Жанр: Любовные романы
Неукротимая Анжелика
...раджи не пренебрегал влиянием старых
служанок на своих подопечных, он умел привязать их к с,ебе, чтобы сделать из
них образцовых тюремщиц.
Чем больше Фатима размышляла об этом, тем дороже ценила новое место. Она
даже предполагала, что гарем самого константинопольского владыки не
сравнится с мекнесским по изысканности и богатству. Единственной тенью,
омрачавшей эту сладостную картину, было поведение пленницы-француженки. Если
так пойдет дальше, то и она вскоре примется вопить, раздирать ногтями лицо,
как жены Абдель-Малека в соседних комнатах. Или как маленькая черкешенка,
предназначенная королевскому ложу с первого же вечера. Вон ее, ревущую,
евнухи понесли по плитам коридоров и двора. Когда женщины начинают
волноваться, когда их собирается более тысячи под одной крышей, можно
ожидать немалого шума и прискорбных происшествий. В Алжире Фатима такого
навидалась! Пленницы бросались с балкона и разбивали головы о каменные
плиты. Иностранок иногда охватывает странная тоска. Вот и Анжелика, как ей
казалось, готова погрузиться в подобное опасное и мрачное расположение духа.
Фатима не знала, что придумать. Ей хотелось снять с себя ответственность, и
она обратилась за советом ко второму по положению в серале евнуху, правой
руке Османа Ферраджи, толстяку Рафаи. Тот предложил дать успокаивающее.
Такое питье уже приготовили для черкешенки.
Анжелика, одурманенная, растерянная, с мучительными приступами головной
боли, не могла вытерпеть присутствия старой вероотступницы, ненавидела
наивных негритят с вытаращенными глазами и еще более — тихоню Рафаи с его
лживым обличьем доброй опечаленной няни. Кто, как не он, для усмирения
непокорных женщин любил применять порку и никогда не расставался с
многохвостной плеткой? Она ненавидела всех... Всепроникающий запах кедра —
дерева, из которого были выточены гаремные решетки, — усиливал ее
мигрень. Ее мучили резкие далекие крики и плач, но женский смех, долетавший
в окно с узорной решеткой, и запах мятного чая заставляли ее страдать еще
больше.
Она погрузилась в тяжкий сон, а проснувшись, увидела новое черное лицо,
склонившееся над ней. Сначала она подумала, что это евнух, но по тому, как
лежало на голове покрывало, и по голубому знаку на лбу, как у Фатимы, знаку
мусульманки, поняла, что перед ней толстая женщина с обтянутой голубым
муслином обширной грудью негритянки, вскормленной жирным молоком верблюдицы.
Она склонила над Анжеликой губастое лицо и сверлила ее опытным пронзительным
взглядом, освещая масляной лампой. Желтый свет окружил призрачным ореолом
фигуры пришелицы и другой женщины, стоящей с ней рядом, ясной как заря, с
кожей цвета розового крема, с медовыми волосами под облаком муслина. Обе
посетительницы, белая и черная, вполголоса переговаривались по-арабски.
— Она красива, — заметил розовый ангел.
— Слишком уж красива, — вторил черный демон.
— Ты думаешь, она его приворожит?
— У нее есть все для этого. Будь проклят этот скрытный тигр Осман
Ферраджи!
— Что будешь делать, Лейла?
— Ждать. Может быть, она и не понравится повелителю. Возможно, у нее не
хватит ловкости, чтобы его удержать.
— А если ей это удастся?
— Я сделаю ее своей тенью.
— А если она останется тенью Османа Ферраджи?
— Есть вытяжка из щелочи и царской водки, чтобы портить лицо слишком
красивым, и шелковые шнурки, чтобы душить слишком блестящих.
Анжелика издала пронзительный крик — крик мусульманки в трансе, подобный
тем, что доносились из глубины дворца. Ангел и демон растворились в ночи.
Анжелика вскочила, объятая жаром, снедаемая огнем, придававшим ей
сумасшедшую лихорадочную силу. Она вопила не умолкая. Обезумевшая Фатима
сбилась с ног, служанки и негритята бегали, сломя голову, спотыкаясь о
подушки, а старуха спешила зажечь все лампы, чтобы осветить происходящее.
