Жанр: Любовные романы
Битва королев
...p;— произнес
мудрое слово Честер, — можно судить о человеке. Де Бург хитер и гребет
под себя, богатея с каждым новым браком.
— Важно, чтобы народ об этом узнал, — сказал епископ. — Люди
радуются тому, как якобы справедливо управляет ими молодой король под
руководством Верховного судьи. Он и разбойников поймал и казнил, и иноземцев
выгнал, но надо донести до народа истинную правду, что движет де Бургом лишь
корысть, страсть набить свои карманы. Если люди начнут завидовать ему, то
заслуги его вмиг забудутся. Можно простить правителю суровость в исполнении
законов, даже поражения на поле брани и в дипломатии, но не то, что он
обогащается, когда большинство населения беднеет.
Сказав об этом, мы свергнем де Бурга, сметем его, как мусор, из
Вестминстера. Лишь бы только народ нам поверил. Женитьба его на принцессе
шотландской дает нам в руки доказательства. Да не упустим мы этот шанс!
Епископ закончил свою речь. И Честер, и де Бреати молча кивнули.
В тавернах жители Лондона перешептывались... на берегах Темзы, прогуливаясь,
они уже кричали во весь голос, и все о том, что Верховный судья правит
молодым королем и поэтому стал самым богатым человеком в Англии.
Он дергает одну ниточку, другую — король взмахивает ручками и перекладывает
денежки англичан из их карманов в бездонные сундуки Верховного судьи.
В толпе бродили нанятые Честером и де Бреати распространители слухов и
охотно посвящали всех желающих в подробности обогащения Губерта де Бурга. И
нельзя было привлечь их за клевету, ибо то была правда.
И все соглашались, потому что дьявол может ввести в искушение любого, и ни
мужчина, ни женщина не устоят против корысти, но государственному деятелю
надо быть в чистоте, а раз он ее нарушил, то позор и смерть ему.
Де Бург, проезжая по улицам вместе с королем, впервые в жизни ощутил
леденящий ужас, когда собравшаяся у стен своих домов толпа встречала их
зловещим молчанием.
Кто-то швырнул камень в Верховного судью и промахнулся. Он был единственным
таким отчаянным — остальные лишь провожали процессию презрительными
взглядами, но это был уже знак Судьбы. Скоро не только камни пойдут в дело.
Охранник Губерта оказался расторопным и поймал злоумышленника. С ним
расправились жестоко — отрубили правую руку, которой он бросил камень.
Но ведь таких рук множество, а камней еще больше... найдется для Верховного
судьи. Преступнику сочувствовали, потому что он пострадал за общее дело.
Один из самых уважаемых граждан столицы, Константен де Фиц-Атульф устроил
собрание у себя в доме, и там было решено направить послание дофину
французскому Людовику с просьбой вернуться в Англию, где жители Лондона
готовы приветствовать его.
А потом было шествие по улицам столицы, и купец Константен шел во главе
толпы и выкрикивал:
— Господь с нами! Бог и Людовик Французский спасут нас от нищеты!
Конечно, большая часть англичан не желала возвращения французов. И еще
больше было тех, кто страшился прихода к власти Фолкса де Бреати с его
головорезами. Им хотелось, чтобы молодой король сидел на троне по-прежнему,
но только сменил советников — корыстных на честных, не таких явных жуликов,
как де Бург, о котором даже стыдно поминать в приличном обществе.
Поэтому возмущение в Лондоне скоро было раздавлено железными панцирями
королевских солдат, а Константен де Фиц-Атульф и прочие вожди оказались за
решеткой.
Губерт де Бург был и расстроен и растерян. Он должен был поскорее избавиться
от Константена и других бунтовщиков.
Но он все медлил, зная, что казнь подольет еще масла в огонь, уже
разгоревшийся в Лондоне и по всей стране.
Он держал пленников в тюрьме, а сам все мучился сомнениями.
И тут к нему явился — кто бы мог подумать? — Фолкс, тот, кто разжег
весь этот пожар — и предложил собственноручно повесить Константена, так как
купец посмел оскорбить короля, а у короля нет более преданного слуги, чем
Фолкс.
Де Бург, впервые в жизни проявив слабость и недальновидность, в спешке
согласился.
