Жанр: Любовные романы
Нет худа без добра
...о, чтобы успокаивать и подбадривать
тебя, когда ты в плохом настроении, или чтобы закрепить хорошее расположение
духа, когда ты в этом нуждаешься, музыка, которая тебя убаюкает или разбудит
тебя. Ее тошнило от этой музыки.
Она напоминала все остальное в этой квартире: стены, обтянутые муаровым
шелком и ковры от Обюссона, английские гравюры со сценами охоты и расшитые
подушки ручной работы, наброшенная на спинку старомодного дивана шаль с
бахромой, — все казалось нарочитым и не совсем настоящим, словно в
демонстрационном зале Ральфа Лоурена. Сбрасывая с плеч пальто, Ханна
почувствовала, что край подола зацепился за пучок сухой травы, торчащей из
старомодной подставки для зонтов, рядом со шкафом в прихожей. Наблюдая, как
хлопья пуха и сломанный стебель падают на ковер, она почувствовала внезапный
приступ паники. "О, Боже, теперь мама меня убьет..." Обычно она старалась
быть такой осторожной... Только, черт возьми, почему бы не держать здесь
зонтики вместо этого дурацкого букета, который приходится обходить на
цыпочках?
— Бен... дорогой, это ты?
Голос мамы, полный надежды и беспечности, раздался совсем близко.
Ханна вздрогнула. И зачем только мама притворяется, будто думает, что это
Бен? Бен уехал от них давным-давно, а маме просто нравится делать вид, что
он по-прежнему живет здесь. Если бы Ханна жила в собственной квартире, то
мама даже и не заметила бы, что она уехала от нее. Ханна-золотце,
Удивительная Дочка-Невидимка. Когда здесь жил папа, это не обижало ее так
сильно, потому что он радовался ей так, как никому на свете.
Но теперь у папы появилась Грейс.
А у нее кто? Конрад?
Несмотря на свою болтовню за ужином, она по-прежнему не чувствовала
уверенности в том, что чувства Конрада к ней искренни. О, он блестяще
справлялся со всем, что касалось его увлечений, мог часами уговаривать ее
лечь с ним в постель, приводя массу доводов. Но это относилось только к
сексу.
— Скажи ей, что я просто подвез тебя и не смог подняться, — тихо
сказал Бен, наклонившись к ее уху.
Ханна обратила внимание, что пальто он не снимает.
— Скажи сам, — посоветовала она.
"Все внимание уделяется ему, а он в нем даже не нуждается".
— Хан, мне нужна передышка...
В полутьме коридора она увидела, как сощурились глаза Бена. Он бросил
тревожный взгляд на дорожку света, пробивающегося через дверь в гостиную.
Ханна подавила чувство обиды. Ну, что ж, значит, Бен тоже воспринимает это
не так легко. Мама все время налегает на него, отказываясь отменить
посещение абонементных концертов в "Метрополитен опера", серию музыкальных
вечеров камерной музыки, вынуждая Бена сопровождать ее на каждую оперу, на
концерт или балет. Не говоря уже о благотворительных мероприятиях или званых
обедах. Иногда даже — поделился с нею Бен — мама не говорит, что он ее сын.
Как будто бы ей хотелось, чтобы все думали, что он ее поклонник.
— Это я, мама! — крикнула Ханна, добавив едва слышно, обращаясь к
брату: — Ты снят с крючка.
— Спасибо, — выдохнул он, отступая к двери.
В гостиной Ханна наткнулась на мать, одетую в черное, облегающее фигуру
платье из шерстяного крепа, утопавшую в подушках кресла у камина. Она
сидела, задумавшись над открытым альбомом с образцами обивочных материалов
на коленях. Когда мать подняла голову, ее волосы в свете торшера, стоящего
позади, блеснули золотисто-красноватым оттенком. Ханна знала, что для того,
чтобы выглядеть, словно она родилась с такими волосами, матери приходится
тратить не меньше ста пятидесяти долларов в месяц в салоне "Ресин".
— Привет, дорогая, — рассеянно произнесла мама, снова принимаясь
сосредоточенно изучать образцы. — Как прошел вечер?
— Прекрасно, — солгала Ханна. — А твой?
