Жанр: Любовные романы
Магический взгляд
...тью, что я не помню, когда, как
и почему я узнал его.
— Девон, это определенно рок.
— Да, судьба.
Тори была потрясена этими таинственными совпадениями, но никак не могла до
конца в них поверить.
— Тори, помнишь, ты не хотела, чтобы я увидел те картины?
— Да, а что?
— А теперь можно мне их посмотреть?
— Хорошо, смотри, пожалуйста, — сказала она и, когда он подошел к
картинам, нахмурившись, вышла из комнаты, но вскоре вернулась и оживленно
сообщила — Действительно, это слово существует. И по-французски, и по-
испански, и по-итальянски оно означает
цыгане
. Ты уверен, что не прочитал
его в словаре после нашего знакомства?
— Нет, я нигде его не читал, — сказал Девон рассеянно, снова возвращаясь к осмотру картин.
Тори задумчиво покачала головой и, усевшись за столик, на котором стояли
кувшины и стаканы с кистями и тюбиками краски, стала наблюдать за ним.
Солнечный луч играл в его рыжих волосах; время от времени, когда Девон делал
какое-нибудь резкое движение, свет попадал на золотую сережку и, вспыхивая,
рассыпался яркими блестками. Она идет ему, подумала Тори и снова вернулась к
своим размышлениям, чувствуя, что во всем этом есть какая-то связь.
В памяти всплыл образ ее отца, весело рассказывавшего своим низким голосом о
впечатлениях детства, когда он, сидя на коленях у Магды, слушал цыганские
легенды и поверья. От нее он услышал и передал дочери такую примету:
Если
твой возлюбленный носит золотую серьгу, он принадлежит только тебе
.
Задумчиво прикусив губу, Тори смотрела на Девона. Она понимала, что слишком
поздно что-то менять, что это было слишком поздно с самого начала в напрасны
ее старания избежать неминуемого. Он принадлежит ей — так же, как она
принадлежала ему. И это чувство было слишком сильно, чтобы его игнорировать.
Тори приходилось читать в книгах о людях, попадавших в подобную ситуацию,
чья судьба была предопределена. Суть везде одна и та же: герои попадали в
водоворот событий, из которого они уже не могли выбраться. Обратный ход
невозможен.
Героиня такого любовного романа — обычно очень красивая женщина с
удивленными, не просыхающими от слез глазами — вдруг обнаруживала, что она
по уши влюблена и ничего не могла с этим поделать. Она тоскует, не спускает
с героя влюбленных глаз и в один прекрасный день, отбросив все сомнения,
отказавшись от всех своих принципов, предается радостям любви.
Но у Тори все было иначе.
Ей нравилось наблюдать за ним. Это необъяснимо, но ей запал в душу простой и
до смешного трогательный жест, каким он загорелыми пальцами рассеянно
прочесывал свои густые волосы, создавая милый беспорядок на своей красивой
голове, сиявшей, как медный шар. Девон был крупным мужчиной. Движения его
сильного тела отличались свободой и размашистостью. У него было несколько
надменное лицо, выражавшее внутреннюю силу и энергию; нос со следами не
одного перелома; упрямый подбородок, чувственный рот, в легкой усмешке
которого читалось нечто неуловимо загадочное; широкий разлет бровей,
придававший его грубоватому лицу какую-то трогательную симметрию.
Тори изучала его беспристрастно и как бы отстраненно. Странно, думала она,
такое впечатление, что тот, другой Художник, который создал его, словно
намеренно противопоставил в нем законченность и незавершенность. Его крупное
лицо с перебитым носом и упрямым подбородком казалось незаконченным. Должно
быть, со временем и в процессе формирования оно изменило первоначальные
очертания и несколько вытянулось. А вот его великолепные брови — она была
уверена в этом — оставались такими с рождения.
Теперь Тори твердо знала, что с ней происходило, и приняла это решительно и
бесповоротно. Она была очень спокойна и молчалива, прислушиваясь к тому, как
исчезают последние сомнения, отступают придуманные принципы — совсем как в
тех романах. Оставалось ждать только радостей любви, которые почему-то
запаздывали.