На шум явился Осман Ферраджи. Его гигантская тень вытянулась на плитах. И,
как всегда, его появление утихомирило Анжелику. Один он и здесь оставался
все таким же безмятежным, непреклонным, а ум его обнимал весь мир. Она не
останется заточенной среди демонов, пока в гареме есть этот человек. Она
сползла по стене, опустилась на колени, зарылась лицом в широкий плащ мага
и, всхлипывая, повторяла:
— Я боюсь! Мне страшно!
Верховный евнух наклонился и положил руку на ее волосы:
— Чего ты можешь бояться, моя Фирюза, ты, не убоявшаяся Меццо-Морте и
дерзнувшая бежать от меня?
— Я боюсь этого кровавого зверя, Мулея Исмаила, боюсь женщин, что
пришли меня душить...
— Ты горишь в жару, Фирюза. Скоро лихорадка спадет, и ты успокоишься,
страх оставит тебя.
Он приказал уложить ее в постель, хорошенько укутать и послал за
успокоительными отварами.
Анжелика тяжело дышала, опершись на подушки. Трудная дорога, солнечный жар,
ужас от зрелища, которое ей пришлось увидеть, не говоря о едких испарениях
гарема, вызвали у нее новый приступ средиземноморской лихорадки, что свалила
ее на паруснике д'Эскренвиля. Верховный евнух присел на корточки у ее ложа.
Она простонала:
— Осман-бей, почему вы подвергли меня такому испытанию?
Он не переспросил какому. Он вполне допускал, что зрелище султана, вершащего
справедливость, могло вызвать у Анжелики такую сильную вспышку страха. Он и
ранее замечал, что христианки из западных стран более склонны испытывать
ужас перед кровью, чем мавританки и христианки Востока. Он еще не решил, в
чем здесь дело: в показном лицемерии или искреннем отвращении. Не есть ли в
глубине души любая женщина — до времени дремлющая пантера, что облизывается,
взыгрывая от зрелища страданий? Разве его подопечные не предпочитали любым
празднествам, пирам, танцам и представлениям жонглеров зрелище пыток,
которым подвергали христиан? Но вот англичанка Дэзи-Валила, скоро десять лет
как мусульманка, вдобавок смертельно влюбленная в государя, продолжала
накрываться покрывалом и заслонять глаза пальцами, когда некоторые зрелища
становились слишком кровавыми.
Надо было проявлять терпение. Эта поумнее, она быстро освободится от
бесплодной чувствительности. Он видел, как стойко она держалась, глядя на
труп человека, который на краткий миг оказался ее возлюбленным. Странно, что
сейчас ее так напугала казнь какого-то князька, который был ей чужим, она
даже не видела его прежде! Ошарашенный, он пробормотал:
— Я счел необходимым, чтобы ты увидала своего господина в силе и славе.
Того, кого я для тебя избрал... И кого ты должна покорить...
Анжелика разразилась нервным смехом, потом замолчала, сжав руками виски.
Каждое резкое движение вызывало боль. Покорить какого-то Мулея Исмаила! Она
вспомнила, как он кружился на коне, вне себя от бешенства и боли, в
развевающихся одеждах цвета собственной ярости, и с маху рубил голову
палачу.
— Не знаю, понятен ли вам в точности смысл французского слова
покорить
, которое вы, Осман-бей, только что произнесли. Ваш Мулей Исмаил
не кажется мне испеченным из такого мягкого теста, чтобы женщина могла
водить его за нос.
— Мулей Исмаил — властитель, наделенный сокрушительной силой. Он видит
глубоко и далеко. Он действует быстро и в нужное время. Но это ненасытный
бык. Ему необходимы женщины, следовательно, всегда угрожает опасность
попасть под обаяние хрупкого и пошлого ума. Он нуждается в истинно близкой
ему женщине, способной внести гармонию в его смятенный дух... осветить его
одинокое сердце... придать новый блеск его мечтам о господстве над миром.
Тогда он станет великим государем. Он сможет претендовать на титул
Предводителя правоверных...
Верховный евнух говорил медленно и не без колебаний. Вот женщина, которую он
так долго искал и, наконец, нашел. Она должна помочь ему привить султану его
собственные грандиозные притязания. А он все еще не вполне уверен в ней. Он
видел ее поверженной и, однако, чувствовал, как она внезапно ускользала из
его рук и витала где-то далеко-далеко, хотя порой по-детски цеплялась за его
одежду. Поистине женщины — трудно постижимые существа. Самая унизительная их
слабость иногда таит в себе вспышки несокрушимой воли...
