Жанр: Любовные романы
Услышь голос сердца
...х своим телом его постель,
старались потом, чтобы их не увидели в его обществе. Однако вот она,
Эванджелина, стоит, крепко держа его за руку, и с
улыбкой смотрит в его хмурое лицо. И он уже знал, что кожа у нее пахнет
лавандой, а волосы шелковистые на ощупь.
Проклятие! Он не должен был знать такие подробности. Не должен, но хотел.
- Мистер Робертс, - окликнула его Эви, - можно попросить вас об одном
одолжении: не могли бы вы называть
меня по имени, когда мы одни?
"Когда мы одни". Эти слова имели глубокий смысл. Эллиот кивнул. Потом,
сообразив, что требуется ответить как-то
по-другому, быстро прикоснулся губами к ее лбу.
- Конечно, Эванджелина, - решительно ответил он, - а вы меня зовите просто
Эллиот.
Эллиот уже давно перестал удивляться методам обучения, которые
использовались в классной комнате Чатем-Лоджа.
Уроки там представляли собой причудливую смесь откровенных бесед, непринужденных
обсуждений, прогулок по
окрестностям и оживленных споров. На стенах и дверях классной комнаты висели
карты всех государств, причем некоторые
из них были даже неизвестны Эллиоту. На полках, обрамляющих стены, стояли
толстые, роскошно переплетенные книги с
такими названиями, как "Анализ прикладной тригонометрии", "Иллюстрированный
сравнительный анализ этрусской
римской архитектуры", "Подробное исследование византийской культуры и
литературы". И это были только те книги,
названия которых он смог прочитать. Тома книг на иностранных языках были еще
более устрашающего объема, но и они,
судя по их виду, неоднократно читались. Этот дом был поистине жилищем
интеллектуалов! Эллиот, которому отец не
позволил получить университетское образование, опасаясь "тлетворного влияния"
просвещения, был поражен и
заинтригован.
Вместе с мальчиками мистер Стокли обучал и двух девочек математике,
греческому языку, латыни и естественным
наукам. Когда Эллиот удивился столь нетрадиционной программе обучения для
девочек, Эванджелина сказала в ответ, что
образованная женщина может изобразить из себя невежественную глупышку, если того
потребуют обстоятельства, тогда как
женщина невежественная так и останется всего лишь невеждой, и Эллиот был
вынужден признать, что она права.
Приехав в Чатем-Лодж во второй раз, Эллиот узнал, что миссис Уэйден была
прежде гувернанткой Эванджелины и
приехала во Фландрию, чтобы дать старшей дочери Максвелла Стоуна подобающее
английской девушке воспитание. По
настоянию матери Эванджелины программа образования была существенно расширена за
счет изучения искусства,
архитектуры и иностранных языков. Однако гувернанткой веселая и жизнерадостная
Уинни пробыла недолго, выйдя замуж за
делового партнера Стоуна Ганса Уэйдена. Но и после этого она осталась другом
семьи и компаньонкой Эванджелины.
Эллиота уже не удивило, что высокообразованный мистер Стокли приходится
дальним обедневшим родственником
Уинни. Этим родством, видимо, и объяснялось то, что Стокли считался как бы
членом семьи, хотя жизнерадостный клан
Стоунов - Уэйденов гостеприимно распахивал свои объятия даже незнакомцам с
улицы. Разве не таким путем он сам попал
в этот дом?
По традиции в пятницу перед ужином мистер Стокли открывал дверь,
соединяющую классную комнату с помещением
студии, где у каждого ученика была картина или этюд, над которыми они работали
под руководством Эванджелины. Эллиот,
которому предложили понаблюдать за работой, предпочел сыграть партию в шахматы с
мистером Стокли.
В ожидании Эванджелины Эллиот не спускал глаз с двери, ведущей в классную
комнату. Когда наконец оттуда
выскочил Тео и, стрелой промчавшись по коридору, выбежал в сад, Эллиот,
извинившись, прервал игру. Войдя в студию, он
увидел девочек, горячо обсуждавших какую-то деталь в картине Николетты.
