Жанр: Любовные романы
Любящие сестры
...нт Лорел ненавидела медсестру.
Молодая женщина с широкими бедрами, светло-рыжими волосами и с приколотым к
больничному халату синим пластмассовым значком, на котором было написано ее
имя, взглянула на часы и весело сказала:
— Ну да, уже утро.
Была половина шестого. Лорел лежала, уставившись в потолок с десяти часов, с
того момента, когда выключили свет, и слушала едва слышный шум машин на
улице. Глаза ее опухли и зудели. Медсестра шумно вошла в палату, чтобы
измерить ей давление и температуру, она даже не извинилась и не спросила,
спит ли Лорел. Лорел чувствовала себя как арбуз на рынке, который разрезали
только для того, чтобы посмотреть, зрелый ли он.
Но хуже всего было ощущение пустоты внутри. Это было хуже присутствия
медсестры, хуже жжения между ногами и пустоты в животе.
Дядя Руди. Как мог он так поступить по отношению к ней? Не то что он пытался
взять Адама себе, а раньше, когда убедил ее, что отец мертв.
Она вспомнила тот страх, который испытала, когда Вэл вчера вошел в палату.
Ведь она в течение стольких лет считала его мертвым! Они разговаривали около
часа, и она ловила себя на том, что разглядывает его, замечая, как он
постарел: его постоянно загорелая кожа вся сморщилась, седые волосы уже не
были такими густыми и блестящими, как раньше, сейчас они были тусклыми и
имели желтоватый цвет, как клавиши старого рояля. Он был, как и раньше,
экстравагантно одет в дорогой шелковый пиджак, желтовато-белые брюки и
мокасины фирмы
Гуччи
, но пиджаку было по крайней мере лет десять, а
манжеты рубашки обтрепались. И он ни разу не упомянул ни о работе, ни о
доме.
Он рассказал ей о том, что Энни была очень расстроена смертью Муси и, когда
он попытался успокоить ее, она разозлилась на него, у нее даже началась
истерика и она начала обвинять его в том, что он убил ее мать. Вэл даже
показал ей едва заметный розовый след от шрама на лбу, оставшийся после
того, как Энни ударила его Мусиным
Оскаром
. Он казался очень расстроенным,
и на глаза у него все время наворачивались слезы. Он сказал, что
единственное, чего ему хотелось, это видеться с ними и стать членом их
семьи.
Лорел была рада видеть его, была рада тому, что он жив. Более того, она
чувствовала себя перед ним виноватой. Хотя была уверена, что в его рассказе
была и другая сторона. Она знала, что Энни объяснила бы все совсем по-
другому. Но почему Энни никогда не рассказывала ей об этом?
Возможно, если бы они остались в Лос-Анджелесе и Энни помирилась бы с Вэлом,
то сейчас бы она не лежала в больнице и ничего бы подобного не произошло.
Я им верила, — думала она. — Я доверяла Энни... дяде Руди... и
вот к чему все это привело
.
Но другой голос, где-то внутри, говорил ей:
А что реально сделал для тебя
Вэл? Вот Энни, она столько для тебя сделала. Если ты хочешь знать правду о
той ночи, спроси Энни
.
Но какое это имело значение теперь? Единственное, что она знала и что ее по-
настоящему волновало, это то, что в силу ужасного переплетения событий, у
нее отобрали ребенка.
В груди защемило. Она знала, что не должна впадать в панику. Ведь она еще не
подписала ни одной бумаги. Она еще может изменить свое решение. Можно найти
реально существующую семью, которая усыновит Адама. Ведь в любом агентстве
по усыновлению, возможно, зарегистрированы сотни и даже тысячи по-настоящему
добрых людей, которые очень бы хотели усыновить здорового ребенка.
Но вначале она должна увидеть его еще раз... Она не хотела принимать никаких
решений до тех пор, пока не подержит его на руках. Это было бы нечестна
Рождение Адама произошло так быстро, и все было как в тумане, когда она
пыталась вспомнить об этом. Она помнила склонившееся над ней бледное лицо
Джо... Оно действовало на нее успокаивающе, как маяк в темную ночь. Она
помнила боль, ужасную боль... которая как будто разрывала ее на части. Затем
она почувствовала, как что-то скользкое, как рыба, зашевелилось у нее между
ног... Это выскочило на свет крошечное мокрое тельце, которое судорожно
двигало руками и ногами.