И в который раз Осман Ферраджи, Верховный евнух Его величества султана
Марокко, возблагодарил Всевышнего, что случай и искусство суданского колдуна
с ранней молодости поставили его вне естественной неволи и рабства чувств,
порой превращающих человека с возвышенным умом в гротескную марионетку в
руках капризных кукол.
— Разве ты не нашла его молодым и прекрасным? — мягко осведомился
Осман-бей.
— Он, без сомнения, отягчен больше преступлениями, чем годами. Скольким
он собственноручно отрубил головы?
— А скольких покушений он избежал? Все великие царства воздвигали на
костях, я тебе уже об этом говорил, Фирюза. На том стоит земля. Я бы хотел —
слушай меня, Фирюза, ибо такова моя воля! — хотел бы, чтобы ты вливала
в вены Мулея Исмаила тот особенный яд, каким обладаешь лишь ты. Этот яд
вселяет в сердце мужчин истому, жажду обладать тобой, от которой они не
могут излечиться. И не только такие, как этот жалкий д'Эскренвиль, но и твой
великий повелитель, король франков, неизлечимо раненный тобой. Ты прекрасно
знаешь, что он не может тебя забыть. Он позволил тебе убежать, а теперь
терзается ревностью. Я желаю, чтобы ты воспользовалась своей властью над
султаном. Я хочу, чтобы в его сердце вонзились стрелы твоей красоты... Но я,
я не позволю тебе сбежать, — чуть слышно прибавил он.
Закрыв глаза, Анжелика слушала молодой и ясный голос, словно голос подруги,
говорившей по-французски с легким акцентом и немного по-детски, а подняв
отяжелевшие веки, с удивлением видела черное строгое лицо, отмеченное
вековой мудростью великих африканских народов.
— Послушай меня, Фирюза, и успокойся. Я дам тебе время избыть лихорадку
и страх, я подожду, пока твой разум проникнется высоким замыслом, а тело
возжаждет. Я помедлю упоминать о тебе перед моим господином. Он не узнает
тебя до тех пор, пока ты не станешь послушной.
Анжелика почувствовала, как ее недомогания быстро стали сходить на нет.
Первый тур она выиграла! В этом улье наложниц она спрячется, словно иголка в
сене. Она рассчитывала использовать это время для побега. Она спросила:
— А меня не выдадут досужие толки? Мулей Исмаил может прослышать обо
мне.
— Я отдам распоряжения. Мои приказания в серале значат больше, чем даже
повеления государя. Все вынуждены склониться перед ними... даже Лейла Айша,
монархиня. Она не нарушит молчания, найдя в этом преимущества для себя, ведь
она будет тебя опасаться.
— Она уже хочет облить меня царской водкой и удушить, — прошептала
Анжелика. — И это только начало.
Снисходительным жестом Осман Ферраджи отмел эти банальные угрозы:
— Все женщины, жаждущие милости одного повелителя, ненавидят и хотят
погубить друг друга. Разве христианки поступают иначе? Ты никогда не
сталкивалась с соперничеством при дворе французского короля?
Анжелика с трудом сглотнула слюну.
— Вы правы, — сказала она, и, как при вспышке молнии, перед ней
пронеслось видение непобедимой Монтеспан. Здесь ли, там — везде жизнь
превращалась в борьбу, разрушенные мечты, поверженные иллюзии. Она так
устала от этого, что впору умереть.
Осман Ферраджи наблюдал за ее осунувшимся, окаменевшим лицом. Он еще не
прочел в нем предвестия ее поражения. Зато в этом лице он открыл то, что в
лучшие дни скрывалось за обычно полноватыми щеками: тонко вылепленный
костяк, линии которого выдавали свирепую волю. Сквозь нежную плоть основание
неукротимой натуры угадывалось, как первоначальный чертеж. Он как бы видел
ее через много лет, в пору старости. Она не оплывет, не будет ни складок
жира, ни свисающих подбородков. Она станет суше и легче. Плоть, истончаясь,
проявит прекрасный рисунок костяка. Она будет стариться так, как стареет
слоновая кость: облагораживаясь. Как у большинства волевых женщин,
наделенных особым жизненным даром, у нее подлинные черты характера будут
проступать все ярче, когда станут ослабевать обманчивые черты юности. Но еще
долго она останется очень красивой, даже когда морщины избороздят лицо, даже
под короной седых волос. Блеск глаз погаснет только вместе с жизнью. Сумерки
годов лишь приглушат, еще больше просветлят их ясную бирюзовую влагу и
придадут им непроглядную глубину, магическую власть.
