Жанр: Любовные романы
Любящие сестры
... и снова он бежал по Нью-Йоркской улице, мимо
колледжей, мимо Йельского театра драмы, мимо музея Искусства и Архитектуры,
задыхаясь от бега. Наконец пересек Колледж-стрит, обогнул здание, в котором
помещалась ее маленькая студия и взлетел по трем пролетам лестницы.
Он нашел ее скорчившейся на полу, тело еще не остыло, но уже побелело, даже
посинело. И кровь... кровь везде — на постели, на коврике, в ее длинных
черных волосах, — все еще сочащаяся из глубоких порезов на узеньких
запястьях.
Затем
скорая помощь
и полицейская машина, пульсирующие огни, красные
отсветы фар, как кровь, разлитая по темной улице, потрясенные, бледные лица
соседей. И нескончаемо звучащие в ушах, словно заезженная пластинка, вновь и
вновь прокручивающаяся в голове, ее последние слова по телефону:
— Я все сделала, Джо. Тебе не о чем беспокоиться. Он понял, что она
сделала аборт. Господи, а что же еще? На его месте любой бы так подумал. Они
столько обсуждали возможность оставить этого ребенка! Говорили, говорили.
Она была явно в отчаянии от его идеи. Но он думал... он был уверен, что она
через некоторое время успокоится.
Она успокоилась, ублюдок, успокоилась навеки!
Чего он так боялся тогда? Почему не стал ее слушать? Такая веселая, и
умница, и... как огонь! И он любил ее, проклятье, любил! Но женитьба, дети,
хозяйство в двадцать лет... Даже мысль об этом казалась абсурдной.
Он словно воочию видел, как она сидела тогда понурившись на каменной скамье
возле Библиотеки Стерлинга, впервые сообщив ему, что беременна, и черные,
как вороново крыло, волосы переливались на майском солнце. Она плакала.
Глаза опухли, молочно-белое лицо покраснело.
— Господи, Джо... что же делать? Что он мог сделать?
Он стоял и улыбался. Как идиот!
Но разве можно было поверить, глядя на эту маленькую девочку в коротких
шортиках и матросской блузе, что она беременна? Хотя бы совсем немножко?
Нет, это какая-то бессмыслица.
Наконец до него дошло. Ведь это серьезно. Она не шутит. Коленки сразу
заходили ходуном, словно кто-то дергал за них. Захотелось сесть рядом,
утешить. Но он остался стоять.
Он не мог приблизиться к ней, и только теперь понял почему. В тот миг он
бессознательно отстранился от нее... и от него. Он был так ошеломлен, что не
понимал ни своих действий, ни своих мыслей.
Она зарыдала. И только тогда он опустился на скамью рядом с ней.
— Что-нибудь придумаем, — нерешительно попытался успокоить ее. Но
она наверно, видела его насквозь. Она поняла что он ни в коем случае не
готов принять это.
— Это все, что ты можешь сказать? — Она обожгла его горячим,
обвиняющим взглядом.
— Ты что, думаешь я брошу тебя в беде? Можешь не сомневаться... —
пробормотал он.
— В беде? — повторила она с таким выражением, словно впервые
слышала это слово. — Нет... Я так не думаю. Я думаю... Впрочем, какая
разница!
— Что ты собираешься делать? — осторожно спросил он.
— Разве я могу выбирать?
— Ведь ты... ты не думаешь его оставлять?
Он представил себе пеленки, детский крик по ночам, когда ему надо заканчивать курсовую работу. Боже!
Кэрин смотрела мимо него в пространство, загородив глаза ладонью, словно от
солнца. Но он видел слезы на ее щеках и едва удерживался, чтобы не обнять
ее. В то же время он чувствовал себя загнанным зверем, он в ловушке, и
солнце давило ему на плечи.
— Я не могу... по крайней мере в таких обстоятельствах... —
Внезапно вспомнив назидательный голос отца он смешался, чувствуя себя
посрамленным, и поспешно прибавил: — Я имел в виду, что... мы должны будем
сначала пожениться... когда закончим учебу... Боже мой, Кэрин, я даже не
знаю, что я буду делать со своей собственной жизнью, не только что с твоей!
А тут еще ребенок.
Вот и все. Конец. Он сказал это тогда. Кэрин встала, разгладив шорты быстрым
движением ладоней. Затем еще, и еще раз, словно хотела содрать кожу с рук.