Затем, когда Джо положил ребенка ей на живот, она почувствовала, как ребенок
успокоился. Она ощущала прикосновения его губ к коже живота, похожие на
прикосновения крыльев бабочки. В груди у нее начало покалывать, сердце
замерло.
Уже в больнице молодой врач, которому на вид было не больше шестнадцати, все
лицо которого было в прыщах, а над верхней губой вместо усов был пушок,
обрезал пуповину, а затем проворная медсестра отнесла Адама наверх, в
детскую. С тех пор она его не видела. Прошло два дня. Сейчас у нее появилось
молоко. Грудь ее налилась и на ощупь была похожа на пластмассовую грудь
куклы Барби, а когда она попыталась лечь на живот, то почувствовала страшную
боль. Но боль эта была несравнима с тем ужасным болезненным желанием,
которое она испытывала. Она не могла больше ждать ни одной минуты. Она
испытывала желание видеть Адама, держать его в руках немедленно, сейчас.
— Мне не важно, сколько времени, — сказала она сестре и сама
удивилась резкости своего голоса. — Я хочу видеть своего ребенка.
Принесите его, или я сама пойду за ним.
Раньше, когда она чего-то просила, голос ее всегда звучал просительно. Она
всегда очень боялась обидеть людей, даже малознакомых, которые спокойно
обижали ее. А возможно, она просто боялась устроить сцену, боялась, что люди
будут смотреть на нее.
Но сейчас она ничего больше не боялась. Как будто рождение Адама было
рождением новой Лорел. Как будто стенки небольшой замкнутой клетки, которые
всегда раньше давили на нее, вдруг разрушились. Она чувствовала себя так,
как будто вышла на свободу, где было возможно все — и ужасное и прекрасное.
— Я хочу видеть ребенка, — повторила она.
Сестра нахмурилась.
— Ну, честно говоря, я не...
Лорел спустила ноги на пол. Она вся дрожала, и тело ее горело, как огромный
свежеиспеченный пирог. Она сделала резкое движение и вдруг почувствовала,
как между ногами у нее потекло что-то теплое. У нее было кровотечение, и
доктор Эпштейн сказал ей, чтобы она вставала только затем, чтобы сходить в
туалет. Но сейчас ее это не волновало.
— Уйдите с дороги, — скомандовала Лорел.
— Не надо здесь безобразничать. — Сестра отступила назад, как
будто боялась, что Лорел может ее ударить.
Если она не отойдет, я действительно ударю ее
, — подумала Лорел.
— Почему вы не хотите подождать здесь, пока я посмотрю, что можно
сделать? — Сестра быстро выскочила из палаты, хлопнув дверью, которая,
прежде чем закрыться, ударила ее по бедру.
Лорел подождала минуту, затем вышла вслед за сестрой в коридор. Яркий
искусственный свет резко бил в глаза, а пол наклонился в одну сторону, как в
накренившемся самолете. Ее качало. И, чтобы не упасть, она шла, держась
одной рукой за стенку. Она почувствовала, что ее больничный халат
распахнулся сзади, и холодный воздух дул ей в спину. Она шла, шаркая ногами,
и с каждым шагом жесткие пластмассовые застежки гигиенического пояса все
больше впивались ей в копчик.
Она заметила, что санитар, толкающий перед собой тележку с грязным бельем,
пристально смотрит на нее, и поняла, как ужасно она, должно быть, выглядит
и, может быть, даже похожа на сумасшедшую. Ее волосы мокрыми, жирными
лохмами торчали в разные стороны. И от тела исходил жуткий запах пота,
рвоты, липкой темной крови. Однажды во время каникул, гуляя по лесу около
озера с Энни и Мусей, она сунула голову в пустую лисью нору, и ударивший ей
в ноздри запах был жутким, ей казалось, что пахнет шерстью и гнилыми зубами.
То же самое она ощутила сейчас Если бы у нее была шкура, то она была бы
похожа на ощетинившуюся лисицу с оскаленными зубами.
Она добралась до двери лифта и почувствовала, что у нее закружилась голова.
Еще чуть-чуть — и она будет в лифте. Но на какую кнопку нажать? Куда ехать,
вверх или вниз?