Неужели в романах все правда? — думала Тори. Ее колебания еще не до
конца покинули ее, но они уже не властвовали над ней.
Разум ее еще пытался сопротивляться. Ты же знаешь, как выбраться из такого
положения, твердил ей внутренний голос. Один раз тебя уже накрыло с головой,
но все-таки ты выплыла. Смогла в конце концов пристать к берегу и
выкарабкаться. Расставив длинные пальцы, Тори внимательно посмотрела на свои
руки, словно никогда раньше их не видела. След угольного карандаша напомнил
ей о многом. И уже смирившись со всем, что ее ожидало, Тори спросила себя,
когда же она напишет, точнее, попытается написать его портрет?
Тори перевела взгляд на Девона, рассматривавшего ее картины. Она заметила,
что его интересовали главным образом не пейзажи или натюрморты, а портреты,
особенно некоторые из них. На портретах были изображены в основном женщины и
дети, реже — мужчины, обычно старики. Она просила их позировать, потому что
их лица казались ей особенно выразительными. Девон не мог, конечно, знать,
что там недоставало двух портретов. Один из них — сделанный ею по памяти
портрет отца — находился в это время на выставке в одной из галерей Нью-
Йорка, где когда-то проходили его собственные первые выставки. Другой —
портрет Джордана — еще не был распакован.
Девон отошел от последней картины, изображавшей старика, на лице которого
запечатлелись следы жизненных невзгод прожитых лет, и посмотрел на Тори
восторженными глазами.
— Ты принимаешь заказы?
Она утвердительно кивнула головой.
— Я хочу заказать тебе картину.
Взглянув на него, она спокойно произнесла:
— Тебя я не буду писать. — В этих сказанных почти шепотом словах,
однако, слышалась боль, какой-то с трудом сдерживаемый протест против
неизбежного.
— Разве я не фотогеничен? — спросил он с комической
озабоченностью.
Однако Тори было не до смеха. Она отвела глаза.
— Наоборот, даже очень фотогеничен, — рассеянно ответила она и
едва узнала свой голос — таким чужим и изменившимся он ей показался.
Девон пересек комнату и подошел к ней. Тори подняла на него глаза — и
встретилась с уже знакомым ей пытливым и проницательным взглядом. Впрочем,
может быть, она просто плохо выглядела?
— Тебя что-то тревожит, — обеспокоенно проговорил Девон. Его
чудесные брови сошлись в складке на лбу, и весь он напрягся, словно готовясь
к бою.
Тори хотелось плакать, но, не выдержав напряжения, она неожиданно для себя
рассмеялась тихим, почти беззвучным смехом.
— Я не буду тебя писать, — повторила она, а сама не сводила с него
глаз, любуясь великолепной линией его бровей, этой странной незавершенностью
его лица, прекрасными глазами, в которых сейчас было столько заботливого
беспокойства.
Он еще сильнее нахмурился:
— В чем дело? — спросил он изменившимся голосом. — Что с
тобой?
Ничего не ответив, Тори опустила глаза, невидящим взглядом уставившись на
пуговицу его рубашки, словно стараясь ее запомнить. Две верхние пуговицы
оставались незастегнутыми, и в открытом вороте виднелись темно-рыжие волосы
на его груди, покрывавшие загорелую кожу, под которой выступали твердые
мускулы тела там, где, в глубине уверенно и мощно билось его сердце.
— Мне нужно побыть одной, Девон, — сказала она, и его имя как-то
необычно прозвучало в ее устах.
Ничего не отвечая, он нежно обнял ее.
— Я не могу уйти от тебя, — наконец заговорил он. — Особенно
когда ты в таком состоянии. Я не понимаю, что случилось.
Он даже не хочет дать мне возможность сохранить хоть каплю достоинства,
подумала Тори, а вслух повторила:
— Мне нужно побыть одной.
— Ну-ка, посмотри на меня, — сказал Девон повелительным тоном, но
Тори твердила свое:
— Мне нужно побыть одной. — Она не могла ничего с собой поделать,
хотя и чувствовала, что все это начинало походить на сцену из какого-то
плохого фильма.
— Ну, Тори...
Сомнения и гордость не покинули ее, но она уже была не вольна распоряжаться
собой. Тори посмотрела ему в глаза, и от этого взгляда у него защемило
сердце.
