Жанр: Любовные романы
Любящие сестры
...ние! Это вполне может попасться им на глаза. Если
Энни знает, что она в Нью-Йорке и хочет найти ее, то будет смотреть по
газетам.
Она обняла Анри в порыве восторга. Завтра надо непременно дать объявление.
— Ты гений. Что бы я без тебя делала! — И ощутив бесконечное
желание исчезнуть в его объятиях, прошептала — О, как же я хочу тебя,
дорогой!
Они вошли в спальню Долли, где стояла кровать огромных размеров (сделанная
на заказ, чтобы выдерживала вес двухметрового Дейла). Анри тщательно
развязал все три воздушных банта, удерживающих вместе полы ее пеньюара,
благоговейно спустил ладонями бретельки с плеч до локтей. Долли ощутила
тяжесть освободившейся груди, прохладное движение воздуха по обнаженному
телу и затем горячее прикосновение Анри, отчего соски стали твердыми и
болезненно напряглись. Бессознательным движением она скрестила руки на
груди.
Он ласково убрал их и поцеловал сначала одну, затем другую грудь.
— Средиземное море выглядит отсюда бесконечно прекрасным, —
пробормотал он.
Долли взглянула вниз на его торс и счастливо засмеялась:
— Йеллоустон-парк с французским акцентом тоже с такой позиции весьма
соблазнителен.
Через мгновение они соединились, и Долли позабыла все на свете, кроме
сладких ощущений своего тела и нарастающего огненного жара, охватившего ее,
текущего сквозь нее, словно она погрузилась в горячую ванну в холодный день.
Она целовала его, стараясь захватить ртом как можно больше, наслаждаясь
настойчивостью его языка и острым покалыванием усов. Что на свете может
сравниться с этим? Мужчина, который любит тебя. Который считает, что ты
прекрасна. В такое мгновение не жалко и умереть. Потому что самое главное в
этом мире ты уже познала.
Нарастающий жар оборвался захватывающим дух падением сквозь пространство.
Это было ослепительно и немного страшно, будто она и в самом деле умирает.
Будто она станет теперь проваливаться все глубже и глубже в вечность и уже
никогда не вернется на землю. А Анри, любимый, он сдерживал себя, он ждал
начала этого стремительного полета, чтобы тоже присоединиться к ней в
неистовом наслаждении.
И потом, лежа в его объятиях, слушая его ровное дыхание, постепенно
переходящее в сон, она все никак не могла опуститься на землю в радостном
изнеможении.
— Я люблю тебя, Анри, — прошептала в его невнемлющее ухо.
Но она хорошо знала, что острота любви с временем пройдет. Любовь только в
кино вечна. А в жизни все постепенно стирается. Поэтому она вряд ли ошиблась
в своем решении.
— А что, такое трудно не заметить, — сказала Глория.
— Хорошо бы! — Долли скрестила пальцы.
Перед ней на прилавке-витрине лежал развернутый номер
Таймс
с ее
объявлением на полстраницы. Сверху была реклама шоколада, предлагаемого в ее
магазине, затем, как обычно, упоминалось о семидесятипятилетней
международной деятельности парижской фирмы
Жирод
, о первом призе,
полученном в этом году на ежегодной шоколадной ярмарке журнала
Гурман
. А
прямо в центре — старинная фотография Долли времен Голливуда — толстый слой
губной помады, торчащий, словно сливочное мороженое, бюст, обтягивающий
свитер, — самая невероятная реклама шоколада, какую только можно
вообразить. Но Долли надеялась — поистине, надежда хватающегося за
соломинку, — что Энни увидит фотографию и узнает ее. Внизу стояла
бросающаяся в глаза подпись:
Долли Дрейк, глава фирмы
.
Она разослала это объявление по всем популярным газетам:
Таймс
,
Пост
,
Ньюс
,
Войс
. Пока что безуспешно.
Идея дать развернутую рекламу в газетах пришла к ней по дороге из аэропорта,
когда она проводила Анри. Обнимая его на прощание, весело обещала, что две
сдвигающиеся скалы Средиземного моря будут свято ждать его следующего
приезда в Нью-Йорк. И после этого сразу вспомнила ту фотографию. Почему бы
не дать ее в увеличенном размере? Тогда Энни, даже мимоходом просматривая
газету, не сможет ее не заметить. Очень важно найти их как можно скорее,
пока с ними ничего не случилось. Покрывшись мурашками при этой мысли, она
надела в рукава свой розовый свитер, который перед тем накинула на плечи.
