норман! Флер пожалела его, но это чувство показалось ей смешным. Кто,
находясь в здравом уме, может пожалеть сэра Нормана Митчэма, миллионера, промышленного
магната и одного из самых важных лиц, занятых в обороне страны?!
Не в силах заснуть, Флер ворочалась с боку на бок. Возможно ли помочь ему, сделать его
счастливым, не жертвуя собой?
Все еще думая о Нормане, Флер забылась тяжелым сном. Она проснулась от резкого стука
в дверь.
- Мисс Гартон, можно к вам?
В двери показалась ночная сестра Синтии.
- Да, конечно. - Флер села в постели и включила свет. - В чем дело? Что-нибудь
случилось?
- Простите, что разбудила вас, меня заставила леди Синтия. Она хочет вас видеть.
- Сейчас? - воскликнула Флер.
Она взглянула на свой маленький дорожный будильник. Было двадцать минут третьего.
- Я пыталась ее разубедить, - извиняющимся тоном объяснила сестра, - но она так
настаивала, что мне пришлось согласиться. Она плохо провела день, и важно не разволновать ее
сейчас.
- Иду, - сказала Флер, вставая. - Вы не знаете, чего она хочет?
Она не говорит. Сказала только, что хочет видеть вас, и настояла, чтобы я дала ей
"бодрящие" капли. Давать их можно только в крайних случаях, но что поделаешь, когда
человеку так плохо, по-моему, не имеет значения, что он делает. При таких обстоятельствах
мое правило: делай, что хочешь, пока можешь. Так я скажу ей, что вы придете?
- Да, пожалуйста, я сейчас.
Накинув халат, Флер присела на минуту перед зеркалом. Она кое-как причесалась,
напудрила нос и поспешила к Синтии.
В комнате больной горел камин и разливался изысканный аромат гвоздик и лилий из
оранжереи, стоявших в больших вазах на туалетном столике.
- Входите, Флер, - сказала Синтия. - Вы очень рассердились, что вас разбудили?
- Разумеется, нет. Вы же знаете, что я всегда готова прийти, когда нужна вам.
Внезапно она с болью заметила, как плохо выглядела Синтия. Лицо ее за последние
несколько недель страшно осунулось, глаза казались неестественно громадными и темными.
Голос у Синтии был совсем слабым. Зная, какого усилия ей стоит говорить, Флер
подвинула стул поближе к кровати.
- Мы одни? - спросила Синтия.
Ночная сестра услышала этот вопрос и, кивнув Флер, вышла, осторожно прикрыв за собой
дверь.
- Да, мы совсем одни.
- Тогда слушайте, - начала Синтия. - Я хочу, чтобы вы помогли мне, Флер. Вы
обещаете мне помочь?
- Ну конечно. Если я только могу что-то сделать, я буду счастлива.
- Вы еще не знаете, о чем я собираюсь вас просить, но вы - единственная, кто может
мне помочь, я это знаю.
- Тогда скажите мне, что это.
Синтия помолчала немного и, испытующе глядя на Флер, продолжила:
- Вы знаете, что я умираю. Нет, не возражайте, прошу вас. Мне это слишком хорошо
известно. Я наблюдала за лицами докторов и сестер и знаю, что надежды нет. Они пытались
сделать все возможное, но у них ничего не вышло. Это вопрос нескольких недель, быть может,
дней, и мне все равно; понимаете, я прожила свою жизнь и готова уйти, но прежде, чем я умру,
у меня есть одно желание, одно маленькое желание.
- Какое?
- Увидеть моего сына.
Флер сделала невольное движение, выражающее удивление.
- Вот об этом я и хочу вам рассказать, и вот почему: вы - и только вы - можете помочь
мне.
Ее голос ослабел настолько, что едва доносился. Она указала Флер на пузырек на столике
у кровати.
- Дайте мне три капли с водой.
- Может, лучше спросить сестру?
- Не нужно.
Флер повиновалась. Когда Синтия выпила капли, голос ее вновь окреп. Она откинулась на
подушки и протянула руку.
- Дайте мне вашу руку, Флер. Подвиньтесь поближе. Это долгая история, надеюсь, у
меня хватит сил довести ее до конца.
