Жанр: Любовные романы
Неукротимая Анжелика
...ило же моего господина и меня сесть на эту галеру!
— Да, ни к чему все это, — со вздохом откликнулась Анжелика, думая
о своей рискованной затее. Некогда она приняла за обычную восточную
склонность к преувеличениям предсказания Мельхиора Панассава, который еще в
Марселе предрекал ей гарем турецкого владыки. Теперь его слова оборачивались
мрачной действительностью, и, быть может, турок был бы предпочтительнее
свирепого марокканского дикаря.
— Вы только поглядите, сударыня, что со мной приключилось! Я — малый
изворотливый, но никогда не забывал замолвить за себя словечко Пречистой
Деве и святым заступникам. И вот теперь я — вероотступник, ренегат!..
Конечно, я не хотел, но когда вас колотят палками, прижигают пятки, грозят
содрать кожу, отрезать известно что, зарыть живьем в песок и размозжить
башку булыжниками — тут уж ничего не поделаешь. У каждого одна жизнь и
один.... ну, вы понимаете. А как вам удалось убежать? Когда женщину покупают
для знатного сеньора, ее уже потом никто не видит. А посмотреть на
вас, — станет понятно, что купила вас большая шишка.
— Да, марокканский султан, — подтвердила Анжелика, и это ей вдруг
показалось таким забавным, что она прыснула со смеху. Мальвазийское винцо
явно оказывало свое действие.
— Что-что? — переспросил Люка, не находя в ее словах ничего
смешного. — Не хотите ли сказать, что это вас Меццо-Морте в числе
тысячи одного дара посылает в Мекнес, чтобы снискать расположение султана?
— Да, что-то в этом роде, насколько я поняла.
— Так как же вам удалось сбежать? — повторил он, и Анжелика
подробно рассказала ему, каким образом спаслась от евнухов Османа Ферраджи.
— Так вот кто за вами гонится! Спаси нас Господи и помилуй!
— У вас с ним дела?
— Не без этого, но какая это мука! Я попробовал было всучить ему
несколько кувшинов подпорченного масла в партии из полутысячи. Это всегда
так делается. А он заявился сюда с ребятами и тем десятком кувшинов с плохим
товаром и едва мне голову не снес. Что, впрочем, и случилось с одним моим
сотоварищем по ремеслу, когда тот продал ему солонину, несколько больше
обычного тронутую червями.
— Об одном ли мы человеке говорим? — задумчиво протянула
Анжелика. — Я приняла его за важную персону. Он показался мне любезным,
обходительным и почти что застенчивым.
— Это важная персона, сударыня: он церемонен и изыскан, все так...
Только это не мешает ему рубить головы... изысканно. У таких как он, надо
понимать, внутри — пусто. Им все едино, что смотреть на нагую женщину, что
изрубить ее на кусочки. Вот почему они так опасны. И подумать, что вы
выставили его на посмешище!..
Теперь только Анжелика вспомнила, кто ей рассказывал об Османе Ферраджи. Это
был маркиз д'Эскренвиль. Он тогда сказал:
Это вельможа, знатный по всем
статьям: гениальный, вкрадчивый, жестокий... Это он помог Мулею Исмаилу
завоевать его царство...
— Что он сделает, если меня снова схватят?
— Бедная моя госпожа! Уж лучше сразу проглотить целый пузырек яду. По
сравнению с этими марокканцами алжирцы — сущие агнцы. Но не надо портить
себе кровь. Попытаемся вас вытянуть отсюда. Только как это сделать — вот
вопрос.
Граф де Ломени явился на следующий день, свалив в углу двора своего слуги
вязанку хвороста. Савари он нигде не обнаружил. Продавцы кораллов,
оставленные в тюрьме в ожидании выкупа, ничего не слыхали о щуплом старике.
Возможно, его купил какой-нибудь крестьянин и увез в глубь страны. Зато
Ломени слыхал о бегстве блистательной пленницы-француженки. Пятеро негров из
стражи Верховного евнуха были казнены, как виновники побега. Шестого
пощадили, его Осман Ферраджи приобрел лишь недавно. Разъяренный Меццо-Морте
тоже обыскивает город, обшаривает дом за домом в сопровождении раба-евнуха,
который заглядывает под паранджу каждой женщины, не пропуская ни одной.
— А тебя, Люка, могут заподозрить?