— А не выйдет, придумаем что-нибудь другое. — Тоненький голосок
Глории отвлек ее от страшных предчувствий. — Вы лучше подумали бы, мэм,
куда пристроить пасхальные яйца, которые нам прислали по ошибке, а найти
двух пропавших девчонок — невелика задача.
Подмигнув Долли, она направилась за прилавок, чтобы обслужить вошедшую
покупательницу в меховом пальто и с нервозным йоркширским терьером под
мышкой.
Пасхальные яйца? Господи, она и позабыла о них! Да, надо как следует
пораскинуть мозгами. И поскорее.
Подойдя к окну, принялась убирать витрину последнего месяца. Вынула
небольшие корзинки с красными и золотистыми кленовыми листьями, достала
старинный пресс для винограда, выкрашенный в тон всего оформления. Затем
пришла очередь умывального тазика времен королевы Виктории, наполненного
грецкими орехами и яблоками из марципана. Кувшин к нему в пару изображал рог
изобилия, из которого сыпались трюфеля: горько-сладкие с имбирем и коньяком,
кофе с молоком, коньяком с арахисом, белым шоколадом с сицилийскими
фисташками, карамелью с мягким пралине.
Очень приятно убирать прежнее, освобождая место новому. Хотя у нее не
возникло пока ни малейшей идеи по поводу того, каким будет это новое. Глядя
на свое призрачное отражение, сюрреалистически раздробленное в маленьких
квадратных стеклышках витрины, перебегающее из одного в другое, на уверенное
движение рук и мелькание пальцев, она преисполнилась странной уверенностью,
что все решится, как надо.
Сбросив на пол охапки сухой, сладко-пахнущей травы, она внезапно придумала,
как поступить с таинственными шоколадными яйцами, которые ей прислали вместо
заказанных конфет. Она выставит в витрине яйцо Фаберже, которое Дейл подарил
ей к свадьбе, а вокруг положит шоколадные яйца. В прелестные лаковые рамочки
из России, которые она купила в последний раз в Сан-Франциско, можно
вставить фотографии царя и его семьи — и все это на фоне старинной вышитой
шали. Тут, кстати, подошел бы самовар, как в
Русской чайной
. Картинка живо
сложилась в мозгу. Покупатели будут заинтригованы. Начнут спрашивать.
А я
скажу, что любая женщина, которая всю жизнь проводит в домашней работе или
портит свою красоту на службе, достойна гораздо большего, чем обглоданные
куриные косточки
.
Конечно, это будет выглядеть несколько экстравагантно. Но в конце концов все
оригинальные идеи поначалу кажутся нелепыми. А вот Анри способен оценить
такое. Он будет ужасно доволен, когда она скажет ему. При этой мысли у нее
сразу поднялось настроение.
Освободив витрину полностью, Долли огляделась, оценивая все изменения,
которые сделала здесь за последние два года, чтобы превратить старинное
здание аптеки в уютный магазин. Домик сам по себе был настоящим чудом,
уцелевшим среди бурь двадцатого веха, с массивным, встроенным в витрину
резным шкафом, предназначенным для выставки лекарств. Долли не стала трогать
зелено-голубых плиток пола, только установила дополнительные витрины под
стать дубовому шкафу, который покрыла свежим лаком. Теперь он приятно
поблескивал медными ручками и замочками, отполированными, как зеркальца. Его
полочки и ниши, предназначенные теперь для подарочных коробок конфет от
Жирода и конфитюров из садов Жирода, она заполняла всякой всячиной:
хрустальная чаша, оловянные подсвечники, оправленное зеркальце для бритья,
старинная фарфоровая кукла в шляпке из итальянской соломки со страусовым
пером. Как когда-то во времена нуждающейся юности Долли украшала свое убого
обставленное жилище трофеями, принесенными с барахолки, так и теперь она
любила наведываться туда в поисках неизвестных сокровищ.
Однако приятные размышления о новом убранстве витрины не могли заглушить
снедающей тревоги об Энни и Лорел. По радио объявили, что сегодня будет
снег. А вдруг девочки... У нее закололо сердце Господи, объявление
объявлением, но что она делает здесь, в то время, как нужно немедленно ехать
искать! Охваченная порывом, она кинулась в маленькую комнату позади прилавка
и сдернула с крючка шубу.