Фолкс увез Константена и его друзей на другой берег Темзы и там, в
уединенном месте, повесил на выбранных заранее могучих ивах.
Это, однако, не означало, что заговорщики прекратили свои атаки на
Верховного судью. Они желали
смести пыль с трона
.
Епископ составил, на их взгляд, великолепный план. Сначала Фолкс предложил
свой — силой захватить Тауэр, но это было отвергнуто с разумным доводом, что
у заговорщиков слишком мало сил.
Принят был план епископа — добиться аудиенции у короля в отсутствие де Бурга
и убедить мальчика, что спасение королевства зависит только от его согласия
убрать с глаз долой ненавистного народу, корыстолюбивого советника.
— Правда колет глаза! — настаивал епископ, уверенный в успехе
своего плана.
Они явятся в Вестминстер неожиданно и застигнут Генриха врасплох. Он не
будет готов к беседе, не получит заранее наставлений от де Бурга, и так как
он еще дитя, то поверит всему сказанному о Верховном судье людьми мудрыми,
знатными и сведущими.
Епископ обещал, что обеспечит доступ им во дворец в нужное для них время.
Впервые Генрих принимал делегацию без стоящих рядом Уильяма Маршала, Стивена
Ленгтона и де Бурга, шепчущих ему, что надо отвечать.
Епископ Винчестерский был ему малознаком, и уж тем более Честер и этот де
Бреати с грубым крестьянским лицом.
Епископ представил ему этих просителей и первым обратился к королю с речью:
— Мы ваши верные слуги, государь наш!
Генри благосклонно кивнул и дал знак, чтобы они поднялись с колен.
Ему было всегда неудобно, что взрослые мужчины становятся перед ним на
колени.
Он разрешил им усесться на креслах. Они были такие высокие, даже он,
восседающий на троне, все равно был ниже их.
— Вы упустили случай встретиться с Верховным судьей. Он только что
отбыл из Лондона, — сказал Генрих.
— А нам как раз и надобно было поговорить с Вашим Величеством с глазу
на глаз, — сказал епископ.
— Так говорите. — Генрих ощутил приятное тепло оттого, что может в
первый раз принимать подданных и решать что-либо без чужих подсказок.
— Нам известно, что вы, наш король, превзошли умом своих сверстников и
готовы принимать на себя обязанности управления государством. Если я не
ошибся, то вы не нуждаетесь в няньке и кормилице.
— О какой кормилице вы говорите? — возмутился король. — Вы
подразумеваете Губерта?
— Мы все уверены, что Верховный судья по-прежнему думает, что вы
младенец. Он даже сажает вас на горшок, не так ли?
Последнее заявление епископа бросило короля в краску.
— Вы ошибаетесь, сударь!
— Чтобы удостовериться, что это не ошибка, мы и пришли сюда,
государь...
— Надеюсь, у вас дело государственной важности? — напыщенно
высказался мальчик.
— Разумеется, Ваше Величество знает о волнениях в столице?
— Я все знаю. Предатели собирались вновь отдать нас под власть
французов.
— Вас ввели в заблуждение. Предателей в стране нет, а есть только
верноподданные Вашего Величества, желающие избавить страну от наглого
хапуги, — подал свой голос Честер.
— Я так не думаю, — пробормотал Генрих. — Они призывали
Людовика Французского себе на помощь.
— Они возмутились поступками Верховного судьи, — уточнил
епископ. — Уберите его, и страна успокоится.
— Убрать Губерта? Моего лучшего друга?
— Он лучший друг самому себе, сир. Вам известно, как он обогатился за
время вашей дружбы?
— Я сам вознаградил его многими владениями!
— А прежние его жены добавили еще дюжину замков и поместий, заплатив за
постельные утехи, — вмешался в разговор жуткий простолюдин, наводящий
страх на юного короля.
Епископ — по возможности незаметно — сделал знак нормандцу, чтоб тот лучше
помалкивал.
— Ваше Величество, мы желаем только одного — спокойствия в королевстве
и чтоб вы без помех распоряжались короной, возложенной на вашу голову при
одобрении всего народа. Вы уже достаточно мудры, чтобы самому принимать
решения.
