Жанр: Любовные романы
Он не ангел
...и
хороводилась ее мать. Какая же чаша перевесит на весах безнравственности —
убийство или оскорбление?
По закону, убийство. Но, черт возьми, есть люди, которые не заслуживают
того, чтобы жить. И если наркобарон нанимает Саймона кого-то убрать, этот
кто-то скорее всего его конкурент, то есть такой же преступник, как и
заказчик. Разве можно назвать такое убийство безнравственным? Ведь чем
меньше бандитов, тем лучше для общества. Неужели это безнравственно лишь
потому, что Саймон совершал благое дело за деньги? Мотив не главное: есть
множество людей, которые из самых лучших побуждений приносили массу вреда.
Энди не надеялась прояснить для себя этот вопрос за час. Кроме того, она
слишком устала. Хорошо, что не нужно предпринимать что-либо прямо сейчас. Не
нужно решать, как быть с Саймоном и что делать с Рафаэлем. Она свободна...
Стоп. Рафаэль.
Ей больше ничего не грозит, но разве можно допустить, чтобы он по-прежнему
ломал людям жизнь, травил их наркотиками и делал на этом деньги? Разве может
она при этом жить спокойно, не пошевелив пальцем, чтобы положить конец
деятельности Рафаэля?
Нет!
— тотчас прозвучал в ее голове категорический ответ. Обязательств у
нее больше, чем у всех остальных, — ведь она жила на грязные деньги,
получала от них выгоду. Кроме всего прочего, она не только хорошо знает
Рафаэля, но она единственная, кто в состоянии заставить его совершить
глупость, которая даст полиции веские основания его прищучить.
Она должна это сделать. Каким бы ни был риск.
Ее мысли снова вернулись к Саймону. Он считает себя обязанным охранять ее, и
это может провалить ее планы, помешать воткнуть воображаемую палку в глаз
Рафаэля. Энди не хотела, чтобы в дело был вовлечен Саймон. Это ее долг.
Неизвестно, как он посмотрит на это.
Попытается ли он остановить ее? Вне всяких сомнений. При этом, как
догадывалась Энди, он все свои дела доводил до конца. Не нужно большого
воображения, чтобы представить, как он удерживает ее в плену или увозит из
страны, откуда добраться до Рафаэля она не сможет.
Вся та же песня, просто куплет другой — нужно бежать от него.
Уверившись, что она не собирается бежать, Саймон ослабит бдительность.
Возможно, не сразу. Он хитер и подозрителен и следующие пару дней, вероятно,
станет наблюдать за ней на расстоянии. Поэтому она, чтобы усыпить его
бдительность, пока покрутится здесь, подготовится, а когда почувствует, что
можно ехать, отправится в путь. Сколько времени пройдет до этого, одному
Богу известно, но Саймон ведь тоже живой человек, возможно, более жесткий и
умный, чем многие, но все-таки человек из плоти и крови — ему тоже надо есть
и спать и даже отойти пописать, как и всем. И тогда его бдительность
ослабевает. И если повезет, она сможет даже сесть в самолет и улететь
задолго до того, как он сообразит, что к чему.
Он, конечно, опять сможет выйти на нее. Ведь угадывал же он до сих пор
каждый ее шаг, сумел даже просчитать, что с ней будет. Надеяться, что он
вдруг в одночасье поглупеет, а в ней вдруг откроется талант уходить от
преследования, не приходится. Но ей всего бы пару дней, а может, и того
меньше — и она в Нью-Йорке.
Она свяжется с ФБР. Федералы, наверное, постоянно пасут Рафаэля, досадуя на
собственную неспособность собрать против него веские доказательства. Поэтому
они ей там будут рады.
Как только она окажется в ФБР, Саймону до нее не добраться.
Глава 28
Вернувшись в свой гостиничный номер, Саймон решил проверить, где сейчас
Энди, не ударилась ли она в бега, спасая свою жизнь, поддалась ли на его
уговоры. Он включил компьютер — все оказалось в порядке. Ее лэптоп и сотовый
были на месте и не меняли своего местоположения. Очевидно, Энди легла спать.
В соответствии с установкой в программе компьютера датчики в случае
перемещения — если вдруг Энди вздумает его надурить — пошлют на его сотовый
соответствующее сообщение.