Наконец выпрямилась, как статуя, волосы упали ей на лицо, так что он почти
не видел его.
— Кэрин. — Он протянул к ней руку, но она увернулась, как от
удара.
— Ты хочешь, чтобы я убила его, да?
И тогда, одинаково боясь солгать и сказать правду, он пробормотал, стараясь
придать голосу как можно больше мягкости:
— Да... хочу...
В этот миг невидимая нить, связывающая их, оборвалась.
Целую неделю он пытался дозвониться до нее. Приходил, стучал в дверь,
старался поймать на лекциях. Ее нигде не было. Кэрин исчезла. Никто ее не
видел. Он даже звонил ее родителям в Плейнвью.
Где она была неделю и как ухитрилась проскользнуть в свою комнату
незамеченной, этого он так и не узнал. А потом она позвонила сама:
Я все
сделала Джо
.
Да, конечно, он не знал тогда что она была на учете у психиатра — это
сообщили ее убитые горем родители. И что в школе с ней был приступ и она
лежала в психушке — он же не знал. Он старался собрать для себя как можно
больше оправданий, достаточно веских, чтобы сбросить с души тяжесть вины. Но
разве он мог не знать, что Кэрин, не окажись он таким ублюдком, осталась бы
жива?
Он провел по лицу дрожащей рукой, словно пытаясь заслониться от этих
видений, которые слепили его, будто прожекторы. Заметив, что все еще стоит
на лестнице, он глубоко вздохнул и, взяв себя в руки, решительно направился
в кухню.
— Привет, стряпчий, чем сегодня кормишь? — Довольный собственной
шуткой, Вейн хихикнул в трубку.
Джо тоже заулыбался и, прижав головой трубку к плечу, снова вернулся в центр
кухни, где месил тесто для хлеба, растянув провод по всему полу. Вот так
сюрприз! Давненько не слышал он голос старого друга.
Вейн — помощник редактора журнала
Метрополитэн
. Хотя они давно не
встречались, он, естественно, знает, какой топор грозит его другу со стороны
Уэтерби.
Вероятно, ему уже пришлось быть свидетелем не одной бесславной кончины
подающих надежды предпринимателей. Кто на очереди? Почему бы не Джо? Прошло
уже более двух недель. Если статье вообще суждено увидеть свет, то она
определенно появится в последнем выпуске. Не потому ли Вейн решил позвонить
и выразить свои соболезнования?
— Всякое бывает, — ответил он беззаботно, хотя сердце тревожно
забилось. — Самое лучшее берегу для друзей.
— То пусто, то густо, да?
— Вроде того.
— Поэтому я и звоню, старик. Уэтерби состряпала о тебе статью. В
выпуске этой недели появится. Так что сегодня или завтра жди атаку.
— А что, она... — Он замолк, почувствовав внезапное стеснение в
груди.
— Думаешь, зарежет? Брось, старик! Уверен, что нет. Правда, я пока не
смотрел; просто знаю, что ее напечатали. Вот и сообщаю тебе факт, достойный
твоего внимания.
— Спасибо, — через силу выдавил Джо.
— Может быть, в следующий раз я сам получу задание изобразить тебя на
бумаге. Тогда я обязательно напишу, что ты меня не отравил. — Он снова
хохотнул, но на сей раз Джо не улыбнулся.
— Ну и на том спасибо.
— Ладно тебе. Друг я или нет, в конце концов? Повесив трубку, Джо
продолжал раздумывать. Надо будет спросить у мистера Шамика в газетном
ларьке через три дома отсюда, когда поступит свежая пресса. Если сегодня
вечером, надо попросить Энни пусть захватит экземпляр журнала по дороге в
ресторан. Она заедет сюда за Лорел, которая согласилась работать у него во
время каникул — писать меню.
Пока не подошло тесто, Джо успел позвонить Рафи в Пуэрто-Рико — просто чтобы
быть в курсе дел. Затем выскочил на улицу и пронесся полквартала под
леденящим дождем к газетному киоску. Мистер Шамик был очень любезен. Он тут
же позвонил поставщику и узнал, что вечерняя доставка ожидается после
четырех. Еще несколько часов! С ума можно сойти за это время. А может, это и
к лучшему. Ведь пока он не знает, что там написано, у него есть надежда.