— Неплохо. Я не говорила тебе, с кем я сегодня ужинала? С клиентом,
разведенным банкиром, который занимается размещением ценных бумаг. У него
куча денег, и что еще лучше, он не имеет ни малейшего представления о том,
чего он хочет. Я взялась переоборудовать его квартиру. Стиль довоенного
времени, масса панелей, отсутствие света, так что я подумала...
Она щелкнула по странице, трогая пальцем образец мебельного ситца,
расписанного махровыми розами.
Ханна помедлила в тщетной надежде, что на этот раз все окажется по-другому.
"Ну почему ты хоть раз в жизни не поинтересуешься моим мнением? Только не об
образцах обивочного материала, а о том, какие чувства я испытываю в связи с
разводом, в связи с тем, что у папы подружка, и... О школе и о том, в какой
колледж мне поступать, и даже о Коне, особенно о Коне".
Но более всего Ханна желала, чтобы мама просто протянула к ней руки и крепко
обняла ее так, как Грейс обнимает Криса, — если он только позволяет
ей...
Но что она в действительности знает о Грейс и Крисе? За исключением
сегодняшнего вечера, ей приходилось довольствоваться так называемыми
семейными выходами — на сбор яблок в Поулинге, несколько раз они ходили в
кино, после чего следовали легкие ужины. Ах, да, еще однажды был вечер,
когда папа достал им всем билеты на бейсбол. В тот раз даже Бен пошел с
ними.
Она заметила, что мать внимательно смотрит на нее, словно читает ее мысли.
Ханна знала, что означает этот особенный блеск в маминых глазах, и
почувствовала, как у нее внутри все сжалось.
— Как все прошло сегодня?
Мамин голос прозвучал спокойно, с едва заметной ноткой заинтересованности,
но Ханне удалось заметить, как при этом напряглась ее шея.
Комната выглядела мизансценой, в центр которой, чтобы произвести
впечатление, поместили маму. Позади нее стоял высокий застекленный книжный
шкаф, набитый книгами Диккенса, Теккерея и Марка Твена в кожаных переплетах,
в которые уже давно никто не заглядывал. Коллекция старомодных табакерок на
маленьком столике с волнистыми краями, стоявшем позади матери, не оставляла
места для книги, если бы вам вдруг захотелось почитать.
— Я же сказала тебе. — Ханна опустилась на колени перед
стереосистемой в шкафу-стойке из тикового дерева и начала искать компакт-
диск. — Мы поужинали. Бен отвез меня домой. Вот и все.
Она подумала, стоит ли говорить матери о том, что ее рвало. Мама отнеслась
бы к этому с сочувствием... которого хватило бы секунд на пять. После этого
она захотела бы узнать, почему ее рвало и почему, ради всего святого, ее
отец не сказал Грейс заранее, что у нее аллергия на орехи.
"Почему ты не спросишь меня, что я думаю о папе и Грейс?"
— Это не ответ — это хайку, — резко сказала мать с коротким
смешком. — А где же Бен?
Она заглянула за плечо Ханны, словно ожидая увидеть его.
— Он не мог найти место для стоянки. Просил передать тебе привет.
— О, Боже, а я хотела напомнить ему о филармонии на завтрашний день!
После концерта мы могли бы с Минкиными перекусить в "Русской чайной".
Ханна нашла компакт-диск, который искала.
— Ты не возражаешь, если я поставлю что-нибудь другое?
К черту все эти глупые тет-а-тет с мамой. Кроме того, эта сентиментальная
чушь "Нью Эйдж" ей и в самом деле надоела.
— Но ты мне так и не рассказала, как все прошло сегодня вечером.
— Нормально.
Она явственно услышала, как вздохнула мать.
— Ты ведешь себя так, будто меня должно волновать, что намерены делать
твой папа и его... девица, с которой он видится. Я спрашиваю только из
вежливости.
Ну да, подумала Ханна, а я в таком случае — Пола Абдул.
— Ну, хорошо, мы ели ласанью, — сказала она, по-прежнему не
поворачиваясь и стараясь говорить безразличным тоном. — А на десерт —
шоколадный торт.
Нет, она не скажет матери о том, что ее рвало. Грейс ей не нравилась, но она
вдруг почувствовала, что старается защитить ее. В любом случае матери
необязательно знать все.
— Удобоваримая еда, — сказала мама почти елейным тоном. — Как
мило. Наверное, потом вы все собрались у телевизора, чтобы посмотреть какой-
нибудь старый отрывок из сериала "Валтонс"?