— Что с тобой? — мягко спросил он. — Скажи мне, в чем дело?
— Ты все равно не поймешь, — печально произнесла она.
— И все же попробуй.
Тщетно пытаясь подобрать нужные слова и не находя их, Тори поняла, что
теряет всякое самообладание. Она была готова разрыдаться. Слишком мало
прошло времени. Слишком скоро это снова пришло. Боже мой, как скоро!
Конечно, не об этом он ее спрашивал. Но он должен знать. Не для этого ли она
привела его сюда смотреть картины?
— Однажды я написала портрет мужчины. — Услышала она словно со
стороны свой неестественный голос.
Девон успокоился.
— Ах, вот в чем дело! Поэтому ты и захотела показать мне
картины, — тихо произнес он и добавил — Расскажи мне об этом портрете.
— Мне хотелось написать портрет этого мужчины, потому что я любила
его, — продолжила она все тем же чужим, хриплым после долгого молчания
голосом. — И вдруг почувствовала, что не могу писать. Потому что...
люблю его. Ведь я все время глядела на него любящими глазами, а когда стала
смотреть на него глазами художника, то увидела в нем двух человек. Я
старалась писать по велению сердца, но неожиданно обнаружила в нем не того
человека, которого знала. — Тори покачала головой, как будто заново
переживая потрясшее ее когда-то открытие.
Девон медленно заговорил:
— Итак, ты любила его до тех пор, пока не написала его портрет. Это ты
имеешь в виду?
Тори чуть не рассмеялась ему в лицо. Она была возмущена: уж очень просто у
него все выходило. Неужели все долгие месяцы страданий, боли можно было
вместить в одну его короткую фразу? Тем не менее она не рассмеялась, а
кивнула головой и продолжала, медленно, с трудом выговаривая слова:
— Я должна была это предвидеть, ведь я хорошо себя знала, знала и то,
что еще с самых первых своих шагов в искусстве дала себе слово не кривить
душой и писать только правду. Я никогда не отступала от этого принципа. И
вот, когда я написала Джордана, с моих глаз словно упала пелена, скрывавшая
его истинный облик, и любовь ушла.
Тори говорила с расстановкой, чтобы он мог все понять и во всем разобраться.
— Большинство людей, глядя на окружающий мир, видят его словно через
стекло, да еще довольно мутное, и нужно многое знать о человеке, чтобы иметь
о нем ясное представление.
— Мне понятно то, о чем ты говоришь, — задумчиво сказал
Девон. — Мы видим искаженный образ тех, на кого смотрим. И, лишь узнав
их достаточно хорошо, начинаем видеть то, что есть на самом деле.
Она согласно кивнула головой.
— В общем это так. Но художник — если только он настоящий — способен
миновать эту стадию, стадию познания. И тогда открывается какое-то
внутреннее видение, рождающееся из острой потребности заглянуть в самую
суть. С каждым шагом, с каждым мазком кисти образ становится все более
ясным, и в конце концов не остается никаких иллюзий.
Девон заговорил, и в голосе его слышалось участие:
— А не получилось ли так, что, даже освободившись от иллюзий, твои
чувства не изменились? И глаза художника, и глаза любящей женщины по-
прежнему видели в нем одного и того же,
первого
, человека?
— Да, — словно припоминая что-то, ответила Тори. — Это и было
со мной. Однако после я поняла, что позволила чувствам взять верх над тем,
что я увидела.
— Тори, но как же...
— Я жила только эмоциями, Девон, я всецело доверяла им. И была не
права. Этого нельзя было делать. Понадобилась вся сила искусства, чтобы в
конце концов я поняла, что была рабой собственных чувств, диктовавших мне
отношение к недостойному человеку.
Глубоко вздохнув, Девон спокойно спросил:
— И какая же во всем этом связь с тем, что ты не хочешь написать мой
портрет?
На какую-то долю секунды Тори почувствовала себя загнанной в угол, как
преследуемый охотником дикий зверек. Потом, глядя прямо в его глаза, она, не
в силах выдержать огромного внутреннего напряжения, прошептала:
— Ты сам прекрасно понимаешь, какая тут связь.