Фредерика, наклонившись вперед, нечаянно
задела рукавом банку с темно-синей краской. Краска выплеснулась на стол и на
пол, образовав лужу.
Фредерика была готова расплакаться, но Эванджелина, опустившись на колени,
начала успокаивать девочку:
- Это пустяки, Фредерика. Ничего страшного не случилось. Все равно краска
была слишком мрачного оттенка и я
собиралась ее выбросить.
Эванджелина так и не заметила стоявшего в дверях Эллиота. Успокоив
Фредерику, она попросила Николеггу помочь
малышке переодеться к ужину. А сама отправилась за Полли и Тесс, чтобы те навели
порядок после этого маленького
происшествия.
Студия опустела, и Эллиот вернулся в классную комнату ждать возвращения
Эви. Он надеялся уговорить ее
прогуляться в саду перед ужином. Хотя она не казалась смущенной тем, что
произошло между ними, Эллиоту хотелось
убедиться, что так оно и есть. А вдруг у нее появились сожаления или возникло
чувство вины? Или, может быть, благодаря
этому поцелую в ней разгорелось желание?
В любом случае он должен был как-то успокоить ее. Разброс возможных
вариантов был очень широк. Он мог,
например, пообещать никогда больше не прикасаться к ней, но мог и затащить в
кусты рододендронов и тут же заняться с ней
любовью. Эллиот понимал, что готов сделать что угодно, лишь бы как можно дольше
оставаться частью жизни Эванджелины
Стоун.
Его мысли прервал звон металла о каменные плиты. Подойдя к приоткрытой
двери, Эллиот увидел Тесс, одну из
служанок, которая принесла ведро с мыльной водой. Достав из кармана тряпку, она
принялась смывать пролитую краску с
поверхности стола. Тем временем Полли, самая сварливая из служанок, как успел
заметить Эллиот, опустилась на колени и
начала соскребать краску с пола.
- Проклятый чертенок! - злобно шипела она под столом, остервенело шаркая
щеткой по каменным плитам. - Да
при этом еще мерзкая иностранка! Нельзя заставлять честную английскую служанку
убирать за...
- Замолчи, Полли! - прервала ее Тесс. - Не лезь на рожон! Девочка сделала
это нечаянно. Она еще маленькая.
- Ну как же, как же! - не унималась взбешенная Полли. - Побочный ребенок
какого-то дворянина! Осиротевший в
войну проклятый португальский ублюдок!
Ослепленный гневом Эллиот резко шагнул в комнату.
- Полли? - окликнул он служанку и с холодным удовлетворением увидел, как
она так и подскочила от испуга. -
Скажите, Полли, с каких это пор вы считаете себя вправе судить о происхождении
мисс д'Авийе?
- Я... я... - промямлила служанка, неуклюже поднимаясь с колен. Тесс тем
временем, схватив ведро, выскочила из
комнаты.
Эллиот, стряхнув воображаемую соринку со своего рукава, холодно уставился
на нее.
- Вы уволены, Полли.
- Как так? - ушам своим не веря переспросила служанка.
- Уволены. Собирайте свои вещи, и чтобы через полчаса в этом доме духу
вашего не было!
- А что вы мне сделаете, если я не подчинюсь? - с воинственным блеском в
прищуренных глазах спросила Полли,
уперев в бока руки.
- Я сделаю все возможное, чтобы вы никогда и нигде не получили работу.
- Вы не имеете права увольнять слуг! - не сдавалась толстуха. - Здесь вы
всего-навсего...
- Гость? - подсказал ей Эллиот.
- Да. И нечего вам увольнять служанок ни здесь, ни в каком-нибудь другом
доме, - сказала она, презрительно окинув
взглядом его простую одежду.
- Посмотрим! - заявил Эллиот таким тоном, от которого обычно дрожали в
страхе провинившиеся слуги.
Полли тоже не избежала подобной участи и, взглянув на внушительную фигуру
Эллиота, стремглав бросилась вон из
комнаты.
Услышав, как за ней захлопнулась дверь черного хода, Эллиот постепенно
остыл, сам не понимая, почему рассвирепел,
и поднялся в башенную комнату, чтобы переодеться к ужину. Не успел он застегнуть
сорочку и повязать галстук, как в дверь
громко постучали. Подумав, что это, должно быть, Гас пришел сказать, что его
зовет Эванджелина, он открыл дверь.