— Я не подчиняюсь Верховному судье, если вы это хотите знать! —
вспылил король. — И мнение народа о нем я сам узнаю. Вы посмели явиться
сюда ко мне с требованиями. С какими? Говорите!
— Все в вашей воле, государь...
— Заключить его в Тауэр? Выколоть ему глаза? Четвертовать? —
Мальчик внезапно впал в истерику и накинулся на нормандца: — Я слышал о
тебе, де Бреати! Ты людоед! Ты и меня разрежешь и съешь на жаркое, если
представится случай. Ты мне не угоден... поэтому убирайся вон!
Депутация мятежных вельмож потерпела неудачу. Четырнадцатилетний подросток
проявил воистину королевскую проницательность и распознал оборотней,
укрывшихся под видом заботливых друзей короны.
Такая реакция короля побудила заговорщиков к немедленным действиям.
Де Бреати начал собирать свои разбросанные по стране шайки для похода на
Лондон.
Генрих, в свою очередь, срочно вызвал в столицу де Бурга.
Королевская армия превосходила повстанцев и по численности, и по вооружению.
Чтобы избежать позорного разгрома, заговорщики согласились на переговоры. В
Вестминстере епископ Винчестерский и архиепископ Кентерберийский, по желанию
обеих противоборствующих сторон, наконец свиделись.
Огромен и пуст был зал, где установили кресла для встречи двух церковных
прелатов.
Король, по совету де Бурга, отказался от присутствия на переговорах, дабы
сохранить отстраненную позицию.
Несколько часов продолжалась встреча двух церковников, потом зал заполнили
придворные. Появился и король, и воссел на специальное, приготовленное ему
кресло, повыше других, покрытое мягкой леопардовой шкурой. Он должен был
огласить свой вердикт — то ли считать де Бурга грабителем королевской казны,
то ли благодетелем народа и
отцом нации
.
Губерт де Бург был доволен тем, как повел себя его воспитанник на предыдущей
встрече с тремя мятежниками. Теперь он советовал королю держаться так же
непоколебимо, даже если у Его Величества и возникнут некоторые сомнения.
Губерт занял место по правую руку от монарха, слева уселся Стивен Ленгтон.
Епископу Винчестерскому предложили изложить в присутствии всех причины, из-
за которых затеялась смута в королевстве.
Питер де Роше, обращаясь к высокому собранию, заявил, что ни он, ни те, кто
поддерживает его, не изменники. Они осуждают восстание лондонских горожан,
которые готовы были вновь привести французских захватчиков на английскую
землю.
Фолкс де Бреати уже распорядился повесить Константена де Фиц-Атульфа, и
казнь, по их словам, свершилась. А удручает их то, что король действует не
сам, а по чужой подсказке. Не Генрих Третий правит страной, а Губерт де
Бург. Епископ и его сторонники хотят, чтобы его убрали и чтобы сам король
выбрал себе нового советника вместо де Бурга.
Генрих сказал:
— Мы уже говорили с вами на эту тему, епископ. Мне и тогда не
понравился ваш тон, и сейчас тоже. В настоящее время мне служат хорошо, и
так же хорошо служили с первого дня, как я был коронован.
— О государь! Губерт де Бург обогатился на вашей службе. Вся его
политика заключается в том, чтобы наполнить свои сундуки золотом, а то, что
от этого страдает государство, его не тревожит.
Губерт поднялся и попросил короля дать ему слово.
— Пожалуйста, говорите, — сказал Генрих. — Добавьте свой
голос к моему. Пусть изменники узнают, что мы думаем про них одинаково.
— Благодарю вас, Ваше Величество. — Губерт поклонился и обратил
свой взор на Питера де Роше. — Вы, епископ, — корень всех зол! Не
кто иной, как вы, подтолкнули этих людей на выступление. Вы хотите сами
занять мое место. Я хорошо это понимаю, но наш король не марионетка, которую
можно дергать за ниточки. Он выбирает себе советников по собственной воле, и
Господь не допустит — все равно король не предложит вам мой пост.
Питер де Роше побледнел от злобы. Он прокричал:
— Слушай меня, де Бург! Я истрачу все, что имею, до последнего пенни,
чтобы доказать, что ты недостоин служить короне и должен быть выгнан из
страны с позором!