Саймону хотелось остаться с ней, но она довольно сдержанно отреагировала на
его поцелуй, а значит, не собиралась идти за ним на край света. По крайней
мере сейчас. Он не любил ждать, но тут не его вина — придется. Терпения
Саймону было не занимать, он возвел его в ранг искусства, сделав своим
оружием. Каждый раз, охотясь за своей жертвой, он мог бесконечно долго
выслеживать ее, дожидаться подходящего момента. Но сейчас, когда между ним и
Энди все стало ясно, его чутье подсказывало: он должен действовать
решительно и быстро. Чтобы пробиться в жизни, Энди выбрала один способ: она
старалась всячески угождать мужчинам, о своих потребностях и предпочтениях
не могло быть и речи. Она как в зеркале отражала тот образ, который мужчина
хотел в ней видеть. Ей, бесспорно, необходимо время, чтобы по-иному ощутить
себя, но для этого ей очень важно почувствовать, что она нужна кому-то.
Нужна такая, как она есть. За ней должны ухаживать, молить ее о любви. Она
наконец должна поменяться ролями с мужчиной, который был бы счастлив
исполнять ее любое желание.
Терпение — своего рода настойчивость. Возможно, он повел себя глупо — после
боли, которую причинил ей, не убрался из ее жизни, а продолжал преследовать.
Что ж, пусть он дурак, зато быть с ней рядом лучше, чем, играя в
благородство, упустить ее.
Другое дело, если б она к нему была равнодушна. Но она так смущалась, разве
что на стуле не ерзала. Саймон достаточно хорошо знал женщин, чтобы понять:
она помнит все, что произошло между ними. Они вместе провели целый день, и
он мог составить о ней представление. Он видел, как Энди хотела казаться
равнодушной, но ей это не удалось, впрочем, так же как и ему. А Саймон очень
хотел ее забыть, сразу же, как только вышел за дверь. Но впервые в жизни ему
это не удалось. Его окружала реальность, а не сладкий мир грез и фантазий, и
то, что произошло между ними, было настоящим — пусть неизведанным и едва
зародившимся, но самым настоящим.
Уверившись в том, что Энди дома, Саймон достал свою аптечку и тщательно
продезинфицировал рану, затем побрызгал ее антисептиком. Анальгетик был
местного действия, но очень эффективным, а это очень облегчало процедуру
наложения швов. Бывали у него травмы и похуже. Обработав зашитую рану
антибиотиком, он заклеил швы пластырем и сложил все принадлежности в
аптечку, при этом мысленно отметил для себя, какие препараты нужно будет
подкупить. Эта аптечка путешествовала с ним повсюду и несколько раз помогала
ему выжить. В тропиках открытая рана, даже самая пустяковая, очень быстро
может свести в могилу.
Сделав дело, Саймон, позевывая, выпил пару таблеток ибупрофена и разделся,
потом погасил свет и растянулся на кровати. Если придет сообщение — то есть
если Энди решит сбежать от него, — телефон разбудит его своим звонком.
Однако Саймон почти не сомневался, что этой ночью она уже никуда не денется.
Если она что и надумает, то скорее всего, чтобы усыпить его бдительность,
несколько дней ничего не станет предпринимать. Она хитрая, но он еще хитрее.
С этой мыслью Саймон уснул. Пока все под контролем.
Проснувшись в половине двенадцатого — против обыкновения очень
поздно, — Энди, спотыкаясь, побрела на кухню варить кофе. Голова
раскалывалась — то ли от вчерашнего стресса, то ли просто организм требовал
своей дозы кофеина. Обычно она вставала около восьми, чтобы перед работой
успеть кое-что сделать. Сегодня же первую чашку кофе Энди выпила на три часа
позже.
Приняв две таблетки аспирина, она с чашкой переместилась в гостиную, где
включила свой купленный в комиссионке телевизор и забилась в угол дивана.
Делать ничего не хотелось, и, потакая своим желаниям, она сидела себе на
диване, попивала кофе и ждала, когда подействует аспирин. Посмотрев дневной
выпуск новостей, в котором сообщалось, что сегодня снова ожидаются грозы,
Энди, несмотря на кофе, снова стала клевать носом.
Ее разбудили два резких стука в дверь. Наверное, соседи, кисло подумала
она, — запоздавшая реакция на тарарам, разразившийся здесь прошлой
ночью. Решили узнать, все ли с ней в порядке. Она вчера слышала их шаги за
стеной, значит, и они должны были слышать, как у нее опрокинулся стул, но
даже пальцем не пошевелили, чтобы помочь: вдруг к ней вломились грабители?