Флер повиновалась. Худая маленькая рука Синтии, горячая и сухая, с удивительной силой
вцепилась в руку Флер. За этой решимостью чувствовалось колоссальное усилие воли.
- Вам известно, почему я вышла за Нормана, - начала Синтия. - Мы уже говорили об
этом раньше. Но ни вы, ни Норман не знаете, что, выходя за него, я была безумно влюблена в
другого - моего кузена Джеральда, которого я знала с детства.
Я думаю, что всегда любила его, как и он меня. Мы выросли с сознанием, что
принадлежим друг другу целиком и полностью. Но он служил в армии, и у него, конечно, не
было денег - у Эшвинов их никогда не бывало.
Еще до того, как умер мой отец, Джеральда послали в Индию. Мы простились, не
предполагая, что сулит нам предстоящая разлука.
Когда умер отец и Прайори перешло ко мне, я с ужасом узнала о нашем
катастрофическом положении. Джеральда рядом не было, чтобы помочь мне разобраться во
всем. Отец запустил дела, не были уплачены налоги, накопились долги, а нужно было еще
заплатить огромный налог на наследство.
Я была в отчаянии, мне не к кому было обратиться, кроме Энтони, который был мне
всегда как брат и который жил в Прайори, вырос здесь и любил его так же, как я.
Он и обнаружил, что Норман больше всего на свете желает завладеть этим домом.
Я пыталась писать Джеральду, чтобы объяснить, что происходит, но в письмах многого не
скажешь, и я никогда не умела выражать свои чувства на бумаге. Нужно было что-то делать, и
притом без промедления. Вам известно, какой я сделала выбор.
Год спустя после моего замужества вернулся Джеральд. Оглядываясь сейчас назад, я
понимаю, как чудовищно поступила с Норманом, но не знаю, можете ли вы понять: я никогда
не чувствовала себя его женой.
Он казался мне каким-то ненастоящим - муж, с которым у меня не было ничего общего,
кроме дома, в котором мы жили и который теперь принадлежит ему.
И за это я ненавидела его. Теперь это звучит глупо, но я ненавидела его и его деньги, я
презирала его как захватчика, занявшего место, по праву принадлежащее Джеральду.
Мы с Энтони вели себя возмутительно. Теперь мне стыдно вспоминать об этом. Мы
заполняли дом толпой веселых, интересных людей, любивших нас и живших нашей жизнью. У
них не было ничего общего с Норманом. Они смеялись над ним, над его манерами, его
колоссальным богатством, смеялись, потому что в душе завидовали ему.
Я допускала это, потому что тоже завидовала. Я не могла простить ему то место, которое
он занимал в моей жизни. Я терзалась завистью и ревностью, потому что на его месте должен
был находиться Джеральд.
Синтия захлебнулась кашлем. Вбежала сестра. Когда приступ миновал, больная
беспомощно откинулась на подушки, закрыв глаза.
- Вы должны уснуть, - настаивала сестра, но Синтия отмахнулась от нее.
- Я еще не закончила, - сказала она, - я должна продолжать.
Сестра запротестовала было, но Синтия выслала ее из комнаты. Флер снова придвинулась
ближе к постели, Синтия сжала ее руку в своей.
- Вы, конечно, догадываетесь, что случилось, - шептала Синтия. - Я никогда не умела
бороться с искушениями, а к тому же у меня не было чувства долга по отношению к Норману.
Как я могла принадлежать ему - этому чужому человеку, который являлся частью моей жизни
только потому, что купил меня и Прайори.
Каждую неделю я проводила несколько дней с Джеральдом. Ночью я тайком уходила из
дома и отправлялась в маленький коттедж, который Джеральд снял в десяти милях отсюда. Он
не бывал здесь, он не способен был причинить зло человеку под его собственной крышей, хотя
я никогда не считала, что Прайори принадлежит Норману - это был мой дом, мой и моей
семьи.
Через некоторое время Норман стал нас подозревать. Да и неудивительно - семейной
жизни у нас не было. Дом всегда был полон народу, нам редко случалось видеться наедине.
Однажды ночью он вошел ко мне в комнату. Я сказала ему, что устала и хочу спаи]. В
этот день мы закончили танцевать далеко за полночь, а накануне я провела ночь с Джеральдом
и вернулась домой на рассвете. Впервые за время нашего супружества Норман попытался
настоять на своих правах.