Когда она подъехала к Центральному вокзалу, повалил снег. Крупные хлопья
мелькали перед глазами и липли к рукавам пальто и шляпе. Она вошла внутрь,
радуясь, что леденящий холод остался позади.
Это было одно из самых бойких мест, каких в Нью-Йорке множество. Пробираясь
по огромному залу под высоким куполом, между несущихся во всех направлениях
пассажиров, она недоумевала, зачем приехала сюда. Что здесь можно найти? Все
эти люди, одержимые единственной мыслью добраться до дому, чем они могут
помочь ей? Но скоро она заметила, что не все здесь торопятся. У выхода на
перрон сидели мужчина и женщина в лохмотьях и просили милостыню, держа в
руках по бумажному стаканчику.
Внезапно кто-то тронул Долли за рукав, и она обернулась. Перед ней стояла
девочка в матросской курточке и обтрепанных джинсах, заискивающе глядя ей в
лицо. У Долли сжалось сердце. Такая маленькая... совсем дитя... Боже, может
ли это быть!
— Энни? — прошептала она.
— Да, — пробормотала девочка, и на лице ее появилось напряженное
выражение, от которого она стала старше лет на десять. В этот безумный
момент Долли почувствовала, как ослабли коленки и закружилась голова.
Казалось, она сейчас упадет в обморок. Девочка протянула к ней грязную
ручку.
— Энни, Френни, Дженни, зовите, как хотите, только дайте несколько
центов.
Дрожа от волнения, Долли открыла кошелек и вынула банкноту. Нищенка вырвала
ее из руки и стрелой помчалась прочь, только стоптанные каблуки застучали по
плиточному полу.
Долли захотелось бежать отсюда. Какой смысл оставаться здесь? Даже если она
на самом деле встретит Энни, то вряд ли узнает ее по любительским
фотографиям Нэда. Но в какой-то отчаянной решимости она продолжала искать.
Спустилась на перрон, высматривая пару девочек, прошла по всем платформам,
по туннелям, где стук ее каблуков отдавался от стен, словно шаги
преследующего ее безумца. Снова поднялась в зал ожидания, переходя от скамьи
к скамье, боясь, что не найдет... и боясь, что найдет.
Идиотизм какой-то, — ругала она сама себя, не прекращая всматриваться
в незнакомые лица. — Я просто сойду с ума, как моя сестра
.
Потом она поехала на автовокзал. Новый, ярко освещенный, он казался еще
более неприютным. Поднявшись на эскалаторе к платформам для высадки
пассажиров, она заметила негра в длиннополой шубе с перстнями чуть ли не на
каждом пальце — сутенер в поисках новых талантов. Она представила себе
наивных девочек, попавших в эти усыпанные драгоценностями руки, и озноб
заходил у нее по спине. Но ей-то его нечего бояться. Почему бы не
поговорить, вдруг он что-то знает?
Подойдя поближе, она постучала пальцами по его плечу.
— Прошу прощения... Я ищу своих племянниц, — вынув из сумочки
потрепанную карточку более чем годовой давности, но наиболее четкую изо
всех, подала ему. — Вам случайно не попадались на глаза эти девочки?
Они пропали три недели назад.
Сутенер взглянул и, покачав головой, проворно удалился, словно заподозрил в
ней переодетого полицейского. Глядя ему вслед, Долли испытывала одновременно
облегчение и разочарование.
Она вернулась в магазин очень поздно, измученная и продрогшая, с онемевшими
от холода пальцами ног в своих замшевых ботинках. Единственным желанием было
добраться поскорее домой и залезть в горячую ванну. А потом выпить порцию
крепкого бренди. А то и не одну.
Глория, которой следовало час назад запереть магазин и уйти, завязывала какой-
то сверток. Подняв на Долли вопросительный взгляд, произнесла:
— Неудача? По крайней мере, теперь у вас есть утешение, что вы хоть как-
то действуете.
Долли пожала плечами, слишком опустошенная, чтобы поддерживать разговор.
— Спасибо, что дождалась. Но тебе давно пора домой. Завтра она
продолжит поиски. Надо будет осмотреть Пенсильванский вокзал, а потом
связаться с христианскими ассоциациями. Скорее всего, она ищет ветра в поле,
но пусть даже так.