Затем дверь открылась, и из нее торопливо вышел человек в белом халате со
стетоскопом в переднем кармане.
— Извините. — Она схватила его за рукав накрахмаленного
халата. — На каком этаже детская палата? Где находятся новорожденные?
Он окинул ее любопытным взглядом, но, видимо, слишком спешил, чтобы
подумать, что значило присутствие здесь этой взъерошенной женщины.
— Восьмой, — сказал он, показав пальцем вверх, и вышел из лифта.
Лорел вскочила в лифт в тот момент, когда двери уже закрывались. Она нажала
на кнопку восьмого этажа, затем облокотилась на стенку и закрыла глаза.
Через несколько секунд она, спотыкаясь, шла по заполненному людьми коридору:
служащие, медсестры, санитары быстро проносились мимо нее. Боже, как много
народу! Не может быть, чтобы было полшестого. Даже некоторые пациенты и те
не спали. На стенах коридора были нарисованы жирные разноцветные стрелки,
которые, видимо, указывали направление в разные отделения. Но какая из них
показывала в отделение новорожденных?
Голова у нее начала кружиться еще сильнее.
Возьми себя в руки
, — прошептала она сама себе.
Делая небольшие шаркающие шаги, она заставляла себя двигаться дальше.
Впереди она увидела длинный застекленный кусок стены, похожий на ярко
освещенную витрину магазина. Наверное, это и есть палата для новорожденных.
Несмотря на сильную, жгучую боль между ногами, она заставила себя идти
быстрее.
Уже через несколько секунд она старалась разглядеть через стеклянную степу
бесконечные ряды безупречно белых кроваток, в каждой из которой лежал
ребенок. И один из них был ее сын.
Она потрогала дверь, на которой большими красными буквами было написано
Служебный вход
, и обнаружила, что дверь не заперта. Она открыла ее и
вошла. Ее никто не остановил.
Дежурная сестра, высокая негритянка, меняла пеленки краснощекому ребенку на
столе около дальней стены. Подняв голову и увидев Лорел, она так удивилась,
что выпучила глаза, как это делают герои мультфильмов. Лорел готова была
прыснуть от смеха.
— Сюда разрешается входить только персоналу больницы, — сказала
она Лорел резким голосом с вест-индским акцентом. — Боюсь, мне придется
попросить вас уйти отсюда. — Она выпрямилась, держа перед собой, как
щит, только что запеленутого ребенка.
Испугавшись, Лорел начала жалобно просить:
— Пожалуйста, я просто хочу... — И тут она замолчала, как будто
какой-то мощный рычаг управлял ее челюстями. Посмотрев на ряды детских
пластмассовых кроваток, она сгорбилась и сказала:
— Я пришла за моим ребенком. Кобб. Адам Кобб.
— Это категорически запрещено, — резко сказала сестра. —
Детей будут кормить только через час. Пожалуйста, возвращайтесь в свою
палату, миссис.
— Мисс Кобб, — перебила ее Лорел, подняв подбородок. — И я
никуда не пойду, пока вы не дадите мне его.
— Вы должны поговорить со своим доктором.
— Его здесь нет.
— Боюсь, что тогда вам придется позвать доктора Таубмана... он сегодня
дежурит. Если у вас возникли проблемы...
— У меня нет проблем. Я просто хочу увидеть своего ребенка.
Темные глаза медсестры вспыхнули.
— Девушка, у нас здесь есть определенные правила. И они вполне
оправданны. Нельзя, чтобы здесь ходил кто попало, без специальной обработки,
без маски и Бог знает с какой инфекцией.
— Я не кто попало... Я его мать. — Произнеся это вслух, она вдруг
почувствовала, как что-то шевельнулось у нее в груди. Она ощутила это
настолько четко, потому что в этот момент у нее в легких или в сердце что-то
оборвалось. Глаза ее наполнились слезами. Она чувствовала неимоверную
усталость. Ноги ее дрожали так сильно, что ей стоило огромных усилий не
упасть и казалось, что кровь буквально хлещет из нее. — Я его
мать, — повторила она. — Пожалуйста, я только хочу подержать его
на руках. Всего несколько минут.
Медсестра сердито посмотрела на нее, затем сдалась.
— Хорошо. Но вы останетесь стоять здесь. Я не могу разрешить вам взять
его в палату.