Именно такая женщина должна находиться около Мулея Исмаила. Если захочет,
она всегда сможет привязать его к себе. Осман Ферраджи знал, какие сомнения
иногда одолевали тирана. Смерчи его гнева, сеющие ужас и смерть, были лишь
выражением того помутнения разума, в какое его ввергала человеческая
глупость и безмерность того дела, на которое он решился, осознание
собственной слабости и предчувствие опасностей, которые его подстерегают. В
такие часы его обуревало демоническое стремление доказать свою власть себе и
другим. Но если он найдет утешение у любвеобильной и внимательной женщины,
он не поддастся страхам! Она станет ему опорой, и тогда с удесятеренной
силой он устремится на завоевание мира, осененный зеленым знаменем Пророка.
Евнух по-арабски прошептал:
— Ты, ты можешь все...
Сквозь полусон Анжелика расслышала эти слова. Как часто она производила на
других впечатление непобедимого существа! А себе она казалась такой
слабой...
Вы можете все
, — говорил ей старый Савари, умоляя забрать у
французского короля свое драгоценное
минеральное мумие
. И это ей удалось.
Как далеко то время! Сожалеет ли она о нем! Мадам де Монтеспан хотела ее
отравить, совсем как Лейла Айша и англичанка...
— Угодно ли вам, чтобы я прислал сюда того старого раба, которому
знакомы разные снадобья и с кем вы любите беседовать? — спросил Осман
Ферраджи.
— О, да, да! Мне так хотелось бы повидать моего старого Савари. Но как
вы разрешите ему войти в сераль?
— Он сможет приходить по моему высокому соизволению, оправданному его
возрастом, большой ученостью и добродетелью. Его появление никого не удивит,
ибо у него все свойства дервиша. Если бы он не был христианином, я бы
испытывал искушение видеть в нем одно из тех существ, проникнутых духом
Аллаха, которые мы почитаем. Во время путешествия он, кажется, совершал какие-
то магические действия: странные испарения исходили от углей, на которых он
готовил свои снадобья. Я даже видел двух негров, у которых были видения и
помрачение чувств после того, как они подышали этими парами. Он открыл тебе
секреты своей магии? — с живым интересом спросил Верховный евнух.
Анжелика покачала головой:
— Я всего лишь женщина, — ответила она, зная, что эта скромность
лишь усугубит уважение Османа Ферраджи к мудрости Савари и его искушенности
в таинствах.
Глава 12
Она с трудом узнала его. Он выкрасил себе бороду в красно-коричневый цвет,
что сделало его похожим на марокканского отшельника. Сходство подчеркивалось
подобием широкого плаща из верблюжьей шерсти ржавого цвета, в котором
терялось его тщедушное тело. Он казался вполне бодрым и здоровым, хотя
высох, как лоза, и почернел, как орех. Узнала она его по толстым очкам, за
которыми счастливо светились глаза.
— Все идет хорошо, — шепнул он, скрестив ноги и усаживаясь возле
нее. — Никто бы не подумал, что обстоятельства сложатся так чудесно.
Аллах... гм!.. я хочу сказать, Господь ведет нас по верному пути.
— Вы нашли сообщников и средство бежать?
— Бежать?.. Ах, да, да! Это придет со временем, не волнуйтесь. А пока —
посмотрите.
Из складок своего широченного плаща он извлек подобие матерчатого кошеля и,
улыбаясь до ушей, стал извлекать оттуда куски черного маслянистого вещества.
Полуоткрыв измученные лихорадкой глаза, Анжелика устало призналась, что не
видит ничего особенного.
— Ну хорошо, если не видите, то понюхайте. — И он сунул эту
гадость ей под нос. Запах заставил бедную женщину отпрянуть. Она невольно
улыбнулась.
— Ох, Савари... мумие!..
— Да, мумие! — ликование переполняло Савари. — Натуральное
мумие, то же, что и со священных утесов Персии, только здесь оно твердое.
— Но... как это возможно?..