"Мне нужна моя жена, - сказал он. - Мать моих детей".
Я засмеялась. О, это было жестоко, я знаю, но я любила Джеральда, любила его безумно,
до потери сознания; мысль о том, что Норман может вытеснить эту страсть из моего сердца,
казалась мне просто смешной.
Я взяла маленькую куколку - игрушку из елочной хлопушки, которую держала на
камине.
"Вот единственное дитя, какое у нас может быть", - ответила я. Он взял куклу и, не
сказав ни слова, вышел.
После его ухода у меня была истерика. Внутренне мне было ужасно стыдно, внешне я
держалась вызывающе. Несколько недель спустя я узнала, что у меня будет ребенок от
Джеральда.
Я очень тщательно все обдумала. Мне казалось, что за одну ночь я как-то повзрослела. Я
отчетливо увидела, что я натворила, какие совершила ошибки. И все же у меня оставалась
надежда, пусть очень зыбкая, но все-таки надежда. В своем эгоизме я воображала, что Норман
может принять моего ребенка.
- Не догадываясь, чей он? - спросила Флер.
- Нет, зная, конечно. Мы не спали вместе со времени возвращения Джеральда из Индии.
Мне пришлось бы сказать ему всю правду, но я думала, что он великодушно позволит мне
воспитать моего ребенка здесь. Для него это был бы желанный наследник, а для меня -
глубочайшее удовлетворение в том, что мой ребенок будет из семьи Эшвинов.
Семья останется в доме, который ей всегда принадлежал. Я полагаю, что для вас это
звучит дико, но, думая об этом тогда, я считала все в высшей степени разумным. Я обсудила
все с Джеральдом и Энтони.
Они сомневались, но я убедила их. Я верила, что сумею договориться с Норманом - я
была в этом уверена. В конце концов, он давно любил меня, почти с тех самых пор, как
мальчиком чистил в Прайори обувь.
"Предоставьте это мне, - заявила я. - Норман согласится на любое мое предложение".
До тех пор мне никогда в жизни ни в чем не было отказа.
Я все сказала Норману. В доме, как всегда, было полно гостей. Я пришла к нему, когда все
уже легли. При виде меня он удивился, но вел себя безукоризненно вежливо, как будто я была
посетительницей, явившейся к нему по делу.
Я откровенно рассказала ему о своем положении и предложила согласиться признать
ребенка, который в любом случае по закону считался его ребенком. Сначала он ничего не
ответил. Я добавила, что была бы благодарна и что это много значило бы для меня в будущем.
Когда я все высказала и замолчала, я впервые испугалась... испугалась Нормана... того,
что он может сказать и сделать.
Он молча смотрел на меня, и впервые с того дня, как я стала его женой, я увидела в нем
личность, с которой надо считаться, а не просто мальчика для услуг и не молодого человека из
простых, кому я покровительствовала, вызывая у него краску на лице своей любезностью.
Передо мной был не тот человек, что, заикаясь, сделал мне предложение, которое я
решила принять, даже не дослушав; не тихий ненавязчивый супруг, которого никто в доме не
замечал и о ком я совершенно забыла, захваченная счастьем своей любви к Джеральду.
Это был холодный, жестокий и решительный человек, которого я не могла ни поколебать,
ни изменить.
Он достал из ящика стола ту идиотскую куклу, что я дала ему. Он напомнил мне мои
слова, повторив их с горечью и ожесточением. Я поняла тогда, что мне никогда не искупить
мою вину перед ним и, что бы я ни сказала и ни сделала, ничто не сотрет из его памяти
прошлого.
Холодно и бесстрастно он ответил, что, когда у меня родится ребенок, он публично и
официально заявит, что не является его отцом, что он не оставит ему ни пенни и никогда не
допустит, чтобы он унаследовал Прайори.
Я плакала, умоляла, настаивала - бесполезно. Норман отомстил мне за то, что я
заставила его выстрадать.
Оставалось одно - уехать. Я уехала в Кению. Я договорилась с теткой, женой брата
моего отца; они с мужем обещали забрать ребенка, как только он родится.