Через два дня снег на обочинах превратился в грязную слякоть. Угнетенная
непогодой, Долли почти совсем утратила надежду. Подсчитывая дневную выручку,
она услышала звон старинного дверного колокольчика и подняла глаза. В
магазин вошла высокая угловатая девушка и, помедлив на пороге, с глубоким
вздохом вступила в зал. На ней было поношенное легкое пальтишко и промокшие
тапочки. Темные волосы до плеч были не покрыты. Не было даже шарфа.
Долли уже готова была удалиться, предоставив дело Глории, но что-то в облике
посетительницы остановило ее. Эта длинная шея, эти высокие скулы, эти
искрящиеся глаза цвета индиго.
Девушка пристально поглядела на нее, и от этого взгляда сердце Долли вдруг
забилось сильнее.
— Энни, — прошептала она, — дорогая, это ты?
— Тетя Долли?
Если бы сейчас ударила молния и убила меня наповал, это было бы вполне
справедливо
, — подумала Долли.
Но молнии не было. Только то затишье, которое наступает в природе перед
бурей.
Откуда-то из глубин памяти всплыл тот день, когда она ездила с Энни на берег
океана — девочке едва исполнилось три года — и они обедали в маленьком домике-
ракушке. Когда к ним подошел официант, малышка, вся вытянувшись за слишком
высоким для нее столом, одетая в клетчатый фартучек и белые спустившиеся
носочки, произнесла:
— Я буду гамбургер. И картофель-фри, пожалуйста, только кетчуп не
сверху, а на тарелочку.
Даже в то время Долли видела в ней нечто особенное, ясно предвещавшее в
будущем незаурядную своевольную даму.
И вот это дитя вновь перед ней... Почти взрослая леди. И прекрасная, как и
представлялось когда-то Долли. Чересчур худенькая, но эта беда легко
поправима.
— Просто сон какой-то! — прошептала Долли и заплакала. —
Девочка моя, я так боялась... Да что ж ты стоишь в дверях! Иди сюда, я
обниму тебя, дорогая! — И она прижала к себе исхудавшую племянницу.
В первое мгновение Энни оставалась неподвижной, но постепенно ее руки тоже
сомкнулись за спиной тетушки, и голова склонилась ей на плечо. Так усталый
путешественник слагает свою тяжелую ношу.
— Я увидела вашу фотографию в газете. — Энни чуть отступила назад,
и легкая улыбка тронула ее губы. — То есть это Лори первая заметила. А
я вас сразу узнала.
Тысячи вопросов распирали Долли, готовые выскочить все одновременно. Но она
задала только один, самый важный:
— Ты здорова, детка?
— Вполне.
Энни замолчала, напряженно и даже со страхом осматриваясь вокруг, словно
ожидая, что сейчас кто-то выбежит из-за двери и наденет на нее наручники.
— Не бойся, я не кусаюсь, — весело отозвалась из-за прилавка
Глория. Протянув руку, она обменялась с Энни рукопожатием.
— Привет. Я Глория. Мне кажется, вам обеим нужно многое сказать друг
другу. Поэтому лучше сразу подняться наверх.
Долли привела свое сокровище в кабинет и включила калорифер, чтобы стало еще
теплее.
— Снимай скорее мокрые туфли, — скомандовала она. — Сейчас я
согрею чай. Ты любишь шоколад?
Энни кивнула, осматриваясь вокруг все с тем же подозрением.
— Хорошо. Потому что это единственное, чего у меня в избытке. А тебе
явно надо поправляться. Так что в самый раз объедаться шоколадом, да?
— Прошу вас... — умоляющим голосом произнесла Энни, и ее ясные густо-
синие глаза взглянули на Долли с выражением страха и отчаяния, но та
почувствовала в этом взгляде еще и твердый блеск стали. — Не говорите
Вэлу!
Долли растерялась. Ей не хотелось давать обещание, которое нельзя выполнить,
но в то же время она чувствовала, что любое неверное слово вызовет у Энни
панику затравленного животного. Сказать по правде, она давно подозревала,
что Вэл не чист в этом деле. Иначе она тут же позвонила бы ему, узнав, что
девочки в Нью-Йорке.
— Расскажи мне, почему ты просишь об этом, — ответила
Долли, — и я подумаю, как поступить. Согласна?
Энни довольно долго молчала. Затем сказала:
— Да, согласна.