— Мам, да ладно тебе. Это уже совсем неинтересно.
— Однажды мне приходилось в этом доме переоборудовать чердак. Ужасное
место — лифт все время ломался, никакой охраны.
— Сейчас лифт работает хорошо.
— Я полагаю, тебе это лучше известно, поскольку ты проводишь там так
много времени.
— До этого я заходила к Грейс всего один раз и то на несколько минут.
Обычно мы ходим в кино или куда-нибудь еще. Или проводим время у отца.
— Понятно. Не стоит защищать отца, Ханна. Это меня совсем не
касается... Хотя я надеюсь, что у него, по крайней мере, хватит здравого
смысла понять, что подходит и что не подходит его шестнадцатилетней дочери.
— Они не занимаются этим в моем присутствии, если ты это имеешь в виду!
Ханна быстро повернулась, случайно опрокинув кипу компакт-дисков, лежавших
на низком лакированном столике позади нее. Они с грохотом свалились на пол.
Мать зажмурилась, крепко сжав виниловые края альбома с образцами.
— Не надо кричать. Я беспокоюсь о твоем благополучии. И пожалуйста,
постарайся быть поосторожнее.
Желудок Ханны сжался в тяжелый кулак. Теперь ей хотелось закричать и сломать
что-нибудь на самом деле. Что мама сделает, если я разобью вдребезги один из
ее драгоценных фарфоровых канделябров или вон те французские часы на камине?
Отправит меня в исправительную школу? Или сделает мне лоботомию?
— Мама, я не кричу. — Ханна заставила себя понизить голос, собрала
компакт-диски и, вздрогнув, заметила на отполированной паркетной половице
царапину. Она положила их на стол и, повернувшись на каблуках, глубоко
вздохнула. — Я просто ненавижу, когда ты впутываешь меня в это, ты
понимаешь, что я имею в виду, — твое стремление заставить меня говорить
гадости об отце.
— Ты не считаешь, что у меня есть право знать, в каких ситуациях тебе
приходится оказываться?
— Послушай, а почему бы тебе не спросить об этом у отца?
Мать с силой захлопнула альбом с образцами.
— Ты думаешь, он что-нибудь мне расскажет? Если бы ты только знала,
через что мне пришлось пройти... — Глаза ее засверкали, а нижняя губа
задрожала. — Знаешь ли ты, что это такое, когда тебе пятьдесят, а тебя
просто выкидывают, словно истертый диван? После стольких лет, когда я
жертвовала своими интересами ради твоего отца, чтобы он смог закончить
школу, потом мне пришлось сидеть дома с Беном...
Я так не считаю, подумала Ханна. Потому что меня она родила, когда они могли
позволить себе няню. Она вспомнила Сюзетт с кожей шоколадного цвета, которая
учила ее ямайским детским стишкам, перебинтовывала ее содранные колени и
даже приходила в школу на спектакли, в которых она играла. В то время мама
только начинала карьеру и все время проводила либо на каких-то деловых
встречах, либо бегала по антикварным аукционам. Папа — единственный человек,
который появлялся на родительских собраниях и помогал ей во время ежегодных
благотворительных рождественских ярмарок.
Но Сюзетт давно от них ушла, а теперь и папы нет с ними. И все, что у нее в
жизни осталось, так это только мама. И Ханне, как маленькой девочке,
захотелось забраться к ней на колени и прижаться головой к ее сердцу. Она
уже столько раз слышала эти разговоры об отце. Но Ханна знала, что маме
причинили боль, и ей захотелось хоть как-то облегчить ее переживания.
Опустившись на колени перед ней, Ханна взяла прохладную тонкую руку в свою.
— Мам... Я в самом деле переживаю из-за того, что случилось, из-за
развода и прочего. Но ты ведь не одна. У меня такое чувство, что папа бросил
и меня тоже.
На мгновение выражение лица матери смягчилось, словно она собиралась
посочувствовать Ханне. Но потом вдруг выдернула руку, приложила ее к виску и
плотно закрыла глаза, как будто у нее внезапно разболелась голова.
— О, Ханна, перестань. Твой отец ради тебя пройдет по раскаленным
углям. Я не думаю, что твое положение можно сравнивать с моим.