Вернувшись назад, Джо поднялся в салон посмотреть, что делает Лорел. Она
сидела в маленькой комнате на том же месте, где он оставил ее утром,
склонившись над столом, и стопка готовых меню возвышалась у локтя. Взглянув
на ее работу, Джо увидел нечто необыкновенное. Он поручил ей попросту
аккуратно заполнить графы: аперитивы, закуски, десерт и прочее. Но это...
Взяв один листок из стопки, он увидел, что все уголки и пустые места
заполнены тонкими, изящными рисунками, выполненными пером. Вокруг рамки
вились спелые виноградные лозы. Птичье гнездо с крохотными пятнистыми
яичками. Мышка в дамской шляпке пьет из большой ложки с затейливой ручкой.
Джо почувствовал, как по всему телу прокатилась волна восторга.
Это напомнило ему мальчика-гитариста, которого он встретил много лет назад,
когда с рюкзаком за спиной путешествовал по Мексике с другом по колледжу
Нилом. Они сидели тогда в убогой придорожной харчевне, потягивали
Куэрво-
Голдс
и били мух. Внезапно к ним подошел этот мальчик-калека, лет
двенадцати, не больше, и совершенно слепой. Он играл так прекрасно, что Джо
забыл обо всем на свете. Это были и
Малагуэнья
, и Вилла Лобос, даже кое-
что из Вивальди. Жара, пыль, мухи — все отступило и исчезло перед чудом
таланта. Прошло много лет, но та музыка до сих пор звучала в душе Джо.
И вот теперь он снова услышал ее.
Рассматривая один листок за другим, он преисполнился таким благоговением,
что позабыл даже о статье в
Метрополитэне
. Господи, неужели эта девочка
сделала такое чудо? Она же совсем ребенок. Такое впечатление, что это
рисовал Теннель или Беатрис Поттер. Каждое меню было уникальным. Корзина
полевых цветов, пикник божьих коровок. Медвежонок коала лукаво выглядывает
сквозь листья эвкалипта. Хоровод крылатых фей, танцующих на венчике
подсолнуха. Крошечные обезьянки, изображающие буквы названий. Белый медведь
с целым семейством эскимосов на спине.
Понимает ли она сама, каким талантом наделена?
Он вдруг вспомнил о недавнем Рождестве. Сначала он поехал к Ma и Па на их
ежегодное совместное празднование. Все было, как обычно. Ma в длинном
восточном халате изысканно изображала примадонну. Па рассказывал бесконечные
банальные анекдоты так называемым друзьям, соседям, троюродной сестре,
которую едва знал. Он шумно рассматривал подарки — все, кроме Ван Гога,
которого принес Джо. Потом Джо заметил, что Сэми, их шофер, ходит в рубашке,
которую он подарил Па на Рождество в прошлом году. И прежде чем успел что-
либо сказать или сделать, о чем бы потом пришлось сожалеть, Джо пробормотал
какое-то извинение и уехал, прихватив свой подарок. Па так никогда и не
вспоминал о нем.
Поймав такси возле Блумингдейла, он поехал в Бруклин, предполагая стать
сюрпризом для Энни и Лорел. Но сюрприз ждал его самого. Он никак не думал,
входя в скромную гостиную, что здесь так уютно и празднично. Долли пришла
чуть раньше его, вооруженная горой подарков.
Когда он вручил Лорел сумку со своими подарками, она взглянула на него так,
словно он преподнес луну на серебряной тарелочке. О брошенной в сумку книге
Ван Гога он совершенно забыл, но когда, достав духи для Энни и игру
Монополия
для себя, Лорел извлекла ее со дна и сдернула оберточную бумагу,
ее благодарности не было границ. Широко открытыми глазами рассматривала она
репродукции и, завороженная, надолго застыла над
Звездной ночью
, которая
ему тоже нравилась больше всего.
— Вот это, — произнесла она таким тоном, словно ее привели в
магазин и разрешили выбрать то, что хочется.
Джо поднял голову и встретился глазами с Энни. И в них он прочел совсем
другую реакцию. Благодарность тоже. Но и какую-то грустную усталость. И
словно вопрос, почему ты не купил ей что-нибудь более нужное, если уж тебе
пришло в голову потратить такую крупную сумму денег? Он невольно окинул
взглядом убого обставленную комнату, протертую до ниток обивку тахты,
единственный стул, тощую елку, украшенную бумажными цепями, бусами из
попкорна и звездочками из фольги, — и смутился. Действительно, для чего
человеку Ван Гог, если у него нет теплых перчаток, одеяла, простыней,
полотенец?