Он ошибся. На пороге стояла хозяйка. Сделав глубокий вдох, она без
приглашения вошла в комнату.
- Мистер Робертс, - начала Эви без преамбулы и замолчала, увидев его
незастегнутую сорочку. Она вдруг смутилась
и покраснела. - Ох, извините меня...
- Входите, пожалуйста, и садитесь, - сказал Эллиот, торопливо застегиваясь
и жестом указывая ей на стоявшие возле
узкого окна кресла с высокими спинками.
Эванджелина прошла в комнату и опустилась в одно из них.
- Мистер Роб... Эллиот! Я не могу понять... Объясните мне...
- Почему гость в вашем доме берет на себя смелость уволить одну из
служанок? - закончил за нее фразу Эллиот.
- Да, - согласилась Эванджелина. - Именно так. Но здесь наверняка было
какое-то недопонимание?
- Только не с моей стороны. Просто я услышал, как ваша служанка
оскорбительно высказывается о происхождении
вашей маленькой кузины. Полли возмутилась, что ей приходится убирать за мисс
д'Авийе, и она грубо назвала девочку
ублюдком.
- Как ни печально, но я должна признаться, что это правда.
- Это я давно понял, Эванджелина, - сказал он резче, чем намеревался. - Не
такой уж я глупый.
- Извините, - напряженно сказала Эванджелина, - я совсем не это хотела
сказать.
- Я понимаю. Это я вел себя неправильно. Я забылся. Мне следовало бы сразу
же прийти к вам и рассказать обо всем.
А уж вы решили бы, что делать.
- Вы привыкли брать на себя командование в критической ситуации? - лукаво
спросила она.
- Я бы сказал: привык поступать по-своему, мисс Стоун. Вы слишком любезны.
Тем не менее я понимаю, что вел себя
непростительно. Но я не выдержал, услышав, как о невинном ребенке говорят
гадости. Я решил, что наказание должно быть
немедленным.
- И справедливым?
- Я считаю, что оно было справедливым, мисс Стоун.
- Знаете, я склонна согласиться с вами. Полли уволена. Я доверяю вашему
мнению, Эллиот. Вы здесь почетный гость,
и, я надеюсь, будете по-прежнему часто бывать у нас, так что я не могла отменить
ваше решение, не поставив под угрозу ваш
авторитет.
- Благодарю вас, - просто сказал Эллиот, привыкший самовластно и не всегда
справедливо распоряжаться судьбами
слуг.
- Я давно заметила, что Полли не всегда добра к Фредерике, но у меня не
было никаких конкретных доказательств. А
Фредерика такой тихий ребенок и всегда благодарна за любое проявление доброты.
- Она чудесный ребенок, - тихо согласился Эллиот - Вам не кажется, Эви,
что, учитывая нашу... дружбу, вы
должны мне рассказать кое о чем. Расскажите, например, о происхождении
Фредерики.
Эванджелина печально взглянула на него.
- Здесь нет особой тайны. Фредерика - дочь моего дяди, он был в союзных
вооруженных силах во время войны на
Пиренейском полуострове, и его гарнизон в течение некоторого времени был
расквартирован в Фигуэйре. Там он встретил
мать Фредерики. Она была вдовой атташе при посольстве принца-регента. Они
подружились, а со временем полюбили друг
друга. Дядя был ранен в бою при Бусако и умер через два дня. Несколько месяцев
спустя родилась Фредерика. Роды были
тяжелыми, потому что мать Фредерики была уже немолода. Она вскоре умерла. Они
собирались пожениться, но судьба
распорядилась по-своему. Друзья дяди решили, что лучше всего привезти ее ко мне.
Так она и появилась у нас в Чатеме.
- Очень печальная история, однако со счастливым концом, - заверил ее
Эллиот. - Уверен, что вы об этом
позаботитесь.
Эванджелина улыбнулась.