Если бы ты повнимательней относилась к нему, то он бы тебя не
оставил! — едва не закричала Ханна. Почему мама не может хоть раз
просто признаться, что она тоже виновата в том, что они расстались?
Подавив отчаяние, Ханна взмолилась:
— Мам, неужели ты не можешь просто забыть все это? У тебя великолепная
карьера, квартира, друзья, которые тебя любят.
"Дочь, которая тоже хочет любить тебя".
— Тебе легко говорить! — резко оборвала ее мама. — Перед
тобой вся жизнь.
Ханна терпеть не могла, когда кто-нибудь говорил ей эти слова, как будто она
пластинка "Риглис спеарминт", которая только того и ждет, когда ее начнут
жевать. Только потому, что ей предстояло еще целую жизнь испытывать
различного рода несчастья, она не имела права мучиться сейчас?
Она проглотила резкие слова, которые вертелись у нее на языке, и сказала
спокойно:
— Но как раз сейчас я чувствую себя так, словно... словно из-за всей
этой чепухи с папой наши с тобой отношения портятся.
— Чего ты хочешь от меня? — раздраженно спросила мать.
Ханна попыталась найти слова, которые бы соответствовали гулкой пустоте
внутри нее.
— Я просто хочу... — она остановилась. В самом деле, чего она
хочет? Стать с мамой лучшими друзьями, как Кэт со своей матерью, которые
практически все делают вместе и даже носят одежду друг друга? Нет, решила
она. Единственное, что ей хочется, так это чувствовать, что она кому-то
нужна. Она глубоко вздохнула. — Мне бы хотелось, чтобы мы вместе куда-
нибудь пошли. Ну, на какой-нибудь концерт или еще куда-нибудь.
— Ах, это... Конечно, в любое время, дорогая. Казалось, что мать
почувствовала облегчение, так как легкомысленно взмахнула рукой и вернулась
к пристальному изучению своих образцов. Это означало конец разговора, потому
что она всегда произносила эти слова, когда не собиралась больше продолжать
беседу.
Глаза Ханны наполнились слезами. Если бы только у нее кто-то был — кто-то,
кто любил бы ее и хотел бы ее просто ради нее самой.
Она подумала о Конраде и вспомнила, как он говорил, что его родители уехали
на выходные и как ему чертовски не повезло, что придется остаться дома и
нянчиться с младшим братом. В этот момент ее не беспокоило, куда это может
завести, единственное, о чем она могла думать, так это о его крепких
объятиях, о том, чтобы он крепко прижал ее к себе... Чтобы она могла
почувствовать, что она настоящая, что она не невидимка.
— Я ухожу.
Ханна встала и пошла к шкафу с верхней одеждой. Внезапно боли в животе
прекратились.
— Ханна, куда ты собралась? Ради Бога, ты же только что пришла!
Схватив пальто, Ханна хлопнула входной дверью, крикнув через плечо:
— Я пошла к Кэт!
Ее лучшая подруга жила через квартал от них, на Ирвинг-плейс, поэтому
считалось нормальным пойти туда в десять вечера.
— Ты что, дурочка? — закричала Кэт, когда Ханна позвонила ей из
телефонной будки и попросила
прикрыть
ее. Она понизила голос до шепота: —
Ханна, Кон бегает за тобой уже несколько недель, чтобы... ну, ты знаешь. Что
он подумает, если ты заявишься к нему вечером в такое время, тем более, что
его родители на выходные уехали?
— Меня не волнует, что произойдет, — сказала Ханна, с силой утыкая
нос в помятый носовой платок, который она выудила из кармана пальто. —
Мне необходимо увидеть его.
Глубокий вздох.
— Ладно, надеюсь, ты знаешь, что делаешь.
— Я не знаю, действительно ли я собираюсь... ну, ты знаешь. На этот
счет я еще не решила.
— Хорошо. Но если решишь, обещай, что избавишь меня от смачных
подробностей. А то я стану тебя ревновать.
Через пять минут после звонка Конраду Ханна сидела в поезде метро. Отца
хватит удар, если он узнает, что она в такое время едет в метро. Но если бы
он так сильно волновался, то сейчас сидел бы рядом, чтобы знать, куда она
едет и что делает, вместо того, чтобы услышать об этом спустя два или три
дня. Или, как в данном случае, не узнать вообще ничего.
Ханна снова почувствовала приступ тошноты. Потом она вспомнила, что говорила
Грейс о своих родителях.