— Тори... — начал он, и голос его прервался.
Тори резко отступила назад. Девон должен все узнать до конца, иначе он может
сказать или сделать сейчас что-нибудь непоправимое.
Сдерживая дрожь в голосе, она сказала:
— Девон, вполне возможно, что я должна буду написать твой портрет. Но
после этого все может измениться. Я хочу, чтобы ты это понял.
Девон тоже с трудом сдерживал волнение.
— Я также хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Я никогда не отказываюсь от
своего принципа: всегда оставаться самим собой. И никогда не пытаюсь внушить
каких бы то ни было иллюзий на свой счет.
— Ну а что если я сама создаю себе какую-то иллюзию, как это уже было
со мной однажды...
— Сейчас ты сильнее, — возразил Девон.
У Тори вдруг возникла мысль о том, что никто из них еще в сущности не сказал
другому слов любви, но тут же поняла, что и сейчас их не будет. Еще рано — и
для него, и для нее. Она испытывала огромный прилив нежности к этому
человеку, который, будто читая ее мысли, понимал и то, о чем она не
говорила. Однако вслух она только произнесла:
— Я надеюсь, что да. Девон осторожно попросил ее:
— Ты не могла бы показать мне ту, последнюю, картину, которую я еще не
видел?
Тори внимательно на него посмотрела и, будто смирившись с неизбежным,
сказала, вздохнув:
— Почему бы и нет? По крайней мере, ты увидишь, как беспощадно правдива
моя живопись. Она вон там. — Тори кивком показала на угол комнаты, где
стоял последний нераспакованный ящик.
Девон подошел к нему и, взяв инструменты, открыл. Перед тем как вынуть
полотно, он нерешительно посмотрел на Тори.
— На твоем месте, — сказал он, — большинство женщин давно бы уничтожили эту картину.
— Возможно, но только если бы они не были художниками. И если бы это не
была их лучшая работа, — уверенно произнесла она. — Конечно, здесь
есть некоторая ирония судьба, но это действительно моя лучшая вещь.
Через минуту Девон получил возможность убедиться в этом.
Он вынул картину и поставил ее у стены, потом отступил назад, чтобы лучше
рассмотреть портрет.
Ничто в картине не отвлекало внимания от изображенного на ней мужчины,
потому что фон, представлявший собой какое-то помещение, был написан лишь в
общих чертах. Но что касается самого портрета...
Он был очень красив: иссиня-черные волосы, голубые глаза, мужественное
загорелое лицо с классически правильными чертами, обаятельная улыбка. Но от
внимательного глаза не могло ускользнуть и нечто неприятное, что было в его
лице и что безошибочно передала кисть Тори. Что-то тщеславное было в его
манере держать голову, искривленные усмешкой губы таили жестокость и эгоизм,
самонадеянность, граничащая с высокомерием, читалась в изгибе надменно
поднятых бровей. Красота его была внешней. За ней скрывалась пустота.
Тори тихо сказала:
— С тех пор как мы расстались, я не притрагивалась к картине. Это
правдивый портрет, Девон. Как бы мне ни хотелось изобразить его таким
прекрасным, каким я его себе представляла, правда искусства оказалась
сильнее моих чувств.
Девон повернулся к ней, глаза его светились недобрым огнем.
— Где он сейчас? Может быть, где-нибудь неподалеку?
— Нет. Он сказал, что едет в Техас. Я только не знаю, куда именно. А
почему ты спросил меня об этом?
Набрав побольше воздуха, Девон решительно произнес:
— Потому что, когда мне что-нибудь угрожает, я предпочитаю первым
наносить удар.
От неожиданности Тори рассмеялась, но тут же спохватилась и очень серьезно
произнесла:
— С его стороны тебе ничто не угрожает, Девон. Если я вообще когда-либо
вспоминаю о нем, то только как о своей ошибке. И больше ничего.
— Но он заставил тебя страдать.
— Я сама в какой-то мере виновата. Потребность любить я приняла за
любовь, я придумала себе этого человека таким, каким он не был на самом
деле. Там все кончено, Девон. Я даю тебе слово.
— Тогда напиши мой портрет, — попросил он.