— Сейчас все расскажу, — успокоил ее старый аптекарь.
Придвинувшись ближе, опасливо поглядывая по сторонам, он с пророческим видом
возвестил о подробностях своего открытия. Это произошло во время долгого
караванного пути, когда они пересекали соленые озера на границе Алжира и
Марокко.
— Вы помните те большие бесплодные пространства, блестевшие под солнцем
от соли? Кажется, ничего драгоценного нельзя обнаружить в этих безотрадных
местах. И вот там-то... угадайте, что произошло?
— Конечно, чудо, — сказала Анжелика, умиленная этим наивным
восторгом.
— Да, чудо! Вы нашли самое точное слово, дорогая маркиза! — пылко
воскликнул Савари. — Если бы я был фанатиком, я бы нарек его
чудом
верблюда
... Так слушайте же...
По его словам, Савари приметил верблюда, покрытого коростой. Он походил на
старый, поросший желтым мохом утес. Парша обнажила большие куски его кожи.
Однажды вечером во время стоянки этот верблюд начал обнюхивать землю, затем
принюхался к ветру и вдруг бросился в пески; на бегу он порой
приостанавливался, обнюхивая дюны. Савари, по счастью не успевший уснуть,
последовал за ним. Он хотел привести бродягу обратно и тем заслужить у
погонщика лишнюю миску похлебки. А может быть, его толкало
предчувствие
,
перст Аллаха... гм... Господа. Часовые, часто принимавшие его за араба или
еврея, не обратили на него внимания. К тому же почти все они дремали. Здесь,
где по целым дням нельзя достать пищи и пресной воды, нечего было опасаться
нападений бандитов и побега рабов.
Верблюд шел долго, пересекая дюны и зыбучие пески, куда чуть-чуть не
затянуло Савари. Затем он вышел на более твердую почву, где песок и соль
образовали кору. Своими странными ногами, на которых вместо копыт своего
рода мягкие подошвы, похожие на лапы хищных зверей, верблюд стал отодвигать,
разбивать эту затвердевшую земляную корку, а потом и зубами начал вырывать
куски почвы, рыть яму.
— Вообразите, мадам: верблюд, роющий землю ногами, которые не выносят
прикосновения камней; коленями, зубами... Я сам это видел... Но вы ведь не
верите мне? — вопросил Савари, внезапно поглядев на нее с подозрением.
— Да нет же...
— Вы не думаете, что мне пригрезилось?
— Конечно, нет.
— ...И вот верблюд отрыл эту коричневую землю, которую вы сами только
что опознали. Он зубами вытащил большие ее куски и разложил их у ямы, как
подстилку. А потом стал кататься по этой подстилке и тереться о нее всеми
местами.
— И его парша чудесным образом прошла?
— Она прошла. Но надо бы вам знать, что в этом нет ничего
чудесного, — важно заметил Савари. — Вы уже замечали, как и я,
сколь благотворно действует мумие на кожные болезни. И однако, запасаясь
этой землей, я еще не предполагал ее сходства с божественной персидской
жидкостью. Я просто хотел сделать из нее мазь для моих больных. Но теперь я
его признал и к тому же сделал потрясающее научное открытие.
— Да? Еще? Какое?
— Вот какое, мадам: соль следует за моим веществом! Все как в Персии!
Впрочем, для чего мне теперь ехать в Персию? Теперь, когда я знаю, что в
Южном Алжире я найду то же драгоценное вещество? И может быть, там огромные
залежи, которые к тому же никто не охраняет, как залежи в Персии,
принадлежащие шаху. Я непременно туда вернусь!
Анжелика вздохнула:
— Залежи, может, и не сторожат, как в Персии, но вас-то сторожат в
Марокко, мой дорогой. Разве это так уж меняет вашу судьбу?
Впрочем, произнеся эти слова, она тут же мысленно упрекнула себя за
скептицизм по отношению к единственному другу. Во искупление она горячо
поздравила Савари, который растаял от благодарности и предложил тотчас
принести охапку хвороста, а также медную или глиняную миску.
— Для чего, о Господи?
— Чтобы очистить немного этого вещества для вас. Я уже в виде опыта
попробовал пережечь его в запечатанном глиняном сосуде, но оно взорвалось,
выстрелив, как из пушки.