Пока папа помогал Грейс накрывать на стол, они разговаривали о книге,
которую писала Грейс. Что-то о ее отце и о матери, о которых Грейс сказала,
что у них был
необычный
брак. Она заявила, что они никогда не ссорились и
даже ни разу не сказали друг другу ни одного грубого слова. Они
действительно были без ума друг от друга... если бы не одно обстоятельство.
Большую часть времени они не жили вместе.
Все эти годы отец Грейс, будучи сенатором, провел в Вашингтоне, в то время
как ее мать с Грейс и ее сестрой жили в Нью-Йорке. По словам Грейс, все было
организовано наилучшим образом. Ее мама занималась благотворительной
деятельностью, постоянно чувствовала себя занятой. Ее родители виделись по
выходным и праздникам, когда отец приезжал к ним, или они садились в поезд и
отправлялись в Вашингтон, чтобы провести с ним время. И каждый раз, когда
казалось, что он должен вернуться домой навсегда, его выбирали на следующий
срок.
Грейс сказала папе, что только она страдала из-за этого. Но, может быть,
именно в этом и заключался секрет успешной семейной жизни ее
родителей? — подумала Ханна. Возможно, настоящая правда и заключается в
том, что люди не предназначены для того, чтобы все время быть вместе.
Ханна вспомнила, что отец Грейс умер, когда ей еще не исполнилось и
четырнадцати, и решила, как будто бы за Грейс, ее мать и сестру: отец их
оставил. И неважно — похоронен твой отец или просто скрылся за дверью, все
сводится к одному и тому же: папы нет рядом, когда ты в нем нуждаешься.
3
— Есть одна незначительная проблема. — Дэн Киллиан откинулся на
вращающемся стуле, сложив ладони домиком на выпирающем животе. — Но
если уж говорить начистоту, то эта проблема может стать серьезной. Не стоит
волноваться, Делли, до тех пор, пока ты не выслушаешь меня до конца.
— Я слушаю, Дэн.
Корделия Клейборн Траскотт не позволила себе расслабиться даже в объятиях
кожаного кресла, стоящего напротив украшенного резными завитками стола
орехового дерева, за которым восседал Дэн Киллиан. Она не поддалась
искушению поиграть жемчужным ожерельем, висящим на шее подобно петле палача.
Я не могу позволить ему заметить мою растерянность, подумала она и
выпрямилась в кресле еще больше, одарив Дэна доброжелательным и внимательным
взглядом, в то время как ее сердце бешено билось.
"Ты от меня легко не отделаешься, Дэн Киллиан..." Дэн, с которым она
охотилась за головастиками в ручье, протекавшем за холмом недалеко от дома!
Они были еще настолько малы, что бегали наполовину голыми, не вызывая
недоуменных взглядов. Дэн, который, когда им исполнилось по шестнадцать,
явно восхищенный скрытыми прелестями ее некогда плоской груди, зашел так
далеко, что однажды в апрельскую лунную ночь в оранжерее расстегнул на ней
бюстгальтер. И поныне запах торфа обязательно вызывает у нее в памяти вид
бледного, виновато трясущегося Дэна Киллиана с дрожащей рукой на ее груди.
Тогда она его любила так, как можно любить в шестнадцать лет, но эта любовь,
теперь она понимала, была так же похожа на настоящую, как кругосветное
плавание похоже на беготню пятилетних детей по лужам.
"Неужели он собирается забрать назад свое слово только потому, что когда-то
давным-давно я отказалась лечь с ним? Неужели его нынешнее поведение вызвано
той давней обидой?"
Корделия поймала себя на том, что улыбается своим мыслям. О, Господи, что за
чепуха! Дэн с его тремя подбородками и пятью взрослыми детьми, сорок с
лишним лет женатый на королеве красоты Южных штатов США 1948 года, выбранной
среди претенденток от средней школы имени Роберта Э.Ли.
Нет, причиной внезапного изменения в его отношении послужила отнюдь не та
обида, а что-то совсем свежее. Она почти догадалась, что именно он
собирается сказать, и еле удержалась от того, чтобы не зажать ладонями уши.
Оказаться так близко к осуществлению своей мечты только для того, чтобы у
нее выбили почву из-под ног — о, как это превозмочь!