Но переведя взгляд на Лорел, охваченную счастьем созерцания, он понял, что
подарил ей нечто гораздо более важное, чем любая из этих вещей.
И теперь, глядя на ее неподвижно сидящую фигурку, на поскрипывающее перышко
ручки, Джо вдруг преисполнился необычайной нежности. Солнечный блик,
пробравшийся сквозь вентиляционное отверстие и фрамугу над столом, придал ее
коже прозрачный серебристый оттенок.
— Лори, — ласково произнес он имя, которым ее звала только Энни.
Она подняла голову слегка мигая. Ее глаза и щеки вспыхнули от смущения,
словно он грубо пробудил ее от глубокого сна. Джо взял листки: — Это по-
настоящему прекрасно. Я просто изумлен. Кто учил тебя рисовать?
Она смутилась еще больше, но он видел, как ей приятна его похвала.
— Никто, — ответила она. — Я сама. Я все это просто
придумываю.
— У тебя потрясающее воображение. Ее лицо стало совсем красным.
— Энни говорит, что я слишком много мечтаю. И если бы я в это время
учила уроки, я стала бы отличницей.
Джо немного подумал и ответил:
— Может и так, но я уверен, что мечты тоже очень важны для человека.
Ван Гог, когда писал
Звездную ночь
, не мог сообразить, сколько получится,
если восемьдесят семь разделить на шесть.
— Но вы не подумайте, что я могу только рисовать, — быстро
поправила она его. — Я еще умею шить. Вот это я сшила сама. — И
она с гордостью расправила на груди клетчатую кофточку, в которой была.
Он присвистнул.
— Я сражен. Это твоя сестра научила тебя?
— Энни? — Лорел засмеялась и округлила глаза. — Каждый раз,
когда она вздумает что-нибудь пришить, она укалывает палец и пачкает все
кровью. Она говорит, что у нее совсем нет терпения.
Джо вспомнил, как беспокойна всегда Энни. Даже сидя на одном месте, не может
расслабиться — то взмахивает руками, то скрестит колени, то поставит рядом,
то начнет покачивать ногой. А глаза большие, тревожные — как у бездомной
кошки!
— Нет, все это меня не удивляет, — засмеялся он. — А вот
это... — он постучал пальцами по ее картинкам, — это достойно
того, чтобы напечатать в книге. Или повесить на стенку в рамке. Они слишком
хороши для этих меню.
Лорел опустила голову, и пушистые ресницы отбросили на лицо трепещущие тени.
Он никогда не видел таких длинных ресниц, как у нее.
— Спасибо, что вы так говорите. Вы очень добры, — вежливо сказала
она, будто копировала манеры из какой-нибудь книги этикета. Затем добавила
шепотом: — Но это просто так, уверяю вас. Совершенно ничего особенного.
Когда мисс Родригес заметила, что я занимаюсь этим на уроке, она очень
ругалась. Она говорит, что я невнимательная. Но знаете, когда я
рисую... — она снова подняла на него большие синие глаза, — у меня
пропадают грустные мысли. Вы понимаете, Джо?
— Конечно. Я тоже так чувствую, когда стряпаю омлет.
— Что?
— Не думай, это не простой омлет. Я говорю об омлете а-ля Джо. Хочешь,
пойдем со мной на кухню, я тебе покажу. Кстати, ты есть хочешь, чудо
природы?
Лорел заколебалась.
— Энни сказала, чтобы я не напрашивалась на обед.
— Не можем же мы смотреть на омлет с пустыми желудками? А знать, как
его делают, каждому необходимо. Вдруг ты попадешь когда-нибудь на
необитаемый остров?
Лорел захихикала:
— Да там и яиц-то нет!
Джо сделал внушительное лицо: сжал губы и направил на нее очки.
— Ты хочешь сказать, что никогда не ела яиц чаек? Или, может, ты не
знаешь, что из одного-единственного яйца страуса можно приготовить омлет на
десять человек?
Ее ответная улыбка показалась ему выглянувшим солнцем.
Они спустились в кухню, и Джо показал ей, как бить яйца одной рукой и чтобы
ни одна скорлупка не попала в миску. Пока Рафи и Холт чистили мерилендских
крабов для супа, Джо стоял возле разделочного стола для мяса, наблюдая, как
Лорел сбивает яйца на спор.
Глядя на нее, он почти забыл — почти, но не полностью, черт возьми, —
что его карьера ресторатора по всей вероятности находится под угрозой.