Моя тетя была привлекательной женщиной, мягкой и обаятельной, всего на десять лет
старше меня. Для нее и ее мужа было большим разочарованием и огорчением, что они не могли
иметь детей.
Мой сын родился у них в доме. Об этом знали лишь несколько близких друзей, так что не
было никаких слухов, никаких разговоров. Мои родственники усыновили мальчика и дали ему
свою фамилию - ту же, что и его собственная, - Джеральд Эшвин.
Оправившись, я вернулась в Англию, чтобы увидеться с Норманом. Я умоляла его дать
мне развод. Джеральд и я решили, что на нашем ребенке не должно быть ни единого пятна, и
нам казалось, что если мы поженимся, то сможем взять его к себе и со временем обстоятельства
его рождения забудутся.
Норман мне отказал. Я поняла, что все потеряно. Джеральд не хотел уходить из полка, и
нам было трудно видеться, не говоря о том, чтобы бывать вместе подолгу. Мы проводили
вместе неделю, когда он получал отпуск, а затем следовали долгие месяцы одиночества.
У меня были деньги, которые Норман дал мне в обмен за Прайори. Именно тогда я
поняла, что деньги ничто, на них не купить того, что нужно больше всего в жизни.
Наконец Норман смягчился. Это произошло после того, как я побывала у ловкого и
беспринципного юриста, обещавшего мне начать процесс и доказать, что, продав Прайори, я
нарушила порядок наследования, обойдя наследников мужского пола и тем самым лишив их
законных прав.
Думаю, мы бы в любом случае проиграли, но Норман предпочел дать мне развод, чем
подвергать сомнению свои права на Прайори. Это было единственное, чем он дорожил, и ему
доставляло большое удовлетворение являться владельцем дома, где он некогда служил
чистильщиком обуви.
Он дал мне развод, и на следующий день после того, как постановление о разводе должно
было вступить в силу, мы с Джеральдом собирались пожениться. Были уже сделаны все
приготовления, но вы знаете, что произошло - он погиб.
Мне кажется, я умерла тогда вместе с ним. С тех пор жизнь потеряла для меня всякую
цену. Мне так надоела эта болезнь, которая все никак не поможет мне уйти.
Смерть не страшит меня - ведь если впереди вечность, меня там ждет Джеральд. Мы
никогда не расставались так надолго.
Но прежде чем уйти к нему, я хочу видеть его сына. Джерри не знает, что. я его мать. Мы
никогда не говорили ему, и теперь нет никаких оснований открывать ему правду.
Но если бы вы могли убедить Нормана позволить ему сюда приехать... чтобы я могла
увидеть его в последний раз... погладить его кудрявую головку... поцеловать его еще раз...
Ведь вы можете уговорить Нормана... Ведь можете?
Голос ее прервался. Флер чувствовала, что у нее самой по лицу текут слезы.
- Я... я постараюсь, - прошептала она.
Ну и заварила же я кашу! - попыталась улыбнуться Синтия. - Но теперь это уже не
имеет значения. Джеральд позаботится обо мне, но я хочу сказать ему, что с нашим сыном все в
порядке. Пошлите, пожалуйста, за Джерри, прошу вас, Флер!
Выглядывая из-за опущенной шторы, Флер наблюдала за похоронной процессией, черной
змеей извивавшейся по аллее, ведущей к церкви.
Гроб был покрыт цветами, и многие несли венки, но все равно впечатление было тяжелое
и мрачное.
Процессия свернула с аллеи на дорогу, ведущую через поле. Гроб несли мужчины из
прислуги, впереди шел Бархем. Его морщинистое лицо совсем съежилось от горя.
Сразу же за гробом шли сэр Норман и Энтони. До последнего момента Флер не была
уверена, будет ли Норман присутствовать на похоронах; он оказался в очень затруднительном
положении.
Никто не знал, как следует вести себя при таких странных обстоятельствах, но Энтони
считал само собой разумеющимся, что Норман должен быть там, и, к удивлению Флер, Норман
с готовностью согласился исполнить все, что от него ожидали.
За Норманом шли полковник Эшвин с женой и Джерри. Флер отчетливо видела мальчика.
Он шел, выпрямившись и высоко держа голову.