Она ясно представила себе картину: библиотека имени Джина, здание, похожее
на кафедральный собор, залитое солнечным светом и заполненное его книгами,
его речами, письмами, статьями, законами. Картина казалась настолько
реальной, что она почти видела это здание в весеннем цветении на холме в
южной части студенческого городка Лэтхэм, на месте сгоревшего несколько лет
назад студенческого общежития.
Корделия даже мысли не допускала, что упустила хоть одну возможность в своем
стремлении собрать шесть миллионов долларов или столько, сколько это должно
стоить. Как председатель мемориального комитета Юджина Траскотта она
посетила множество различных организаций и учреждений. Сам Господь Бог,
вероятно, не догадывался о их существовании. Многие дали деньги; после
ожесточенных споров даже удалось выторговать небольшую субсидию от
правительства. Ей пришлось обойти банки, нефтяные компании, и даже от
профсоюза пожарников она получила небольшой дар. Не хватало чуть больше
миллиона долларов, — восемьсот пятьдесят тысяч из которых ей обещал Дэн
Киллиан — и она вдруг почувствовала, что устала. За последнее время она
провела такое количество встреч, подобных сегодняшней, что моментально
забывала, что собиралась сказать. Она уже не знала, как долго сможет
выдерживать все это.
Корделия поправила юбку из габардина цвета слоновой кости с такой
тщательностью, с какой каждую весну отмечала натянутой бечевкой на грядках
ряды для посева различных трав в своем саду. На какое-то чудное мгновение
она с удовольствием подумала о погожем осеннем вечере, ожидающем ее после
теперешнего тяжелого испытания. Она увидела себя в рабочих брюках, в
небрежно сидящей соломенной шляпе, стоящей на коленях на плодородной почве в
саду, работающей бок о бок с Гейбом, подобно тому, как прошлым летом они
собирали последний урожай летних трав.
Гейб...
В темноватом мужском кабинете Дэна со слабым, но вездесущим запахом
сигарного дыма, Корделия вдруг почувствовала, как зарделось ее лицо, словно
солнечный жар опалил его. Она заставила себя не думать о Гейбе. Она должна
сосредоточить свое внимание на том, что происходит здесь; на Дэне Киллиане и
его бомбочке, которую — она чувствовала это — он намеревается ей
подбросить...
Мясистые руки Дэна копались в бумагах на столе и наконец нашли газетную
вырезку, нервно трепетавшую в тепловатом воздухе старого кондиционера.
— Вот, из
Конститьюшн
, — произнес он так, словно речь шла о
великом документе отцов-основателей, а не о ничтожной газетенке. —
Здесь говорится, Делли, что твоя Грейс, которой мы так гордились и считали,
что ее фигуре, отлитой из бронзы с надписью на постаменте, самое место в
центре Джексон Парка, что твоя Грейс пишет книгу, би-о-графию, —
добавил он назидательно, растягивая слово на три части. — О своем отце.
О Юджине.
— Для меня это не новость, — прервала его Корделия.
Она знала о книге задолго до того, как Грейс приступила к работе над ней и
написала первое слово, и даже волновалась за дочь, пока это... это... О,
какая несправедливость, какая жестокость!
— Насколько я понял, в основном она отзывается об отце лестно, —
продолжал он. — Но там есть кое-какой материал, который не может не
беспокоить. Черт, я прямо скажу: Джин оказался замешанным в убийстве
чернокожего. — Он низко опустил голову, пряча подбородок в
многочисленных складках, спускающихся по шее. Бесцветные глаза скорбно
поглядывали поверх золотого ободка очков. — Прости меня, Делли, но
именно так тут и сказано.
— Я знаю, о чем там говорится, Дэн. — Она тут же пожалела, что не
сдержала раздражительности. Ей показалось, что она слышит голос матери:
"Настоящая леди в любых обстоятельствах вежлива и обладает хорошими
манерами, даже в критической ситуации". — Я тоже получаю
Конститьюшн
,
которую доставляют к моему порогу. Хотя, если хочешь знать, с ее теперешним
содержимым газетенку эту лучше доставлять прямо в корзину для мусора.
— Но все же...
— Я обсуждала это с Грейс и высказала все свои соображения по этому
поводу, — произнесла Корделия уверенно, словно вырезая садовыми
ножницами особенно колючий куст.
И
...Закладка в соц.сетях