- Спасибо за вашу уверенность, Эллиот. Хотела бы я ее разделять, но жизнь
в Англии трудна для тех, кто родился в
другой стране, тем более если он при этом имеет несчастье быть
незаконнорожденным.
- Кому, как не мне, шотландцу, знать это, - усмехнулся Эллиот, - так что
вы совершенно правы. - Он взял ее руку
и легонько прикоснулся к ней губами. - Кажется, я обязан извиниться не за один,
а за два случая своего предосудительного
поведения.
Эванджелина внимательно посмотрела на него:
- Что касается вашего второго проступка, то извинения приняты, сэр. А в
первом случае я, откровенно говоря, не
почувствовала себя оскорбленной.
- А следовало бы, - сказал он, глядя через ее плечо в окно башни. - Эви,
завтра я должен вернуться в Лондон.
- Вы должны уехать? - не скрывая разочарования, переспросила она.
Он тихо рассмеялся.
- Эванджелина, вы мне льстите. Но к сожалению, у меня неотложное дело в
Лондоне.
- Вы сможете... вернуться к концу недели? - почти прошептала она.
- Вы меня приглашаете? - спросил он, прищурив серебристо-серые глаза и
крепче сжимая ее руку.
- Я не играю в игры, Эллиот. Конечно, я вас приглашаю.
- Эванджелина, я должен сказать вам что-то очень важное. И хотел бы, чтобы
вы подумали об этом в мое отсутствие.
У Эванджелины екнуло сердце. Эллиот собирается сказать ей что-то такое, о
чем ей не хотелось бы слышать. Она это
знала. По его тону было видно, что говорить об этом ему не хочется. Что это
может быть? Какая-то тайна? Существует какойто
барьер между ними?
- Говорите. Я вся внимание.
- Должен признаться, что я был с вами не вполне честен... особенно в одном
вопросе, который имеет для меня очень
большое значение. - Он замолчал, словно не находя нужных слов.
- Я знаю, что у вас есть свои тайны, - сказала она, заметив, как он
поморщился. Держа ее за руку, он принялся
обводить пальцем линии на раскрытой ладони, стараясь не встречаться с ней
взглядом.
- Со временем я хотел бы многое сказать вам, Эви. К сожалению, я тугодум и
упрямец, как все шотландцы, и привык
преодолевать препятствия поочередно, а не все сразу. Вы меня понимаете?
Эванджелина хотела бы понять, но тайны в отношениях с Эллиотом ее пугали.
Вдруг он узнал о леди Трент? Или это
имеет отношение к его бывшей невесте? А вдруг он надеется возобновить помолвку?
Нет, не может быть. Особенно после
того, что произошло между ними...
Эллиот вздохнул, прервав поток ее мыслей.
- Эви, как большинство мужчин, я не святой. И никогда им не был. Наверняка
я совершал в жизни поступки, которых
следовало бы стыдиться. Не могу сказать, что я действительно стыдился, хотя,
наверное, следовало бы.
- По крайней мере вы честно признаетесь в этом, - усмехнулась она.
- Подождите делать выводы, - сухо сказал Эллиот. - Видите ли, Эви, у меня
есть дочь. - Самое трудное осталось
позади, и теперь слова посыпались из него как горох. - Ее зовут Зоя. Она
красивая, умненькая и тихая как мышка. Ее
единственным другом является старый шотландец, мой дворецкий. Ей очень идет
фиолетовый цвет, она любит читать,
обожает малиновое варенье и котят и... черт возьми, это в основном все, что я о
ней знаю. - Эллиот снова уставился на
ладонь Эванджелины, стараясь не встречаться с ней взглядом. - Но я попытаюсь
узнать ее получше.
У Эванджелины перехватило дыхание.
- Это как-то связано с расторжением вашей помолвки?
- Нет, Эви. Мать Зои была танцовщицей, причем не особенно хорошей. Подобно
многим женщинам, которых я...
знал, она была...
- Вашей любовницей?
- В течение некоторого времени.
- А потом родилась Зоя?
- Да. Это было восемь лет назад. Мне следовало бы радоваться, а я пришел в
ярость. Сначала я и вовсе не хотел
ребенка. - Он горько усмехнулся. - Но мать Зои тоже ее не хотела.