Мерное постукивание мутовки о миску внезапно нарушил скрип входной двери.
Джо направился ко входу и едва не столкнулся со стремительно влетевшей
высокой фигурой в совершенно мокром пальто. Неужели Энни? Почему так рано с
работы?
— Джо, ты просто не поверишь! Это невероятно! О... я еле перевожу дух.
Льет как из ведра. Я пробежала шесть кварталов без остановок! —
Встряхнув мокрыми волосами, она обрызгала ему лицо ледяными каплями.
Он молча ждал, пока она переведет дух, хотя его собственное сердце готово
было выскочить из груди и от нетерпения трудно было дышать, будто это он сам
пробежал шесть кварталов. Хорошие новости? Наверно... иначе она гораздо
меньше была бы озабочена своими мокрыми волосами. Ее покрасневшее лицо было
усеяно прозрачными капельками. Она расстегнула пуговицы поношенного мокрого
пальто. Под ним оказалась юбка с кофтой. Мокрые туфли и гольфы, спустившиеся
к лодыжкам, чавкали при каждом шаге, наполненные ледяной водой. Но он
смотрел только на журнал, зажатый под мышкой, и его сердце продолжало
неистово биться. Он едва сдерживался, чтобы не взять его.
— Три звезды! — воскликнула наконец Энни, обхватив его обеими
руками. Он успел почувствовать запах мокрой шерсти, смешанный с
шоколадом. — Джо, я так счастлива за тебя! Ты рад? — Она отошла к
свету и раскрыла журнал. — Вот, послушай.
Как только вы входите в
дверь, вас охватывает ощущение, что вы в уютной сельской гостинице... так...
вас угощают кушаниями, приготовленными от всего сердца... Традиционные для
наших ресторанов устрицы Рокфеллер здесь нетрадиционно вкусны. Жареная
горбуша и тушеная дичь со специями достойны представлять собой образцы блюд
местной кухни на самом высоком уровне
.
Джо лишился способности говорить и двигаться. И вдруг, с головокружительной
ясностью, ему представилось, что все это означает: рента, кредиты,
сверхзаказы. Все это он сможет оплатить. И когда-нибудь в будущем — новое
помещение...
Словно огромный колокол загудел в его голове.
— Джо! — Энни потянула его за рукав, чтобы привлечь к себе
внимание. — Телефон! Тебе звонят!
Джо побежал в свой кабинет и взял трубку. Наверно, первый заказ по прочтении
статьи. Поистине, молва летит на крыльях.
— Джозеф! Это ты?
Никто, кроме матери, не называл его полным именем. Он внутренне сжался,
словно анемон, сворачивающий лепестки, если до него дотронуться.
Не дожидаясь ответа, она возбужденно заговорила:
— Дорогой! Мы все прочли. Как это замечательно, правда? Мы обнимаем
тебя, целуем и все такое. А знаешь, кто мне только что звонил... буквально
минуту назад? Фрэнк Шелберн. Ты ведь помнишь Фрэнка, он ужасно не любит
платить налоги. Так вот, когда он прочитал обзор, то очень заинтересовался,
не хочешь ли ты продать ему свой бизнес Я обещала поговорить с тобой и, мне
кажется, тебе стоит встретиться с ним. Джозеф... ты меня слышишь?
— Слышу, Ma, — отозвался он без всякого выражения. Его волнение
прошло. Он чувствовал себя совсем как бегун, споткнувшийся о камень перед
финишем. — Я слушаю, — повторил он безразличным голосом.
— Пообещай, что ты, по крайней мере, подумаешь, — настаивала
она. — Па говорит, что тебе еще не поздно подать документы в Йель на
следующий семестр. Он поговорит с...
— Мама, я сейчас очень занят, — прервал он, изо всех сил стараясь
быть вежливым.
После смерти Кэрин он сказал им, что собирается бросить учебу. Отец устроил
ему страшный разнос. Мать плакала.
— Ты не можешь так поступить с нами после всего, что мы для тебя сделали! — причитала она.
Почему-то всегда так получалось, что каждый его шаг в жизни грозил погубить
их всех. Поэтому всякий раз он заставлял себя поступать согласно их
требованиям. Ему было не больше одиннадцати лет, когда Ma заставила его
вернуть в магазин цепочку, которую он хотел подарить Клоете на день
рождения. Это был крошечный золотой крестик, он копил на него несколько
месяцев из своих карманных денег. Но Ma сказала, что это слишком
экстравагантно для Клоеты и только поставит ее в неловкое положение. Но на
сей раз он дал отцу отпор. Он кричал, что сын ему нужен только для того,
чтобы демонстрировать его как охотничий трофей перед своими судейскими
коллегами. И бросившись в отчаянии за дверь, случайно сшиб и разбил
вдребезги маминого любимого стаффордширского льва.