Затем он, словно подхваченный ветром, устремился прочь из зала.
Воцарилось молчание. Первым его нарушил Генрих:
— Мы видим, какого злобного и вредного человека имеем на должности
епископа Винчестерского. Знайте же все, что впредь я не допущу подобных
бунтарских речей.
Губерт сказал:
— Если Ваше Величество выскажет свои пожелания насчет того, как
поступить с мятежниками, я их тут же исполню.
— Мое решение скоро последует, — с важностью произнес молодой
король.
— Не медлите, государь. Нельзя позволить им спастись бегством, —
настаивал Губерт.
Стивен Ленгтон согласился с ним, заявив, что подобные раздоры вредят
государству и злоумышленники должны быть помещены туда, где не смогут
затевать новые смуты.
Собрание, казалось, поддержало это предложение. Во всяком случае, никто
вслух не возразил, и все, кроме мятежников, конечно, радовались, что король
проявил твердость и показал врагам, как он силен.
В результате последовало вскоре в Данстебле судебное разбирательство, и
владения обвиненных в государственной измене вельмож были конфискованы.
Де Бреати не собирался сдаваться так просто. Он укрепился в замке Бедфорд, и
когда к стенам подъехали представители властей, чтобы арестовать его, то им
сообщили, что он ждет их с нетерпением и уж обратно из замка не выпустит.
Зная о его склонности пытать свои жертвы с особой изобретательностью,
служители закона предпочли убраться восвояси.
Но один из них не преуспел в этом — Генрих де Брайбоу, заместитель шерифа
Бэкингемшира, Нортгемптоншира и Татлендшира. Он когда-то поддерживал Джона в
схватке с баронами, но затем прозрел и перешел на их сторону. После
поражения Людовика он присягнул на верность Генриху, как и многие, и
соответственно вернул себе прежние должности и поместья.
Брайбоу был захвачен головорезами де Бреати и доставлен в замок, где с ним
обращались сурово. Он пребывал в страхе, но, к счастью для пленника, его
слуга смог доставить известие о захвате хозяина его супруге, а та, не теряя
времени, послала гонца к королю, который как раз находился вместе с
парламентом в Нортгемптоне. Она не преминула отметить в послании, что ее муж
был арестован мятежником при исполнении своих обязанностей, как служитель
закона, выполняющий волю короля.
Генрих окончательно уразумел, что править надо сильной рукой и ни в коем
случае нельзя допустить, чтобы кто-то мог сказать, что он боится своих
подданных. Он заявил, что сам возглавит поход на Бедфорд и лично расправится
с де Бреати.
Фолкс де Бреати был не из тех людей, кто впадает в отчаяние в сложных
обстоятельствах. Наоборот, дополнительные трудности вызывали в нем душевный
подъем. Сообщники покинули его, предоставив ему возможность сражаться в
одиночку.
Что ж, прекрасно! — объявил он. — Замок способен противостоять
королевскому войску. Если король хочет войну, он ее получит!
Итак, осада началась.
Она продолжалась весь июнь, июль и не кончилась и в августе.
Фолкса отлучили от церкви, и когда его жена обратилась к королю за
разрешением на развод, говоря, что ее силой выдали замуж за это чудовище, то
получила немедленное согласие.
Но Фолкс все еще держался против всей армии короля.
Рандульф де Блунервил, граф Честер, принялся открыто осуждать поведение
Фолкса. Фолкс, по его мнению, слишком уж упрям. Ему следует понять, что со
временем он будет неизбежно разбит. Лучше бы ему отступить, как это сделал
Честер, и готовиться к будущим битвам.
А хвастливые заявления и упорное сопротивление ничего хорошего Фолксу не
принесут, кроме сомнительной славы тупоголового упрямца. Честер
присоединился к королю, и до Фолкса наконец дошло, что он один будет нести
наказание за всех мятежников, так как епископ Винчестерский затих и
притаился, готовый ждать другой возможности свергнуть Губерта де Бурга.
Замок не выдержал столь долгой осады, и жарким августовским днем Фолкс
вынужден был сдаться. Восемьдесят солдат гарнизона повесили тут же в
замковом дворе, но Фолкса приберегли для суда.