Долли вскипятила чайник на плитке и заварила чай в толстой керамической
кружке. Не отпив ни глотка, Энни поставила кружку себе на колено и стала
греть посиневшие от холода пальцы. И начала рассказывать.
Сначала запинаясь и подыскивая слова, а затем с нарастающей страстностью,
она поведала тетке об Ив, подробностях ее смерти, поспешных похоронах, на
которых присутствовало всего несколько человек. И затем — про Вэла. О его
странном поведении в течение нескольких недель и наконец о той ночи — ночи
их побега.
— Я не могла остаться, — сказала Энни, подавшись вперед всем
корпусом, с блестящими от возбуждения глазами и покрасневшим, смущенным
лицом. — Он бы снова... Я уже давно думала об этом. И тогда я просто
схватила Лори и...
— Он обвиняет тебя в похищении ребенка.
Все краски мгновенно исчезли с лица Энни, кроме двух лихорадочно горящих
пятен на щеках.
— Это неправда! Лори сама хотела быть со мной! — В глазах Энни
вдруг появилось отчуждение, отчего у Долли похолодело сердце. — Я бы ни
за что не пришла к вам. Даже если бы знала ваш адрес. Только в самом крайнем
случае. Я... я не знала, как вы к нам отнесетесь.
Простая искренность этих слов отозвалась ноющей болью в груди Долли.
А как же иначе! Ты ведь ей практически чужая. С какой стати она будет
доверять тебе, если мать, скорее всего, рассказала ей о твоем
предательстве!
— Твоя мама... — Долли облизала пересохшие губы, чувствуя как
сердце отчаянно застучало в груди. — Она говорила обо мне?
— Я знаю, что у вас была какая-то ссора, да? Но она никогда не говорила
из-за чего.
Долли вся обмякла от наступившего чувства облегчения.
Слава Всевышнему, она
не знает!
— Бывает, люди скажут друг другу... или сделают что-нибудь...
непоправимое... и потом сожалеют об этом всю жизнь. И чем больше была любовь
между ними, тем мучительнее раскаяние. — Она вздохнула, превозмогая
боль от вновь открывшейся старой раны.
Но синие глаза Энни, неотрывно глядевшие на нее, словно говорили:
Я не
претендую на твою тайну, обещай только сохранить мою
.
Но разве она имеет право обещать? Даже после того, что рассказала Энни.
Долли, безусловно, верит ей, но тем не менее Вэл остается отцом Лорел. Разве
справедливо отнимать у отца ребенка? Притом у Вэла могут быть оправдания,
надо выслушать и его сторону.
Она взглянула в знакомые глаза Энни — такие похожие на глаза Ив, что в них
больно было смотреть, и, сама того не ожидая, произнесла:
— Вэл ничего не будет знать. Можешь положиться на меня. Пей чай, а то
остынет. И давай подумаем, как исправить положение, пока дела не зашли
слишком далеко.
5
— Энни, а почему мы не будем праздновать Рождество у тети Долли? —
Лорел остановилась посреди тротуара, глядя на сестру снизу вверх. Энни
подавила приступ раздражения.
Ну сколько раз повторять одно и то же!
Неужели нельзя просто взять и поверить мне?
Но ни одного резкого слова не сорвалось с ее губ. Конечно, Лорел трудно это
понять. Почему она должна провести праздник без гостей и без угощения, когда
можно поехать к Долли, где их ждет елка и куча подарков?
Энни взяла руку сестренки, одетую в перчатку, и пожала ее.
— Понимаешь, Лори, мы не можем пойти к ней, потому что это не
безопасно, — осторожно объяснила она. — Люди увидят нас, кто-
нибудь сообщит Вэлу.
Что если как раз в эту минуту самолет Вэла приближается к Нью-Йорку?
Конечно, ему мало дела до Лорел, в этом можно не сомневаться, но он не
замедлит разлучить их при малейшей возможности, просто чтобы отомстить Энни.
Опустив голову, Лорел молча стояла перед ней. А вдруг она хочет вернуться в
Бель Жардэн к Вэлу без нее? Сердце сразу оцепенело от холода, совсем как ее
потрескавшиеся от мороза красные руки. А может рассказать Лорел обо всем,
что произошло той ночью между ней и Взлом, — настоящую причину побега?
Нет, это слишком жестоко по отношению к сестре. Лучше вообще позабыть обо
всем этом.