Она бы на их месте по крайней мере постучала бы в стену и поинтересовалась,
что там такое.
Прежде чем отпереть, Энди приподняла створку жалюзи и, выглянув на улицу,
уперлась взглядом прямо в лицо Саймона, стоявшего перед дверью. У нее тотчас
перехватило дыхание, словно она увидела страшного волка. Саймон, в свою
очередь, вскинул брови, словно говоря:
Ну ты чего?
В смятении Энди отпустила створку жалюзи и с минуту стояла у двери, решая,
открывать или нет. Она-то надеялась, что он уже убрался из города. Что ему
тут нужно? Разве они не все сказали друг другу?
— Может, откроешь? — сказал он через дверь. — Я все равно не
уйду.
— Ну чего тебе еще? — проворчала Энди, отпирая дверь. По лицу
Саймона блуждала улыбка. — Что ты хочешь? — Энди откинула с лица
спутанные после сна пряди волос. Она даже не успела причесаться, и ей на это
было плевать.
— Вот решил узнать, не хочешь ли ты пойти куда-нибудь пообедать. Но
вижу, не хочешь, — с легкой насмешкой в голосе констатировал он.
Зевнув, Энди снова уселась на софу и, подтянув к себе ноги, подсунула их под
подушки. Пижамные штаны и футболка не оставляли сомнений в ее намерениях.
— Скорее всего нет, — подтвердила она, хмуро глядя на
Саймона. — Я еще даже не завтракала. Спасибо за приглашение. Так чего
тебе?
Саймон пожал плечом:
— Сводить тебя пообедать. Больше ничего. Ну да, как же, так она и
поверила.
— Ведь ты, наверное, просто так и вздохнуть не можешь, у тебя во всем
скрытый умысел.
— Главное — выжить. — Он поднял голову и принюхался. — Кофе
свежий?
— Более-менее. — Энди бросила взгляд на часы: оказывается, она
продремала дольше, чем полагала. — Час назад варила, значит, еще не
совсем остыл. — Еще чашечка не помешала бы и ей самой. Поэтому она
встала и отправилась на кухню. — Тебе какой? — крикнула она
оставшемуся в гостиной Саймону, открывая буфет и доставая оттуда еще одну
чашку.
— Черный, — прямо за ее спиной раздался его голос, и Энди,
вздрогнув от неожиданности, чуть не выронила чашку, но Саймон, предупреждая
неприятность, схватил ее за руку. Энди тут же высвободила руку и, сняв
кувшин с подогрева, налила им обоим кофе.
— Все-таки старайся оповещать звуком о своем передвижении, — резко
проговорила она.
— Могу свистеть.
— Все, что угодно, только не подкрадывайся незаметно. — Она была
взволнована больше, чем ей хотелось бы показать ему. Этот момент ей живо
напомнил, как Саймон внезапно возник у нее за спиной на балконе пентхауса и
прямо там же занялся с ней сексом, даже не повернув к себе лицом для
поцелуя. Тогда он ясно дал ей понять, что она для него не более чем задница.
А уж она, дурища, к тому времени, испытав благодаря ему неземное
наслаждение, размечталась, что он возьмет ее с собой. Унижение от его отказа
Энди до сих пор вспоминала с отвращением.
Она поставила чашку и, чтобы успокоиться, сделала медленный вдох.
— Думаю, тебе лучше уйти, — расхрабрилась она. — Я хочу,
чтобы ты ушел.
— Потому что я тебя вчера поцеловал? — Саймон внимательно на нее
посмотрел.
— Потому что ты — это ты, а я — это я. Я знаю, что представляла собой
раньше, но после аварии я живу одна... — Черт! Он же в курсе. Все это
время он фиксировал каждый ее шаг. — И, почувствовав, каково это,
считаю, что одиночество — самое оптимальное для меня состояние. Я всегда
неправильно веду себя с мужчинами. Печально, но факт.
— Я не прошу тебя ни о чем глобальном. Тебе же нужно поесть? Так пойдем
куда-нибудь пообедать. Или позавтракать. Можно пойти в блинную, — мягко
уговаривал ее Саймон, и если бы Энди не ждала от него в любой момент
подвоха, то, возможно, ему и удалось бы усыпить ее бдительность, создать у
нее ложное впечатление безопасности. Насколько опасно идти с ним в блинную?