Анжелика отсоветовала ему заниматься новыми опытами прямо в серале. Под
действием отваров, выпитых по настоянию Верховного евнуха, ее головная боль
утихала, по телу побежали струйки пота.
— Лихорадка отступает, — сказал Савари, бросив на нее из-под очков
взгляд знатока.
Мысли в ее голове снова обретали стройность.
— Вы думаете, что ваше мумие снова поможет нам бежать?
— А вы все еще помышляете о побеге? — бесцветным голосом спросил
Савари, собирая в кошель куски смолистого снадобья.
— Как никогда! — воскликнула Анжелика, возмущенная подобным
вопросом.
— Я тоже, — успокоил ее Савари. — Не скрою, что сейчас я бы
поторопился в Париж, чтобы заняться изысканиями, каковых требует мое
последнее открытие. Лишь там, в лаборатории, у меня есть нужные реторты и
перегонные кубы для изучения этого взрывчатого вещества, которое, я уверен,
выведет человечество вперед...
Не удержавшись, он снова вытащил кусочек этой гадости и стал рассматривать
его в крошечную лупу с рукояткой из черного дерева, инкрустированного
черепаховой костью. Одним из искусств Савари было умение в дни полной нищеты
раздобывать самые разнообразные предметы, которые, казалось, он по мере
необходимости создавал с ловкостью фокусника. Анжелика спросила, откуда у
него такая вещица.
— Это мне мой зять подарил.
— Я ее раньше никогда не видела.
— А она у меня только несколько часов. Мой зять, милый мальчик, видя,
как она мне понравилась, подарил ее мне в честь приятного знакомства.
— Но кто ваш зять? — спросила Анжелика, подумав, что старик
заговаривается.
Савари сложил свою крошечную лупу и спрятал ее в складках одежды.
— Еврей, — прошептал он, — меняла, как и его отец. Да, я еще
не имел случая посвятить вас в эти подробности, однако я неплохо употребил
те несколько часов, что провел в Мекнесе. Хороший город! Он сильно изменился
со времен Мулея Арши. Мулей Исмаил строит повсюду. Бродишь среди
строительных лесов, как в Версале.
— Да... так что же ваш зять?
— Я и веду к этому. Я ведь уже говорил вам, что во время моего первого
марокканского рабства у меня было два недурных увлечения.
— И два сына.
— Вот-вот, если не считать, что память меня малость подвела. От Ревекки
Байдоран я имею счастье иметь дочь, а не сына. Эту-то дочь во цвете лет я
сейчас обрел. Она замужем за Кайаном, менялой, любезно презентовавшим мне
эту лупу...
— ...Да, в честь приятного знакомства. Ох, Савари, — Анжелика не
удержалась от слабого смешка, — вы настолько француз, что даже слушать
вас идет мне на пользу. Когда вы произносите
Париж
или
Версаль
, мне
кажется, что я уже не задыхаюсь от запахов кедра, сандала и мяты, что я
снова — маркиза дю Плесси-Белльер.
— А вы действительно желаете вновь стать маркизой? Вы в самом деле
хотите бежать? — настаивал Савари.
— Но я же вам повторила несколько раз, — внезапно рассвирепела
Анжелика.
— Зачем вы переспрашиваете снова и снова?
— Потому что вам надобно понимать, на что вы идете. Вы пятьдесят раз
погибнете, прежде чем хотя бы выйдете из сераля. Тридцать раз испустите дух,
пока пересечете городскую черту. Пятнадцать раз — пока доберетесь до Сеуты
или Санта-Круса и трижды — прежде чем проникнете в один из этих христианских
бастионов...
— Если так считать, то в подобном предприятии вы оставляете мне только
два шанса из ста?
— Определенно.
— И все-таки, мэтр Савари, мне это удастся!
Старый аптекарь озабоченно покачал головой.
— Не слишком ли вы упрямы? Испытывать судьбу в таких условиях — в этом,
право же, есть что-то нездоровое...
— О, теперь вы заговорили, как Осман Ферраджи! — приглушенно
вскрикнула Анжелика.
— Вспомните, в Алжире вам обязательно хотелось совершить побег, на
который даже старые рабыни, которые пятнадцать — двадцать лет провели в
неволе, вряд ли решились бы. Мне стоило такого труда убедить вас проявить
терпение! И что же? Разве мы не были вознаграждены?.. В пустыне
...Закладка в соц.сетях