Боже мой, разве она может понять, как я боюсь! Она ведь еще ребенок.
— Но ты же ходишь к тете Долли на работу, — напомнила
Лорел. — Это, значит, не опасно?
— В магазине никто, кроме Глории, не знает, что она моя тетя, —
объяснила Энни. — А в доме у нее есть консьерж, уборщик, любопытные
соседи. Если мы начнем бывать там, очень скоро вся округа об этом
узнает. — Она слегка подтолкнула сестру: — Ну, пошли, а то опоздаем.
Почти всегда Лорел ходила в школу с подружкой Рупой Бадриш, которая жила в
их доме, но сегодня Рупа заболела. Конечно, Лори вполне большая, чтобы
ходить без провожатых, но Энни любила быть в ее компании. Впрочем,
сегодняшний разговор заставил ее пожалеть, что она не пошла сразу на работу.
Лорел снова взглянула на нее:
— Ну и пускай знают! Я ненавижу эту квартиру! Там холодно и противно...
и... и... — голос у нее задрожал, — и нам придется быть одним все
Рождество!
— С нами будут Груберманы.
— Они же не празднуют Рождество! — Большие голубые глаза Лорел
наполнились слезами.
Боясь, что Лорел заметит слезы на ее глазах, Энни стала смотреть в сторону,
глядя на стоящие у обочины пустые машины, на грязь вперемешку с солью,
истыканную желтыми собачьими струйками, — все, что осталось от
прошедшего на прошлой неделе снегопада.
— Я знаю, что они не верят в Рождество, — ответила она наконец,
стараясь говорить ровным голосом. — Они евреи. — От ее слов в
воздухе появлялись и исчезали легкие облачка морозного пара.
— Им даже запрещено произносить это слово! — воскликнула
Лорел. — Сара мне говорила. Потому что оно связано с Христом. —
Она ожесточенно поддала ногой смятый картонный стаканчик, так что он отлетел
далеко в сторону. — Мы и сами скоро будем, как евреи, если у нас не
будет даже елки!
Энни не знала, что ответить. Ей тоже хотелось праздника, и не только ради
Лорел. Может, взять деньги, которые предлагает Долли? В тот день, сжимая в
руке кучу банкнот, Долли умоляла ее взять их. Но что-то удержало Энни от
этого шага. Даже когда Долли предложила дать их взаймы. Разве Энни сможет
хоть когда-нибудь выплатить этот долг? А если она примет их как милость, не
будет ли это предательством по отношению к Мусе? Мать как-то назвала Долли
двуглавой змеей в траве. Разве это не доказательство, что Долли, хотя она и
выглядит очень доброй, нельзя доверять?
Она не взяла деньги, но согласилась работать у тетки в магазине, попросив
небольшой аванс. С тех пор прошло три недели, а ей не удалось скопить денег
даже на самое необходимое. Список вещей казался бесконечным — теплое белье,
зимняя одежда, сапоги. Тарелки, простыни, полотенца.
Она взглянула на полушерстяное пальто Лорел, купленное в магазине Армии
Спасения, — рукава едва доставали ей до запястий — на золотистые волосы
Лорел, рассыпавшиеся словно солнечные лучи из-под бесформенной вязаной
шапочки, на посиневшие от мороза губы и кончик носа.
— Ты замерзла? — встревожилась Энни, сама покрываясь мурашками под
своим мужским габардиновым пальто, которое при ходьбе хлопало ей по
лодыжкам.
— Нет, — ответила Лорел, — я же в свитере. Ривка отдала мне
свитер Хавы, ей он уже не лезет.
Вероятнее всего, Ривка заметила, что Лорел мерзнет и подыскала ей подходящий
свитер. Она так добра к обеим сестрам, что практически приняла их в свою
большую шумную семью. Энни то и дело приходится благодарить ее то за одежду
и одеяла, то за свежеиспеченную халу.
— Хорошо, — сказала она, поворачивая на более широкую Кей-авеню,
застроенную домами из красного кирпича.
— Знаешь, сегодня после школы Ривка обещала поучить меня шить. Вот
выучусь и сошью тебе что-нибудь. — Голос Лорел звучал виновато, а глаза
смотрели на старшую сестру из-под красной шапочки с выражением
покорности. — Энни, я больше не буду ругаться на тебя. Но было бы так
здорово, если бы у нас была маленькая елочка. И
...Закладка в соц.сетях