Дело в том, что почувствовать себя с этим человеком в безопасности просто
невозможно, он сам по себе опасность, и причина тому в сложившихся между
ними отношениях.
Энди отрицательно покачала головой:
— Я никуда с тобой не пойду.
— Если пойдешь, обещаю ответить на любой твой вопрос.
Энди замерла. Но в следующую минуту ужасно разозлилась на себя, поддавшись
было соблазнительному, как ей показалось, предложению, на что и рассчитывал
Саймон. Умом она понимала, что ей следует держаться от него подальше, но
возможность узнать что-то о нем манила ее. Саймон с интересом, с блеском в
глазах наблюдал за Энди. Уголки рта его насмешливо изгибались. Он выглядел
чрезвычайно привлекательно, когда ослаблял бдительность и с его лица сходило
обычное бесстрастное выражение. Его обаяние почти победило Энди. И все-таки
она отказывалась сдаваться.
— Я не желаю ничего о тебе знать.
— Не желаешь знать, к примеру, как у меня появилась татуировка на
заднице.
— У тебя нет татуировки на заднице! — рявкнула Энди, гневно
сверкая на него глазами. Она видела его зад, но никакой татуировки там не
было, не слепая же она в самом деле. Она бы непременно ее заметила.
Саймон начал расстегивать ремень на джинсах.
— Не надо! — заволновалась Энди. — Не надо...
Его тонкие пальцы сжали язычок молнии и потянули его вниз.
Энди забыла, о чем говорила до этого.
Саймон повернулся к ней спиной, зацепил большими пальцами пояс джинсов и
приспустил их. На крепкие округлости его ягодиц упали полы рубашки. Он
поддержал их рукой, и Энди справа в самом верху увидела некий абстрактный
рисунок, какой-то странный, вьющийся лабиринт. Пальцы Энди судорожно
дернулись от внезапного порыва прикоснуться — не к татуировке, ей вновь
захотелось ощутить округлость его мышц и прохладу его кожи.
Она сжала руки в кулаки и постаралась, чтобы ее голос звучал спокойно.
— Странный рисунок. Что он означает?
Саймон натянул джинсы, заправил в них рубашку и, застегивая молнию,
повернулся к Энди. Его лицо было весело.
— Расскажу за обедом.
— Черт тебя подери! — сердито бросила Энди и, круто развернувшись,
пошла в спальню собираться.
Через десять минут она вышла. Все сборы заключались в том, что она почистила
зубы, причесалась, а пижаму с футболкой сменила на джинсы и кофточку, на
которой расстегнутой оставалась только верхняя пуговица: она запретила себе
всякие откровенные вырезы — шрам на груди служил вечным напоминанием о том,
что жизнь ее навсегда изменилась. И никакой косметики на лице — поражать она
никого не собиралась. Надев шлепанцы, Энди взглянула на свои ненакрашенные
ногти на ногах и фыркнула. Сейчас она была полной противоположностью той
Дреа, которую Рафаэль когда-то отдал попользоваться убийце, и если ему,
Саймону, это не по вкусу, она его не держит, пусть катится отсюда на все
четыре стороны.
При виде ее у Саймона на лице появилась искренняя улыбка.
— Ты чертовски хороша, — сказал он.
Комплимент оказался настолько неожиданным, так не соответствовал ее недавним
размышлениям, что Энди остановилась, открыв от изумления рот.
— Я... э-э... спасибо. Но... ты что, слепой?
— Вроде бы нет, — серьезно ответил Саймон, словно ее вопрос не был
риторическим. Он протянул руку и дотронулся до ее волос: — Жаль немного, что
нет кудряшек, но цвет мне нравится. Ты теперь не такая яркая, не такая
хрупкая. И это хорошо. А твои губы по-прежнему... а впрочем, не важно.
— Что не важно?
Он играл с ней, как с рыбкой, попавшейся на крючок. Энди это сознавала, но
какая разница? И все-таки что там с ее губами? Спрашивать ей об этом его не
следовало, потому что ответ скорее всего ожидался с сексуальным подтекстом,
а эту тему она затрагивать не хотела. И все же... что там с ее губами?
— Скажу за обедом, — ответил Саймон.