— Не знаю. К несчастью, мы в том квартале, где, как подозревают, может
скрываться беглянка. А ваша хозяйка, граф, сумеет промолчать?
— Да, по крайней мере, пока не возревнует меня к нашей
соотечественнице.
Тревога мужчин была отнюдь не наигранной. Анжелика прислушалась к их
приглушенному разговору. Монахи, выкупавшие пленных, отчалили месяц назад.
Они захватили с собой всего каких-нибудь четыре десятка рабов. К тому же их
вмешательство бессильно помочь Анжелике, поскольку дело шло уже отнюдь не о
выкупе. Может, стоило попытаться проникнуть на борт свободного купеческого
судна? Увы, такая мысль приходила на ум многим невольникам, чуть только
мачта с флагом их страны показывалась в порту. Одни бросались вплавь,
другие, связав несколько досок, руками гребли к желанному убежищу. Но стража
не дремала. На молах было полно часовых, и фелуки неверных сновали туда-
сюда. А перед отплытием каждый корабль ревностно обыскивали янычары или
надсмотрщики. Поэтому о бегстве подобным путем нельзя было и мечтать. Еще
большее безрассудство — бежать посуху, чтобы добраться до Орана,
находящегося под испанским владычеством — самого близкого места, где стоят
католические гарнизоны. Это недели блужданий по незнакомой враждебной и
пустынной стране с риском заблудиться или быть растерзанным дикими зверями.
Никто из отважившихся на такой побег не добрался до места.
Выловленных беглецов били палками или калечили, если при освобождении они
причинили малейший ущерб своим стражам.
Ломени заговорил о жителях Майорки. Действительно, отсюда было недалеко до
Болеарских островов. Хорошая лодка позволяла покрыть это расстояние за
сутки, и отважные островитяне на протяжении двух столетий время от времени
предпринимали успешные попытки освобождения рабов. У них были легкие
суденышки, предназначенные именно для этих целей. Многие из них сами
побывали в рабстве и прекрасно знали эти места.
Те, кто устраивали эти побеги, рисковали жизнью. Если их ловили, то сжигали
заживо. Но предприятие было таким выгодным, да и в крови у многих островитян
скопилось столько ненависти к мусульманам, жившим так близко от их берегов,
что экипажи набирались без затруднений.
Подосланные люди договаривались с кучкой пленных, дерзнувших бежать.
Выбирали безлунную ночь, уславливались о сигналах и пароле. В назначенное
время корабль-спаситель, до того державшийся вдали от порта, со спущенными
парусами, дабы не привлекать к себе внимания, с предосторожностями
приближался к условленному месту. Тем временем пленники, которым удалось
добиться, чтобы их направили ухаживать за садами, расположенными за
городской чертой, прятались в береговых утесах и с нетерпением дожидались
сигнала. Наконец бесшумно подплывала барка с густо смазанными салом и
обернутыми ветошью веслами. Шепотом произносился пароль, в полной тишине
люди с берега быстро поднимались на борт, и суденышко тотчас отплывало.
Далее все полагались на волю случая. Запоздавший рыбачий баркас, бессонница
какого-нибудь берегового жителя, лай потревоженной собаки — и тотчас
раздавался крик:
Христиане, христиане!
. Сторожевые посты у городских ворот
били тревогу, всегда снаряженные к бою фелуки срывались из гавани. А теперь,
когда вновь построенные прибрежные форты делали подходы к городу почти
неприступными, каждый пытался выбраться поодиночке.
Люка поведал об одиссее Иосифа из Кандии, отправившегося в плавание на
лодочке из тростника и просмоленной парусины. И о пятерых англичанах,
достигших Майорки на парусном полотняном ялике. И о двух искателях
приключений из Бреста, которым удалось изменить курс фелуки, где они
служили, и привести ее в Чивитта-Веккию. Но увы, если иметь в виду женщину,
ни о чем подобном нельзя и помыслить. К тому же еще никто не видал, чтобы
женщине удалось спастись...
Наконец граф де Ломени встал и объявил, что идет повидать Альференца с
Майорки, содержателя
Каторжной таверны
, которому так приглянулся Алжир,
что он не помышлял его покинуть, хотя и сохранил связи со своими
соотечественниками.
Вернулся граф уже под вечер, на этот раз с утешительными вестями. Он повидал
Альференца, и тот поведал под величайшим секретом, что готовится побег и
есть свободное место, так как один из участников внезапно умер.