Теперь он говорил ровным и вежливым тоном:
— Как ты считаешь, не пообедать ли вам с отцом у меня на этой неделе?
Мне кажется, если вы хоть раз здесь побываете, вы не пожалеете. Может, вам
даже понравится, черт побери!
— Только без грубых слов, Джозеф! — Он словно увидел, как
недовольно сжались ее красные губы и неодобрительная морщинка появилась
между безупречно ровными дугами бровей.
Джо подавил язвительный смешок, заклокотавший в горле:
— Что мне прикажешь теперь — взять четки и покаяться? Почитать молитвы?
Мне кажется, будет достаточно, если ты сама замолвишь за меня словечко перед
Всевышним.
— Джозеф! Если бы отец слышал тебя! Эта твоя бравада очень расстроила
бы его, и ты сам это знаешь. Что за глупое желание делать все по-своему,
лишь бы только противоречить ему! — Ее голос дрогнул. — Мне очень
хотелось бы надеяться, что ты примешь во внимание больное сердце своего
отца, но боюсь, ты слишком увлекся своим маленьким пристрастием, чтобы
сделать родителям хоть какое-то снисхождение. По временам ты бываешь
страшным эгоистом, Джозеф.
— Я знаю, — согласился он. — Прости, мама, я действительно
очень занят.
Медленно и аккуратно он положил на место трубку и, стоя в своей маленькой,
беспорядочно заваленной разной всячиной комнатушке, уставился в узкое,
забранное решеткой оконце, расположенное на уровне тротуара. Мимо его глаз
мерно процокали высокие женские каблуки.
Снова вспомнилась Кэрин. Интересно, как бы все сложилось, если бы она
осталась жива и родила ребенка? Ему сейчас было бы пять лет. Достаточно
большой, чтобы многое понимать. Наверно, уже понял бы, что мамы и папы
бывают подчас настоящей дрянью. Господи, что за жуткие мысли приходят иногда
в голову!
Внезапно он почувствовал теплое прикосновение к руке и, слегка вздрогнув,
обернулся. Это Лорел. Просунув ладошку в его руку, она смотрела на него
таким взглядом, словно в точности знала, о чем он думает. Как она
догадалась? Он ведь не стеклянный?
Он был тронут... и в то же время запаниковал. Появилось неудержимое желание
скрыться, поскорее и подальше, от этих все понимающих доверчивых глаз, от
тонких нежных пальчиков, дотрагивающихся до него.
Из кухни донесся строгий голос Энни, беседующей с Рафи и Холтом. Его вдруг
потянуло к ней, к ее неистощимой энергии, словно под освежающий душ.
Он сам хотел, чтобы Лорел вошла в его жизнь, привязал ее к себе теплом и
вниманием. И вот теперь готов бежать от нее охваченный леденящим страхом.
Неужели она в конце концов раскусит его и разочаруется? Может, не так скоро,
но... когда-нибудь? Поймет ли она то, что открылось в свое время
Кэрин, — на Джо Догерти полагаться нельзя?
9
— Восемь дюжин... девять... десять, — Энни перестала считать и
оглядела пачки конфет, сложенные на столе склада. — Долли, неужели вы
думаете, что мы успеем все это подготовить за такой срок?
Она взяла пальцами одну конфетку бон-бон — молочный шоколад со сливочно-
ирисовой начинкой, — специальный заказ для бармиц вах Давида Леви.
Каждую такую конфетку надо положить в отдельную серебристую коробочку из
фольги размером пять на пять сантиметров. А коробочек этих заказчик прислал
более двухсот. И мало того, что все их надо свернуть, необходимо еще
написать
Счастья тебе, Давид
. А если учесть, что печатная машинка убрана и
что уже вечер и некогда с ней возиться, а заказ должен быть готов завтра к
утру — то поневоле схватишься за голову.
— Надо придумать для них что-нибудь другое. Как же так могло случиться,
дорогая! — воскликнула Долли, теребя шелковый шарф, повязанный на шее.
За два месяца, пока Энни работает здесь,
...Закладка в соц.сетях