- И что вы решили?
- Мы пришли к полюбовному соглашению, в соответствии с которым эта женщина
должна была проживать за
границей и никогда не возвращаться в Англию.
Эванджелина испуганно охнула.
- Значит, вы не видитесь с дочерью?
Эллиот, взглянув на нее, заявил холодно и твердо.
- Я не выпускаю из рук то, что принадлежит мне, Эви. В этом будьте
уверены.
Несмотря на свое смятение, Эванджелина не могла не заметить угрозы,
прозвучавшей в его словах.
- Кто о ней заботится? - спросил она.
- О ней забочусь я. Как умею, - сказал он в ответ. - Это означает, что я
плачу нянюшкам, учителям музыки,
гувернанткам, но я не так глуп, чтобы не понимать, что все это отличается от
того, что получает, например, Фредерика.
- Наверное, вы правы, но все-таки это больше, чем получает большинство...
- Больше, чем обычно получают внебрачные дети от своих папаш? -
саркастически закончил фразу Эллиот. -
Видит Бог, я старался дать ей как можно больше, а оказалось, что дал так мало.
- Что именно вы хотите сказать?
Эллиот выпустил руку Эванджелины. Поднялся с кресла и принялся ходить из
угла в угол.
- Дочь едва знает меня. Конечно, и я с опозданием пытаюсь узнать ее. Мне
даже кажется, что она меня побаивается.
И я боюсь ее.
- Боитесь?
- Да, Эви. Именно боюсь. Сам я никогда не был ребенком. Я был лишен
детства. У меня были обязанности. Долг.
Ожидания. - Он вдруг резко повернулся к ней. - Вы и понятия не имеете, что это
такое.
Эванджелина протянула к нему руки, он медленно подошел и накрыл их своими
ладонями.
- Имею, Эллиот, - тихо ответила она. - Я знаю, что вы имеете в виду.
- Расскажите, - просто сказал он и, не выпуская рук Эванджелины, снова
уселся в кресло напротив нее.
- Когда умерла мама, мне было семнадцать лет и я уже помогала воспитывать
братьев и сестер. Некогда наша семья
была гораздо более многочисленной. Но на континенте во время войны
свирепствовала холера. Мама, ослабленная родами
Майкла, заболела первой. Потом Амелия, которой было четырнадцать. За ней -
десятилетний Гарольд.
- Извините, Эви. Я не знал.
- Но хуже всего было то, что случилось с отцом. Он почти целый год не
выходил из комнаты. Он перестал спать и
больше не брался за кисть. Я была в отчаянии, не знала, что делать. Майкл был
еще младенцем. Наконец я решила, что нам
следует вернуться в Англию. Хотя Англия не была моей родиной, я думала, что,
возможно...
- Ваш отец почувствует себя дома?
- Да, хотя и с этим были связаны проблемы. Я решила, что мы поселимся в
Чатем-Лодже и постараемся не
вспоминать о нашей более счастливой жизни во Фландрии. Мы избегали общения с
семейством отца. Это было нетрудно, так
как его мачеха открыто заявила, что смерть моей матери ничего не меняет. А мы
старались сохранить семью хотя бы в
составе четырех человек.
- Вы пытались сохранить семью и преуспели в этом, Эви, - тихо сказал
Эллиот.
- Не надо мне сочувствовать. Я хочу лишь, чтобы вы поняли, что я знаю,
каково бывает человеку, когда его детство
ограничивается обязанностями и ожиданиями. Но больше всего я хочу, чтобы вы
осознали, насколько важно дать детям
любовь и чувство защищенности. Николетте и мне повезло, у нас это было. И хотя
вы сами были лишены этого, вы в силах
дать это своей дочери.
Эллиот кивнул:
- Как вы дали это своей семье.
- Да, и я буду продолжать делать это, особенно для Майкла.
- Эви, вы постоянно тревожитесь за Майкла. Не возражайте, я это заметил.
Почему?
Эванджелине не хотелось объяснять, почему она боится за будущее Майкла. И
она умышленно сменила тему
разговора.
- Почему, Эллиот, вы решили рассказать мне о своей дочери именно сейчас?