Он попросил аудиенции у короля, и Генрих согласился.
Фолкс бросился в ноги королю.
— Я был кругом не прав, — плакался он, — но раз вы — король,
то должны вспомнить, что когда-то я сражался бок о бок с вашим отцом. Я
служил ему верой и правдой, и раз вы мудрый король, то вспомните и о том,
что хорошие дела человека должны приниматься во внимание, когда его судят за
плохие поступки.
Такая речь чем-то пришлась по душе Генриху, и он отправил Фолкса к епископу
Лондона, у которого преступник должен был содержаться под стражей, пока не
будет решено, что с ним делать.
Некоторое время Фолкс провел в заключении, а потом его приговорили к изгнанию и выслали во Францию.
— Будем надеяться, — произнес Губерт де Бург, — что с этим
мерзавцем и смутьяном покончено!
Затем он поведал королю, что тот уже доказал свою способность править без
регента, и, если на то будет согласие Его Величества, к Папе в Рим будут
посланы за благословением Генриха на самостоятельное правление.
Король смаковал свой триумф, ведь все единодушно согласились, что он проявил
силу воли и государственную мудрость, отразив нападки мятежников. Однако
покой его вновь нарушил де Бург, явившись с новостью наиважнейшей для судеб
Англии и достойной внимания короля.
— Гонец только что прибыл из Франции! — объявил де Бург с
порога. — Филипп Французский скончался.
— Значит, Людовик теперь король Франции! — Генрих помрачнел.
Он никогда не забывал о том кратком периоде, когда Людовик практически
правил Англией. Если б Джон не умер так кстати и вовремя, неизвестно, как
повернулось бы дело.
Генрих размышлял вслух:
— Вероятно, у него хватает забот во Франции, и он уже не смотрит в нашу
сторону.
— Не питайте на это надежд, Ваше Величество. Он никогда не отводил
жадного взгляда от Англии с той поры, как мы его поняли, и теперь тоже не
махнет на нас рукой. Спор между Францией и Англией вечен и не закончится со
смертью Филиппа Августа.
— Я знаю, что наши предки всегда враждовали. Моим предшественникам
редко выпадала возможность мирно править здесь, в Англии, потому что тут же
возникали какие-нибудь проблемы в Нормандии. Из-за этого главным образом и
пострадал мой родитель.
— Ваш родитель пострадал из-за своего характера, он сам накликал на
себя беду, — заметил Губерт трезво. — Вам, государь, следует
всегда помнить об этом. Вы, не сомневаюсь, пойдете иным путем и не только
вернете то, что им было утрачено из владений за морем, но и возвратите былое
уважение к английской короне мудрым, справедливым своим правлением.
— Я молю Господа, чтобы так и случилось.
— Это хорошо, государь, Господь вам поможет. А теперь задумаемся о
заморских делах и о том, как перемены во Франции скажутся на Англии.
Молодой король высказал предположение:
— Может быть, и неплохо... Я слышал, что о Людовике его подданные
невысокого мнения.
— Он человек порядочный — любящий муж, отец... Из таких людей далеко не
всегда получаются хорошие короли.
— Он легко отказался от своей власти над Англией и поспешил к себе
домой.
— Он понял, что народ против него, и посчитал, что умнее будет
отступить, чем расшибить себе лоб о каменную стену.
— А если он и сейчас не захочет испытывать судьбу? — с надеждой в
голосе задал вопрос Генрих. — С него достаточно и своего королевства.
Губерт ответил не сразу.
— Я не столько беспокоюсь о новом французском короле, сколько о
королеве. Вот кого надо опасаться — Бланш, королевы Франции!
— Женщины?!
— Вы достаточно умны, государь, чтобы понимать, что женщин нельзя
сбрасывать со счетов. Среди них есть — и слава Богу их немало, — кто
заботится о мужьях, о семье, кто ласков, добр и самим своим присутствием
вносит в дом мир и покой. Но некоторых подобная роль не удовлетворяет. Я
уверен, что королева Франции именно такова.
— Она моя близкая родственница. Благодаря ей Людовик получил право
претендовать на престол.