Когда они устроились за отдельным столиком в
Блинком доме
и перед ними
возникли меню и дымящийся кофе, Энди поняла, что она права: готовность
Саймона ответить на любой ее вопрос вовсе не означала откровенность с его
стороны. Разозлившись на себя за то, что не подумала об этом раньше, Энди
бросила меню на стол и с досадой воззрилась на Саймона.
— Однако насколько правдивы будут твои ответы?
— Абсолютно правдивы, — без заминки ответил Саймон.
Такая готовность с его стороны, конечно же, настораживала, и Энди поняла:
она попалась.
— Врешь.
Саймон отложил меню.
— Сама подумай, что мне от тебя скрывать? Или тебе от меня?
— Откуда мне знать? Если бы я все про тебя знала, то и не
интересовалась бы ничем.
— Верно.
Саймон улыбнулся. Уж хоть бы он не улыбался, подумала Энди. Его улыбки
заставляли ее забыть, что он киллер, что по его жилам бежит ледяная водица и
что, отвергнув ее, он заставил ее страдать гораздо сильнее, чем все
остальные мужчины. Откуда все же у него татуировка на ягодице, подумала
Энди. Как только она могла о ней забыть?
— Ну и что означает рисунок на твоей заднице?
— Не знаю. Это временная детская татуировка. Я ее только сегодня утром
перевел.
Энди, которая в этот момент пила кофе поперхнулась, и теперь, зажав нос и
рот ладонью, старалась проглотить кофе, чтобы не испачкать стол. Справившись
наконец с неловкостью, она залилась смехом: ловко же он обвел ее вокруг
пальца.
— Так нечестно! А я-то повелась. Я же знала, что никакой татуировки у
тебя нет.
К столику с блокнотом и ручкой приблизилась официантка:
— Ну, что будем заказывать?
Энди взяла омлет, бекон и тост, Саймон все то же и плюс ко всему жареную
картошку. Как только они снова остались одни, Энди поставила чашку на стол,
чтобы не подавиться снова, если он в очередной раз преподнесет ей какой-
нибудь сюрприз.
Ей о многом хотелось его расспросить, но некоторые вопросы она не решалась
задать — не была уверена, что готова услышать ответы. Возможность задать
Саймону любой вопрос ее сейчас обескураживала. Впрочем, как и любого,
оказавшегося бы на ее месте. Она с этим мужчиной чувствовала себя так, будто
дразнила тигра палкой, а занятие это, даже если тигр пока не имеет ничего
против, в любой момент может стать крайне опасным.
И Энди ради собственной безопасности начала с простого:
— Сколько тебе лет?
Удивившись ее вопросу, Саймон приподнял брови.
— Тридцать пять.
— Твой день рождения?
— Первое ноября.
Энди умолкла. Ей хотелось знать его настоящую фамилию, но этот вопрос скорее
всего лучше не трогать. Его тайны темнее ее секретов, их границы более четки
и резче очерчены.
— Это все, что ты хотела знать? — поинтересовался он, когда ее
расспросы прервались. — Ты хотела только знать, сколько мне лет и когда
я родился?
— Нет. Не только, но оказалось, что задавать тебе вопросы гораздо
сложнее, чем я думала.
— Хочешь знать, сколько мне было лет, когда я впервые убил человека?
— Нет. — Энди поспешно оглянулась по сторонам: не слышит ли их
кто? Но голос у Саймона был довольно глухим, чтобы разноситься по всему
залу. В их сторону никто не смотрел.
— Семнадцать, — безжалостно продолжил Саймон. — Я обнаружил в
себе прирожденный талант к этой работе. В прошлом году я, однако, решил с
ней распрощаться. Это случилось, когда я вышел из больничной часовни, где не
мог справиться со слезами после того, как возле твоей палаты услышал ваш с
медсестрой разговор. Тогда я понял, что ты не только жива, но и невредима. С
тех пор я не брал ни одного задания.
Черт его побери!
Следующие два дня Энди проклинала Саймона — не только потому, что все это
время он не показывался ей на глаза, хотя точно был где-то рядом, наблюдал
за ней, но и потому, что, слушая его откровения за столиком в блинной,
поняла: она влюбилась в него без памяти. Что может быть глупее? Если Энди и
нужно было убедиться, что романтических отношений ей следует избегать —
поскольку она всегда выбирала не тех мужчин, — то вот оно, безусловное
тому доказательство.