- Я хотел, чтобы вы знали, - сказал он, отводя от нее взгляд. - Пора,
давно пора рассказать вам о себе. Видите ли,
Зое нужна новая гувернантка, и собеседование с кандидатками назначено на
послезавтра. Вот почему я должен так скоро
уехать. Пора мне заниматься этими вопросами лично, не перекладывая эту заботу на
плечи других людей. - Он вдруг
улыбнулся своей обаятельной улыбкой, от которой у Эванджелины всегда замирало
сердце.
- Вы совершенно правы, Эллиот, и я благодарна за то. что вы мне все
объяснили. А теперь пойдемте в столовую, пока
кто-нибудь из детей не увидел меня в вашей спальне. - Она заставила себя весело
улыбнуться.
Он поднялся на ноги, и то, что произошло потом, было мило и искренне.
Словно скрепляя печатью свое обещание, он
заключил ее в объятия и наклонил голову, чтобы поцеловать. Эванджелина не
сопротивлялась. Когда его губы нежно и
уверенно прикоснулись к ее губам, она почувствовала, как нарастает ее желание,
превращаясь постепенно в нежное теплое
чувство. Это был не горячий, страстный поцелуй, а неспешное обещание будущего
наслаждения. Она это понимала и
отвечала ему, пока он сам не отпустил ее, подняв голову и очаровательно
улыбнувшись.
- Пойдемте, Эванджелина. Я буду рад насладиться вашим обществом сегодня за
ужином.
Глава 8
На следующее утро Эллиот стоически выдержал сеанс позирования для
портрета, в течение которого они почти не
разговаривали, испытывая смущение, неизбежно возникающее между людьми, которые
чувствуют, что их отношения
неожиданно и необратимо изменились.
Ни один из них не говорил ни слова о том, что произошло вчера, хотя
Эванджелина была уверена, что это не прошло
бесследно для них обоих. Судя по всему, Эллиот был погружен в какие-то свои
мысли, и она подумала, уж не беспокоит ли
его что-нибудь более серьезное, чем сорванный украдкой страстный поцелуй.
По установившейся традиции Эванджелина после обеда одна проводила его до
дверей. Быстро оглядевшись вокруг,
Эллиот наклонился и поцеловал ее в лоб, потом распахнул дверь и направился к
ожидавшему его коню. Глядя ему вслед,
Эванджелина вдруг осознала, что его короткий прощальный поцелуй был единственным
проявлением близости между ними
за целый день.
Тем не менее этот непродолжительный визит Эллиота в Чатем-Лодж был чреват
важными последствиями. Они очень
сблизились друг с другом, причем многие сочли бы, что она допустила неподобающую
степень физической близости. Однако
Эванджелина ничуть не жалела о том, что ответила на заигрывания Эллиота. По
правде говоря, страстное желание, которое
она испытала в его объятиях, лишь укрепило ее решимость заполучить его, хотя бы
на короткое время. Хотя вся ее жизнь
была посвящена работе и заботам о семье, Эванджелина решила украсть несколько
мгновений счастья для себя. А Эллиот,
как она поняла, делал ее счастливой.
Однако он дал пищу и для других тревожных размышлений. Она все еще
пребывала в замешательстве в связи с
увольнением Эллиотом ее служанки. Однако после того, как он рассказал о своей
дочери, ей стала понятна его моментальная
гневная реакция. Несомненно, Эллиот пытался защитить Фредерику, как защитил бы
свою дочь. Это, как ни странно, ее
успокоило.
Тем не менее для того, чтобы уволить чужую служанку, требовалась изрядная
доля дерзости. Эллиот, несомненно, был
вспыльчив и весьма самоуверен. Она, откровенно говоря, ни то ни другое не
считала скверными чертами характера. Но
нельзя было не заметить, что он, очевидно, привык поступать так, как считает
нужным. Примером может служить то, как он
самовластно распорядился судьбой матери Зои.