— Это мне и не нужно, — сказала ей Лорел почти облегченно. —
Можно мне сесть?
Медсестра показала рукой на стоящий в углу вращающийся стул. Лорел, чувствуя
благодарность к медсестре, опустилась на стул и закрыла на мгновение глаза.
Открыв их, она увидела, что две худые темные руки протягивают ей пушистый
белый комочек. В просвете над туго затянутыми складками пеленки выглядывало
сморщенное красное лицо. Сердце ее защемило.
— Ой, — выдохнула она.
— Мы так плотно пеленаем их только в первые два дня, — объяснила
сестра. — Они так себя спокойнее чувствуют.
Лорел протянула руки. Ее вялые мускулы вдруг натянулись, как пружины, и
обрели силу. Ощутив тяжесть и теплоту своего ребенка, она вдруг
почувствовала, что все внутри нее встало на свои места. Слезы катились по ее
подбородку и, падая на белое одеяло, растекались серыми кругами.
От пристального взгляда его синих глаз у нее начало покалывать в налитой
молоком груди. Нос у него был не больше наперстка, и он выпятил крошечные
губки так, как будто пытался оценить ее. Откинув одеяло с его головы, она
увидела пучок черных волос, которые стояли, как шерсть у котенка.
— Адам, — прошептала она.
Она попыталась представить, что отдает его каким-то незнакомым людям и
уходит. Забыв о нем, возвращается в колледж. Все это выглядело сейчас
совершенно невозможным.
Если она отдаст его, то ее руки потеряют свое естество. Не ощущая тяжести
ребенка, они будут слишком легкими, неуклюжими, неестественными. Она
представила себе, что если бы отдала его, то у нее бы продолжалось
кровотечение, и внутри у нее образовалась пустота, и осталась бы только
оболочка, как у камыша. Раньше она очень страдала, что Джо не любит ее... но
лишиться этого существа было бы еще хуже. Она знала, что это бы убило ее.
Но как я его выращу? И как быть с Энни? Мне придется найти себе новую
квартиру, где Энни не сможет распоряжаться моей жизнью и жизнью Адама тоже
.
Ребенок продолжал пристально смотреть на нее. Такое впечатление, что он
старается запомнить мое лицо, подумала она, и ей показалось, что от сердца у
нее откололся еще один кусочек при мысли, что она видит его в последний раз.
Нет, она не может отдать его. Ни потом, ни сейчас, никогда.
Ее уже не волновало, что ей придется делать... на какие жертвы ей придется
пойти. Теперь она была готова пойти на все.
Это мой сын, мой
.
Адам повернул свою покрытую пушком головку к ее груди. Лорел отодвинула
халат и почувствовала, как он мягкими влажными губами тут же схватил сосок.
Вначале она ощутила сильную боль, но затем откинулась на спинку стула и
закрыла глаза, почувствовав сильное напряжение в груди и в паху, когда
молоко потекло из ее груди в ротик ребенка.
Она начала понимать, что материнская любовь делает из разумных людей
глупцов, а из робких — тиранов. Если она решит выразить это на картине, то
ей понадобится полотно, неизмеримо большее чем Млечный Путь. Но в центре
будет Адам.
25
Слушая шум и треск международной телефонной линии, еще до того как раздался
голос, Долли почувствовала, что сердце ее подпрыгнуло.
— Анри, — крикнула она. — Это ты?
Прошли недели, с тех пор как он звонил в последний раз, месяцы, с тех пор
как она видела его... но эти месяцы показались годами.
Собачьи
годы
, — часто говорила мама Джо, когда время тянулось так медленно,
что казалось, один год равен семи, как у собаки.
Конечно, нельзя сказать, что все это время она ничего не делала, а только
страдала по Анри. В прошлое Рождество она много заработала, и с тех пор дела
шли очень хорошо. И только в этом месяце она была на Доске и на премьере
фильма
Поцелуй меня, Кэт
. Она была одним из учредителей фонда помощи
Бангладеш и членом комитета по организации благотворительного бала, на
котором они собрали четыреста тысяч долларов. А затем месяц назад на
ежегодной шоколадной ярмарке в
Плазе
. Экспозиция фирмы Жирода, которую она
помогла сделать Помпо, получила второе место.
О да, она была занята все это время.
Так занята, что, залезая каждую ночь в кровать, чувствовала себя одинокой,
как оставленный на морозе щенок... даже в те редкие ночи, когда была не
одна.