Тори внимательно посмотрела на Девона, понимая, как это важно для него.
— Тори, пойми, я не боюсь того, что
ты во мне
можешь увидеть.
— Зато я боюсь, — решительно возразила она.
— И ты, и я — мы оба знаем, что рано или поздно ты должна будешь
написать мой портрет. Без этого ты никогда не сможешь быть уверена, что
поступаешь правильно. И я не смогу быть уверен в этом. Между нами будет все
время стоять какая-то недоговоренность.
— Но еще не пришло время, — прошептала умоляюще Тори, — я еще не готова сделать это.
Девон подошел к ней, взял ее лицо в свои горячие ладони.
— Но почему? — спросил он с нежностью в голосе.
В горле у Тори встал предательский комок. Она с трудом проглотила его, потом
на минуту закрыла глаза, и вдруг из ее груди, из самой глубины, сами собой
вырвались слова, которых, как ей казалось, она уже никогда никому не скажет.
Все сомнения и неопределенность, мучившие ее, исчезли куда-то, и она сказала
срывающимся от страсти голосом:
— Потому что я люблю тебя. Да, люблю тебя и боюсь потерять.
Глава 9
Девон привлек ее к себе и крепко обнял.
— Я уж думал, что никогда не дождусь от тебя этих слов, — выдохнул
он наконец.
— Но и я ничего пока не услышала в ответ, — возразила Тори,
чувствуя, как к глазам подступают слезы. Удивляясь своей способности даже в
эту минуту подшучивать над собой, она подумала: кажется, этому чертовому
парню удалось сделать из меня плаксу.
— Уж очень страшно, — сказал Девон, рассмеявшись. Он откинулся
назад, чтобы увидеть ее лицо с высоты своего роста. — Ну конечно же, я
люблю тебя, моя ненаглядная цыганка, иначе разве я сделал бы тебе свое
последнее, самое серьезное предложение?
Взяв у него протянутый ей носовой платок, Тори вытерла смеющиеся глаза и
рассудительно заметила:
— Откуда же мне знать, что оно настоящее? Может быть, тебе просто
понадобилось место, где можно было бы прислонить свою буйную головушку.
— К твоему сведению, у меня есть квартира в Вашингтоне и половина
большой фермы в Виргинии, — спокойно проговорил он. — Кроме того,
у меня есть такие ценности, как отец, брат, сестра и куча друзей. Так что
мне ничего не нужно, дорогая. Мне нужна только ты.
Тори неуверенно посмотрела на него, но в эту минуту Девон рассеял все ее
сомнения, продемонстрировав со всей силой своего темперамента, как она нужна
ему. У нее голова шла кругом, когда она вырвалась наконец из его объятий.
Она силилась вспомнить что-то важное, что ее беспокоило, и наконец
вспомнила:
— Девон, что касается твоего портрета...
— Мы с тобой будем все делать постепенно, не надо торопиться, —
прервал он ее. — Я терпеливый человек и умею ждать. — Он
улыбнулся. — Скоро я придумаю для тебя еще такое предложение, что ты уж
точно не сможешь отказаться.
— Меня вполне устраивает то самое, которое ты сделал в последний раз.
Очень хорошее предложение, — прошептала она. — Лучше и придумать
нельзя.
Девон прижал ее к себе.
— Не забудь, что ты сейчас сказала. Я тебе это напомню. Но попозже.
Разумеется, стейки сгорели, а салат завял, так что им пришлось отскребывать
печь и снова заняться стряпней. Им было очень весело. К тому же их развлекал
Виски, постоянно вертевшийся под ногами и упрямо пытавшийся использовать
ногу Девона вместо дерева, по которому можно карабкаться вверх. Печь ему
тоже очень нравилась, и им приходилось все время следить, чтобы он в ней не
изжарился.
Что же касается Тори и Девона, то их отношения вступили в новую стадию, и
если не все между ними было решено, то, по крайней мере, оба теперь вполне
понимали друг друга. Со стороны их можно было принять за давних любовников —
хотя при этом было видно, что они влюблены в друг друга со свежей страстью.