Когда пришло время ложиться спать, Эванджелину снова одолели тревожные
мысли. Что, если Эллиот решил, будто
вольности в их отношениях, которые она ему позволила, дают ему право на такие же
вольности в том, что касается
управления ее хозяйством? И если это так, то насколько широкими он считает свои
права? Его вчерашний поцелуй был таким
нежным, таким сладким и предвещал так много... Боже милосердный! Уж не
собирается ли он жениться на ней? Что за
абсурдное предположение!
Эллиот обещал вернуться через три дня. Когда на Эссекс спустились сумерки
и обитатели Чатем-Лоджа постепенно
угомонились, Эванджелина поняла, что настало время определиться в своих
намерениях по отношению к Эллиоту Робертсу.
Мало того, ей предстояло собраться с духом и предложить ему - нет, не брак, а
отношения несколько менее долговременные.
Она рано легла, пытаясь уснуть; и сердце ее было переполнено радостью, а
разум - сомнениями.
На темных улицах лондонского Ист-Энда было многолюдно: одним не улыбалась
перспектива провести спокойный
вечер дома, у других вообще не было крыши над головой. День выдался необычайно
жаркий и влажный, и вечером было
очень душно. Грязные узкие улицы Уайтчепела* заполнили шумные толпы
принадлежащих к низшим слоям общества
лондонцев, закончивших трудовой день в доках и на мелких фабриках, чтобы
слоняться из одной пивной в другую или
торчать на углах, глазея на прохожих.
* Один из беднейших районов лондонского Ист-Энда.
Среди этого пьяного разгула никто не заметил лорда Крэнема, умышленно
надевшего потрепанный плащ и
широкополую шляпу устаревшего фасона, который крадучись вышел из наемного
экипажа. Остановившись под лампой,
висевшей перед входом в какой-то дом, он достал из кармана плаща и вновь
перечитал грубо нацарапанную записку. Он уже
читал ее много раз, и одно слово - Рэннок - не давало ему покоя, обжигая глаза
словно пламя.
Но на этот раз, после десяти лет ожидания, Крэнем был очень близок к тому,
чтобы наконец отомстить. Он был уверен
в этом. Он небрежно засунул записку назад, а потом, не вынимая из кармана руки,
на ощупь пересчитал лежащие там монеты.
Убедившись, что сумма правильная, барон влился в толпу и торопливо дошел
до поворота в переулок Пиг-Пат.
Оглядевшись по сторонам, Крэнем ступил с булыжной мостовой на грязную дорожку,
тянувшуюся вдоль темного переулка, в
который выходили черные выходы из лавчонок и пивных, расположенных вдоль улицы.
Вскоре он понял, что ему нет надобности отыскивать указанный в записке
черный ход трактира "Спящая собака",
потому что он был отчетливо обозначен пустыми пивными бочками, разбитыми ящиками
и кислым, смрадным запахом
разлагающихся отходов. "Даже вонь индийских трущоб не идет ни в какое сравнение
с этим", - подумал Крэнем и, достав
льняной носовой платок, закрыл им нос и рот. Он на мгновение утратил
бдительность, и это оказалось его роковой ошибкой.
Не успел барон и глазом моргнуть, как на его горло накинули металлическую
удавку. Его носовой платок упал на
землю и был втоптан в грязь, а руки беспомощно схватились за горло. Напавший на
него человек был выше ростом и гораздо
массивнее. Завязалась борьба. Сапоги Крэнема неистово молотили воздух среди
разломанных ящиков и пустых бочек, пока у
него не потемнело в глазах и он не почувствовал, что умирает. В мозгу с
поразительной четкостью пронеслась мысль: эта
записка была написана Рэнноком, чтобы заманить его в ловушку. Его задушат, как
кролика, и оставят гнить среди вонючих
отбросов в ист-эндском переулке.
Мысль об этом заставила Крэнема возобновить борьбу, хотя сил у него
осталось мало. Застав своего противника
врасплох, он из последних сил ударил его согнутым локтем в солнечное сплетение.
Огромный мужик испустил какой-то
утробный стон в самое ухо барона, и удавка на его шее заметно ослабла. Он ударил
еще раз, потом еще, пока нападавший не
покачнулся.
Крэнем рванулся назад и избавился наконец от проволоки, которую тут же
заменила мускул
...Закладка в соц.сетях