— Ma poup?e, я тебя разбудил? — раздался его голос, который был
едва слышен и дребезжал из-за атмосферных помех. И тем не менее голос был
такой родной. И вдруг ей показалось, что прошедших лет вовсе не было.
— Нет, — сказала она, хотя была уже половина второго ночи. —
Я не могла заснуть.
И это было правдой. Она сидела в темноте, свернувшись клубочком в имсовском
кресле, и смотрела сквозь огромное стекло окна на миллионы сказочных огней
Таверны Грин
. Пила коньяк, отчего, она знала, будет чувствовать себя потом
еще хуже. Интересным было роковое совпадение, что Анри позвонил как раз
тогда, когда она была одета в его любимую ночную рубашку из потрясающего
переливчатого атласа коньячного цвета с длинной бахромой и таким большим
декольте, что можно было либо заболеть воспалением легких... либо излечиться
от импотенции, в зависимости от того, надеваешь ли ты ее или смотришь на
нее.
— Честно говоря, у меня сегодня вечер жалости, — сказала она ему.
— Извини, что?
— Вечер жалости. Это происходит так... ты садишься и начинаешь
испытывать страшную жалость к себе, желательно делать это тогда, когда
вокруг нет никого, кто бы мог хлопнуть тебя по спине и сказать
Эй, милашка,
брось все это
.
— Жаль, что меня там нет, — сказал он, и голос его звучал весело.
— Тогда это уже не был бы вечер жалости. Это было бы... я порядочная
женщина, и не могу сказать тебе, как это называлось бы тогда. Во всяком
случае по телефону. — Она улыбнулась и приложила трубку близко к губам,
как бы целуя ее. Внутри у нее вдруг стало тепло. Видимо, коньяк начал
действовать. А может быть, так действовал на нее голос Анри.
Она молила Бога чтобы Анри звонил сообщить хорошую новость, так как за
последнюю неделю у нее было уже столько неприятностей, что больше она не
смогла бы вынести.
Ребенок, которого Лорел решила оставить, был даром Божьим, и ей приходилось
вертеться. И Вэл Каррера свалился как снег на голову после всех этих лет и
именно в тот момент, когда Лорел была в ужасном положении, и к тому же он
стремился разворошить старые проблемы. И когда она думала об этом, у нее
внутри все холодело.
— А как ярмарка? Ты довольна ее результатами?
В первый момент Долли даже не поняла, о чем спрашивает Анри. Затем она
вспомнила, что он ничего не знает ни о Лорел... ни о маленьком Адаме... ни о
Вэле. Раньше она бы бросилась первым делом звонить ему, так как испытывала
необходимость рассказывать ему обо всех, даже незначительных, событиях.
Неужели они стали друг другу настолько чужими?
— А, ярмарка? — сказала она более воодушевленно. — Тебе
следовало приехать. Это была самая лучшая ярмарка в моей жизни.
— Мне бы очень хотелось иметь возможность приехать. Но ты готовила
экспозицию, а Помпо следил за тем, чтобы все было верхом совершенства и
поэтому я думаю, что все было в порядке, не так ли? — Она представила
себе, что он пожимает плечами, как это обычно делают французы. — Кроме
этого, я не мог оставить свою дочку. Дети серьезно заболели, и Габриэлла
была в панике...
— Я представляю. — Она никак не могла привыкнуть к мысли, что Анри
стал дедушкой. — Черт, но ведь твоей вины в этом не было. Но сейчас, я
надеюсь, им лучше?
— Маленький Филипп набирает вес, но Бруно... Габи очень о нем
беспокоится, он ведь всегда был слабее. Я думаю, с возрастом это пройдет,
но... она мата а матери всегда беспокоятся, ты ведь понимаешь?
— Да я понимаю, — сказала она ему... Хотя она никогда не была и
никогда не станет матерью, но сейчас, когда у Лорел появился ребенок, разве
не чувствовала она себя бабушкой? Долли не терпелось побыть с маленьким
Адамом. Но ей придется подождать до завтра, когда она заберет Лорел и Адама
из больницы. А сейчас Анри ждал ее ответа. — Да... ярмарка. В этом году
одной из судей была Кларисса Холкинс, хотя эта старая курица ничего не
понимает в шоколаде. Я думаю, единственное, что она ест, — это кислые
лимоны. А Роджер Диллон — ты ведь помнишь Роджера? — сказал, что
компания Жирода заняла бы первое, а не второе место, если бы Кларисса
терпеть не могла каштаны. А гвоздем нашей экспозиции были, конечно,
глазированные каштаны.