С первого момента его появления в доме мальчик понравился Флер. Она никогда еще не
испытывала такой симпатии к кому-либо, кто имел к ней так мало отношения.
Можно было только мечтать, думала она, о таком сыне, красивом, с прекрасными
манерами, живом, но не чересчур бойком, разговорчивом, но ненавязчивом.
Было сразу же видно, что полковник и миссис Эшвин обожают его, а он их. Флер иногда
приходило в голову, что Синтия не могла не испытывать зависти и ревности, видя, как
привязаны друг к другу ее сын и его приемные родители.
Впервые увидев Джерри, Флер поняла, почему так страстно желала его видеть Синтия,
почему она не могла расстаться с жизнью, не взглянув последний раз на своего сына, каждым
движением, каждым жестом напоминавшего ей любимого человека, которого она потеряла.
Казалось, что это последнее свидание принесло ей утешение, последнюю земную радость,
потому что два дня спустя после приезда Джерри Синтия умерла.
Она скончалась мирно, и было невозможно оплакивать ее: она так мало дорожила
жизнью, так много ожидало ее в мире ином.
Синтия умерла во сне, и на губах у нее застыла удовлетворенная улыбка.
Получилось так, что Джерри облегчил для всех неловкое положение, отвлек от тяжелых
мыслей, умерил скорбь. Даже самый напряженный момент его появления в Прайори, когда он
должен был встретиться с сэром Норманом, прошел благополучно.
Флер трепетала при мысли об этой встрече, но ее опасения оказались напрасными.
Полковник и миссис Эшвин прибыли, когда Норман был еще на заводе. Когда он вернулся,
раньше обыкновенного, Флер и Джерри были в вестибюле одни.
Они только что пришли из сада, и Джерри оживленно болтал о пони, которых они видели
в конюшне. Когда вошел сэр Норман, на ходу снимая перчатки, он замолчал.
На мгновение Флер растерялась. Она почувствовала реакцию сэра Нормана,
вспыхнувшую в нем неприязнь. Затем она услышала собственный голос, испуганный и слегка
задыхающийся:
- Сэр Норман, это Джерри. Джерри протянул руку:
- Здравствуйте, сэр.
На долю секунды Флер показалось, что Норман не обратит на него внимания. Но Норман
пожал протянутую руку, пробормотал что-то неразборчивое и прошел в библиотеку.
- Кто это? - шепотом спросил Джерри.
- Сэр Норман Митчэм. Это его дом, ты же знаешь.
- Я так и думал, - сказал Джерри. Поспешно догнав Нормана, он спросил: - Скажите,
сэр, пока я здесь, не могли бы вы взять меня на завод?
Норман резко остановился, нахмурился, и Флер заметила, как он сжал кулаки.
- А зачем? - Вопрос прозвучал отрывисто и неестественно громко.
- Я люблю машины. Папа говорил мне, что вы производите "Митчэмы". У нас как раз
такая машина, и иногда Дженкинс, наш шофер, позволяет мне подержать руль. Я видел, как он
чинит машину. Я хочу все знать о моторах и, когда вырасту, стану механиком.
- Вот как? - сказал Норман.
Невозможно было не отреагировать на оживление мальчика, и сразу было заметно, что он.
преклоняется перед Норманом.
Внезапно у Флер защипало глаза - такой душевной муки был исполнен этот момент,
столько он вызвал сожаления.
Да, Джерри исполнит свое желание, думала она, наблюдая за пересекавшей поле
процессией. Норман обещал ему; и более суровый человек, чем он, не устоял бы перед Джерри.
У него была страсть к моторам. Все, что двигалось, завораживало мальчика, особенно
машины и самолеты.
То, что Норман являлся изобретателем и создателем машин, придавало ему в глазах
Джерри почти божественное могущество.
- Когда придет сэр Норман? - спрашивал он десятки раз с утра до вечера. - Мне надо у
него кое-что спросить.
Услышав шум машины у подъезда, он летел вниз приветствовать Нормана и забрасывал
его бесконечными вопросами, на которые никто другой, по его убеждению, не мог дать
правильного ответа.
"Если бы он был сыном Нормана", - вновь и вновь думала Флер и догадывалась, что в
глубине души Норман думал о том же.