Слушая его душераздирающую исповедь, Энди сдержала слезы: он рассказывал о
своей жизни таким спокойным и будничным тоном, что ей хватило сил это
сделать. Она хотела знать, откуда он родом и есть ли у него родные.
Оказалось, он единственный ребенок, родился на военной базе в Германии, и
его родители уже умерли. Впрочем, даже если бы он имел близких, подумала
Энди, это ровным счетом ничего бы не изменило — он все равно остался бы
одиночкой. Она и сама была такой, а потому знала, каково это, когда некому
излить душу, некому довериться. По крайней мере до конца. Обосновавшись в
Канзас-Сити, она не обзавелась друзьями, что печально, и в этом отношении
Энди прекрасно понимала Саймона.
Саймон во многом отличался от других. Его, например, не интересовал
профессиональный спорт. Это понятно: коллективные игры одиночек не
привлекают. У него не было предпочтительного цвета, он не любил пироги.
Возможно, пристрастия и склонности, как и неприятие чего-то, что люди
используют для самоиндентификации, представлялись ему человеческими
слабостями, которые при случае могли быть использованы против него, а потому
он намеренно избегал их. Хотя, возможно, он таким и родился.
Однако он потянулся к Энди, и это приобрело уже хроническую форму. Все
началось в тот достопамятный день, в пентхаусе, когда он, увидев, как она
напугана, покорил ее своей нежностью и вниманием. Он занимался с ней
любовью, хотя в то время ни он, ни она не думали, что это любовь. Он
оставался с умирающей Дреа до конца, вплоть до приезда спасателей.
Энди никогда — ни во сне, ни наяву — не вспоминала об аварии, и лишь что-то
смутное, связанное со смертью, всплывало в ее голове. Она в мельчайших
подробностях помнила явление поразительного света — чистого и яркого, а
также дивный мир, в котором она очутилась. Но период между тем временем, как
она увидела свет, и тем, когда она попала в тот дивный мир, Энди никак не
могла восстановить полностью. Однако там, в блинной, за столиком, быть
может, потому, что Саймон сидел напротив и она смотрела ему в лицо, все
вдруг прояснилось: сцена умирания возникла перед ней так же ясно, как если
бы происходила у нее на глазах сейчас. Энди будто бы снова слышала тихий
голос Саймона:
Боже мой, милая
, — смотрела, как он касается ее волос,
видела на его лице страдание, которое он пытался сдержать, и боль, в которой
не хотел себе признаться. Она только не различала собственного тела, чем-то
скрытого от глаз.
Энди вдруг почувствовала, будто ее грудь снова пронзило: она вдруг поняла,
почему он просматривал газетные заметки о ее несчастном случае. Он хотел
найти ее могилу, чтобы принести ей цветы.
— Энди, — потянувшись к ней через стол, Саймон своей грубой рукой
сжал ее нежные пальцы, — ты где?
Сердце Энди разрывалось на части, но она заставила себя отринуть тяжелые
воспоминания и вернуться в настоящее. Ведь только что она открыла для себя
так много нового о сидящем против нее мужчине, который, насколько это
возможно, стремился стать ей ближе и для этого по собственной воле
выворачивал перед ней душу.
Она больше не хотела ничего спрашивать, и остаток обеда прошел в молчании.
На лицо Саймона вновь легла бесстрастная и неподвижная маска, хотя и перед
тем оно не было, по мнению Энди, особо выразительным: он позволил себе
продемонстрировать, что доволен, да время от времени, когда его взгляд
останавливался на губах Энди, загорались его глаза. Но ни мысли, ни единой
эмоции на его лице нельзя было прочесть.
Он отвез ее домой, поднялся с ней на крыльцо, но остановился чуть поодаль,
тем самым давая понять, что, даже если она пригласит, входить внутрь не
намерен. Затем подошел к соседской двери и резко в нее постучался. Зачем?
Энди, сдвинув брови, недоуменно наблюдала за ним. Секунд через пятнадцать он
постучал еще раз. Никто не отозвался.
— Что ты делаешь?
— Хочу убедиться, что там никого нет. Машина отсутствует, но кто-то из
жильцов мог остаться дома. — Из этого следовало, что он достаточно
долго наблюдал за домом и выяснил, что ее сосед
...Закладка в соц.сетях