— Она ваша кузина, дочь вашей тетки Элинор, вышедшей замуж за Альфонса
Кастильского. У вас общие дед и бабка. Трудно представить, что внучка
Генриха Второго и Элеонор Аквитанской не обладала бы честолюбием и сильной
волей.
— Значит, вы думаете, что нам следует остерегаться Бланш, хотя супруг
ее — человек слабый?
— Не принимайте бездеятельность за слабость! Людовик не драчлив. Он не
затевает войну без надобности и без уверенности в победе. Я считаю это
проявлением мудрости. Впрочем, не мне вас учить, когда вам все это и так
известно.
Генрих улыбнулся про себя. Он давно обратил внимание, что все советы и
наставления Губерт теперь обрамляет фразой:
Вы сами это знаете, государь
.
До того, как Генрих встал на его защиту против мятежных баронов и епископа
Винчестерского, Губерт де Бург общался с королем без подобных оговорок.
— Итак, вы думаете, что опасность исходит от Бланш? — повторно
задал вопрос король.
— Согласитесь, государь, что англичанам всегда следует не упускать из
вида французов и держаться настороже. То, что случается во Франции,
немедленно находит свой отклик здесь у нас. Об этом нельзя забывать. Итак,
Филипп Август мертв, а Людовик вместе с Бланш на троне. Давайте поразмыслим,
как нам теперь вести себя.
— И как же, Губерт?
— Мы должны выжидать, как дальше будут развиваться события.
— И в то же время, — подхватил Генрих, — помнить, что они
наши враги. И следить за ними в оба. За Людовиком и Бланш... в особенности
за Бланш!
Франция, 1200—1223 годы
Тогда только что наступил первый год нового века, король Джон воссел на
престол Англии несколько месяцев назад, а Филипп Август стал королем Франции
почти что в один день с ним.
Заботы двух государей, разумеется, не касались трех девочек, беспечно
болтающих в уединенном покое дворца короля Кастилии. Солнце уже опускалось к
зениту и слепило их, даже сквозь затемненные стекла, когда объявили, что
прибыл к двору трубадур, который споет им и научит девочек новым песням.
Их отец, король Альфонсо Восьмой, и их мать, дочь Генриха Второго, Элинор,
были образцовой супружеской парой. Они любили и солнечный свет, и музыку на
открытом воздухе, а их немногочисленный двор заслужил репутацию самого
галантного в Европе. Они к тому же обожали своих дочерей и занимались
образованием Беренгарии, Урраки и Бланки.
Все три девочки были красивы, а также умны, грациозны и обучены иностранным
языкам, грамоте и домашнему хозяйству благодаря урокам приглашенных отцом
учителей.
Для государства Кастилии это было очень важно, потому что это испанское
королевство торговало невестами.
Против обычаев и нравов того сурового века Альфонсо и Элинор уделяли много
внимания дочерям. Девочки пели и танцевали перед родителями, а те, в свою
очередь, рассказывали им разные интересные истории. Элинор было что
рассказать, но она не хотела, чтобы им довелось пережить то, что она
испытала в детстве. Она росла в детском приюте при Винчестерском монастыре.
Жизнь там, как и в Виндзоре, была полна тревог.
И впоследствии, куда бы ни забросила ее судьба — в Нормандию или в
Пуатье, — везде жизнь маленькой Элинор омрачалась постоянной враждой
между ее родителями.
Волевая натура ее матери побуждала их к ссорам, а когда отец поместил в тот
же приют и своего незаконного отпрыска, ни о каком примирении и речи быть не
могло. Они кричали друг на друга, и скандалы их были похожи на перебранки
воришек и рыбных торговок на лондонском базаре.
И к чему это привело?
Мать как-то в запальчивости пообещала отцу, что поднимет сыновей против
него. И так и поступила. А потом на много лет затворилась в монастырских
стенах.
Элинор, вырвавшись благодаря замужеству из застенок, не желала дочерям
подобной участи, и ее кастильский супруг был с ней согласен.
Он предпочитал развлечения политическим интригам. Любимым его занятием было
щелкать кастаньетами перед личиками своих дочурок.
Далекое расстояние — мили, лиги и лье — отделяли Элин
...Закладка в соц.сетях