Казалось, много воды утекло с тех пор, как они поднялись на борт самолета,
перенесшего их на Бермуды, и летели сквозь грозу и мрак, — и вот теперь
они наконец могли спокойно быть вместе, в полном смысле слова наслаждаясь
друг другом. Любовь и смех наполнили дом, им было светло и радостно,
несмотря на осеннюю непогоду.
Пойди и сгреби листья на дворе, — строго сказала Тори.
— Давай не будем их сгребать: в опавших листьях есть нечто
трогательное.
— Скажи просто, что тебе лень.
— Это клевета.
— Какая же это клевета?
— Конечно, ты фактически назвала меня лентяем.
— Что ты выдумываешь? Я без конца восхищаюсь твоей энергией.
— Кажется, ты действительно говорила сегодня утром нечто подобное.
— Вот видишь — и даже не один раз, а до и после того, как ты принес мне
в постель завтрак.
Он со смехом сказал:
— Должен же я был как-то тебя разбудить! Знаешь, я всерьез подумываю
соорудить специальную электроустановку, чтобы поднимать тебя по утрам.
— У тебя это, кажется, и так получается благодаря твоей природной
смекалке, — холодно заметила она.
— Ну и как, тебе понравилось?
— По крайней мере, это было необычно и интересно.
— Ах, теперь оказывается, что тебе было интересно меня видеть, когда я
появился с подносом у твоей постели! У меня-то было впечатление, что передо
мной разъяренная тигрица, которая вот-вот набросится на меня!
— Так не стоит превращать женщину в тигрицу, а то можно получить от нее
хорошенькую взбучку!
Девон рассмеялся:
— Дорогая, я тебе слишком много позволяю! Ты доведешь кого угодно!
— Боже мой, — притворно протянула она, — он мне что-то там
позволяет! Если так пойдет и дальше, я не поручусь за себя даже на людях.
— Не беспокойся, мы создадим свой собственный уютный мир и нам некого
будет шокировать.
— Это не поможет. Чего можно ожидать от человека с серьгой в ухе?
— Это замечание, моя дорогая и любимая, несправедливо и недостойно
тебя. И я получу громадное удовольствие, наказав тебя за это подобающим
образом. Я еще посажу в клетку свою тигрицу!
— И не рассчитывай!
— Только вот надо найти какое-нибудь подходящее орудие пытки!
— Девон, оставь меня!
— Нет? Ну тогда придется положиться на свою природную смекалку.
— Ох, Девон!
Тори постепенно все больше и больше проникала в противоречивый характер
Девона, и это ей нравилось — не только потому, что она хотела понять
любимого человека, но и потому, что она изучала его скорее как женщина, а не
как художник, и выражалось это не в свойственном ее художественному мышлению
решительном и полном снятии покровов, а в мягком и постепенном постижении
его личности во время их бесед и ее наблюдений.
Тори поняла, что его терпение и упорство, с одной стороны, было результатом
детского стоицизма, следствием давления на него излишне строгого отца, а с
другой — его трудной и требовательной, настоящей мужской профессии. Теми же
причинами во многом объяснялась определенная жесткость его характера. Девону
пришлось пройти трудный путь борьбы за право на собственную судьбу.
Такие, казалось бы, противоречивые черты Девона, как веселый нрав и сила
характера, естественно уживались в нем. Он был глубоко чувствующим, но
внешне сдержанным человеком, прекрасно умевшим владеть собой. Так
озадачивавший Тори поначалу взгляд его удивительных глаз на самом деле был
выражением его огромной внутренней силы и энергии. Но чаще всего именно юмор
давал выход его настроению. И это неслучайно: ведь смех всегда один из видов
сублимации сильных эмоций.
Тори поняла это, неожиданно вспомнив то утро, когда они впервые увидели друг
друга. Тогда за своей безудержной веселостью и шутками он пытался скрыть от
нее, как он в самом деле был расстроен, что не попал на свадьбу своего
брата. Вспомнились ей и другие эпизоды, когда и она, и Девон прибегали к
спасительному смеху, потому что испытываемые чувства сковывали их, а шутки
разряжали обстановку.
Сделав это открытие, Тори устыдилась того, что была слишком занята своими
мыслями, чтобы увидеть в шутк
...Закладка в соц.сетях