Анри захихикал, и Долли почувствовала облегчение от того, что он не сердится
за
второе место
, хотя, на трех ярмарках за последние пять лет фирма Жирода
занимала первое. Для некоторых шоколадных фабрик, особенно для небольших,
которые просто боролись за выживание, приз журнала
Гурман
служил
трамплином и означал увеличение количества закупок, а это самое главное. Но
Анри, казалось, думал совсем о другом.
— Я позвонил тебе в половине восьмого утра — а у тебя, как я знаю,
сейчас ночь, — не для того, чтобы говорить о делах, — сказал он
ей, и голос его прозвучал напряженно. — Ну, с чего начать?
— Почему бы не опустить преамбулу? — сказала она чувствуя растущее
напряжение. — Мы об этом уже говорили много раз. И я знаю это наизусть.
— Ну, хорошо...
— Анри, что ты хочешь мне сказать? — нетерпеливо спросила Долли.
Наступило молчание, сквозь которое прорывалось его неровное дыхание. Наконец
он сказал:
— Долли, приезжай в Париж.
— Анри, мы обсуждали это не один раз и...
— Нет, нет, на этот раз все по-другому. Мы с Франсиной расстались.
Долли показалось, что сквозь нее пропустили ток в тысячу вольт. Она чуть
было не выронила трубку.
— Что ты сказал? — переспросила она.
— Франсина указала мне на дверь, — произнес он тихо, но с
некоторым торжеством. — Но все было как у цивилизованных людей. Она
даже упаковала мои чемоданы. Хотя, я думаю, она сделала это для того, чтобы
убедиться, что я не возьму ничего из ее вещей.
Долли не могла говорить. Она поставила круглый, как шар, бокал с коньяком на
стол, затем она встала и, держа кремовую пластмассовую трубку в руках,
начала расхаживать по пушистому ковру, лежащему перед камином, и холодный
атлас пеньюара касался ее ног.
— Анри, это серьезно? Ты не шутишь?
— Уверяю тебя, моя дорогая, я никогда не был серьезнее, чем сейчас.
Кажется, моя жена завела себе любовника. — Голос у него был таким же
радостным, как когда он несколько месяцев назад сказал ей о рождении своих
внуков-близнецов. — Разумеется, она не говорит, кто этот человек. Но
меня бы не удивило, если бы это был ее священник.
— Этого не может быть. — Долли была потрясена, даже шокирована.
Он засмеялся:
— Ну, возможно, я преувеличиваю. Кто знает? Но мне кажется, что она
могла бы соблазнить и папу римского. — Он уже говорил серьезно. —
Хотя я хочу быть с тобой честен. Развода не будет. Франсина не согласится на
это. В этом она полностью придерживается церковных предписаний.
Ей показалось, что голос Анри стал тише, но вдруг она поняла, что это
произошло не из-за плохой работы линии, а потому, что в ушах у нее шумело.
— Анри, что именно ты мне предлагаешь?
— Чтобы ты и я... чтобы мы жили вместе. Ну, как это делают современные
люди? А потом... — Он замолчал. Он мог не говорить того, о чем они оба
хорошо знали, что он тут же женится на ней, если когда-нибудь наступит такой
момент, что он сможет это сделать.
— А как твой тесть? Он знает об этом?
— Он старый, но он не слепой. Нет сомнения, что он сделает все
возможное, чтобы мы с Франсиной сошлись, но он осознает, что его возмож1Юсти
ограничены. Все это выбило его из колеи. Он беспокоится о судьбе фирмы и
чувствует, что стареет, поэтому мы с ним заключили новое соглашение.
— Какое соглашение? Что ты имеешь в виду?
— Я получу контрольный пакет после его смерти. Конечно, я должен буду
продолжать содержать Франсину. Это соглашение составлено в присутствии
свидетелей, подписано и заверено у нотариуса. Для меня это отличный
контракт, своего рода спасение.
— Анри. — От счастья у нее на глаза навернул
...Закладка в соц.сетях