Прожив с ними неделю под одной крышей, Флер странно было вспоминать, что она
боялась их встречи. Как напрасны оказались ее страхи и опасения!
Но никогда ни перед кем не стояло еще столь трудной задачи, как та, что возложила на
нее Синтия.
Услышав рассказ о злополучной женитьбе Нормана, Флер в ту же ночь лежала без сна до
рассвета, думая о том, как ей заговорить с Норманом о Джерри.
Собрав всю свою решительность и мужество, на следующее утро она подошла к нему.
Когда она вошла, Норман говорил по телефону, и Флер села, ожидая, пока он закончит.
Положив трубку, он улыбнулся ей.
- Вам что-нибудь нужно, Флер?
Они впервые были наедине с того самого вечера, когда, преодолев свою сдержанность, он
сказал ей, как она нужна ему, умолял ее стать его женой. Флер почувствовала, как краска
заливает ее лицо.
- Норман, - сказала она, - я хочу попросить у вас нечто очень важное.
Она в первый раз обратилась к нему так фамильярно; это вышло у нее невольно, и она
сообразила, что сказала, только когда увидела в его глазах довольное выражение.
- Что такое? - спросил Норман. - Не надо смотреть так испуганно, дорогая.
- Я боюсь, - призналась Флер, чувствуя, как стучит сердце.
Он встал и, обойдя письменный стол, подошел к ней.
- Что случилось? - спросил он серьезно, взяв ее за руку.
Флер инстинктивно сжала его пальцы, словно это могло помочь ей, пока она не скажет
ему все.
Она говорила, глядя в сторону, устремив глаза на кожаный бювар, стоявший на
письменном столе, с вычурной отделкой и гербом Эшвинов.
Он сделал движение, словно пытаясь высвободить свою руку.
- Прошу вас, Норман... пожалуйста!
Флер чувствовала, что заклинает его своей жизнью. Она взглянула ему в лицо и увидела в
нем то, чего так боялась, - он выглядел бледным и осунувшимся, все в нем говорило, что ей
следует ожидать отказа.
- Вы не понимаете, чего вы просите, - сказал наконец Норман глухим голосом.
Я понимаю... все понимаю... но разве вы не понимаете, что для вас это теперь не имеет
значения? Синтия - это ваше прошлое. Теперь вы можете проявить великодушие, потому что
она бессильна причинить вам боль, если вы не позволите ей.
- Что вы хотите сказать?
- Что власть Синтии над вами держится только на воспоминаниях о ваших прежних
обидах. Вы любили ее когда-то. Любите ли вы ее теперь? Я так не думаю, значит, она не может
больше причинить вам боль. Что бы она ни сделала, вам больше не может быть больно, если вы
только не станете воскрешать в памяти прошлое. Джерри - ее сын, вы достаточно заставили ее
страдать из-за него. Я думаю, что она уже достаточно наказана.
- Я рад, что вы так" думаете, - ответил он с горечью.
Флер отпустила его руку и встала.
- Даже если это не так, - сказала она спокойно, - вам не подобает разыгрывать из себя
господа бога. Это ее сын, он тоже Эшвин; это их дом, Норман, вы не можете отказать ей в
последней просьбе.
Последовала зловещая пауза, а затем внезапно, так, что Флер не успела больше ничего
сказать, Норман устало произнес:
- Хорошо, значит, я не могу отказать.
- Вы имеете в виду?..
- То, что я сказал. Приготовьте все необходимое.
Он отвернулся, и Флер почувствовала, что разговор окончен. Ей дали понять, что в ней
больше не нуждаются. В этот момент она вдруг со всей остротой осознала: "Я потеряла его!"
Вечером этого долгого дня, оставшись наконец одна, Флер поняла, что инстинкт ее не
обманул. Норман покончил с ней. Эта мысль расстроила и огорчила ее.
Сразу же после похорон большинство гостей разъедутся. Уже были заказаны машины,
чтобы отвезти их на станцию, а на следующий день отправятся домой супруги Эшвин и
Джерри.
В доме все пойдет по-прежнему. Но возможно ли это, думала Флер, после всего, что они
пережили, после всего, что она узнала и перечувствовала?
Внезапно Флер поняла, что не может здес
...Закладка в соц.сетях