— Я скрыл, что речь идет о женщине, тем более о вас, — объяснил
он. — Ваше бегство наделало слишком много шуму, и каждому, кто поможет
вас выследить, обещана немалая сумма. Но мне нужен залог, чтобы узнать место
и день отплытия.
Анжелика дала ему браслеты и несколько экю, хранившихся во внутреннем
кармане ее обширной юбки.
— Но как же вы, господин де Ломени? Почему бы и вам не воспользоваться
этими сведениями?
Ее вопрос поверг бравого дворянина в изумление. Ему никогда не приходило в
голову подвергнуть себя подобному риску.
В ту ночь Анжелика, наконец, смогла заснуть, несмотря на духоту в отведенном
ей закутке. Как и большинство пленных, измученных безмятежным африканским
зноем, она увидела во сне морозную и вьюжную рождественскую ночь. Под
колокольный звон она вошла в церковь, чувствуя, что никогда не слышала
ничего сладостнее этих звуков. Она увидела ковчег и на мягкой поросли
зеленеющей травки — глиняные фигурки Пресвятой Девы, святого Иосифа,
младенца Христа, пастухов и волхвов. Царь Валтасар был облачен в
замысловатый плащ и высокий вызолоченный тюрбан.
Анжелика пошевелилась, и ей почудилось, что она просыпается, хотя, как
оказалось, она уже бодрствовала, а ее широко распахнутые глаза смотрели на
Верховного евнуха Османа Ферраджи.
Глава 6
Стояла ночная тишина. На освещенном луной полу тень оконных решеток сплела
замысловатые кружева. Стоял запах зеленого чая и мяты. Анжелика вышла из
состояния прострации и резко поднялась. Тишину лишь изредка нарушал далекий
протяжный крик. Она догадалась, что это за звук, так похожий на вой
попавшего в западню зверя. То билась в рыданиях одна из двух исландок, коих
Верховный евнух вез в подарок своему повелителю.
Она, Анжелика, даже не вскрикнула и позволила себя увести двум рабам-
евнухам, которые посадили ее в паланкин, эскортируемый еще десятком евнухов.
По дороге она еще успела услышать стоны бедняги графа де Ломени, которого
его хозяин Мохаммед Селиби Садат повелел нещадно бить палками. Она не могла
знать, что сталось с его слугой-коммерсантом и кто их выдал. Быть может,
ревнивая хозяйка графа?..
Теперь это уже не имело значения. Она чувствовала себя отделенной от
остального мира
гаремной затворницей
, и облекшая ее саваном тишина ничего
доброго не предвещала. Ее подавлял не столько страх, сколько чувство
окончательного поражения. Меицо-Морте, раскрыв перед ней хитросплетения
своей дьявольской западни, почти лишил ее силы сопротивляться. Все, что ее
поддерживало, на что она полагалась, оказалось ложью. Даже ощущаемая кожей
близость супруга, придававшая ей силы, снова стала призрачной. Предчувствие
обмануло: его не было нигде. Жив он или мертв, но вот Мохаммед Раки уж точно
убит. Туманное воспоминание о вырвавшемся из плена французе все больше
мутнело, терялось. А она сама позволила себя изловить, польстилась на пустую
приманку... Сломя голову она устремилась навстречу абсурдной и трагичной
доле многих неосторожных странниц своего времени.
Теперь мышеловка захлопнулась. Как во множестве случаев, когда бешенство не
находило выхода, она обратила гнев на себя. Ей представилось, что скажет
мадам де Монтеспан, когда узнает о том, что с ней приключилось.
Мадам дю
Плесси-Белльер... Вы слышали? Ха-ха-ха! В плену у берберийцев!... Ха-ха-ха!
Говорят, верховный адмирал Алжира подарил ее султану Марокко. Ха-ха! Как это
забавно. Бедняжка... — и отчетливо, как наяву, услышанные эти слова обожгли
ее, будто каленым железом.
Язвительный смех прекрасной Атенаис отдался в ушах Анжелики, и она
приподнялась, ища, что бы разбить. Пусто. Она лежала в голой камере, которую
известковая побелка делала похожей на монастырскую келью. Сходство нарушали
лишь богатые подушки, на которые ее бросили, словно тюк с тряпьем. Никаких
окон, и единственный выход забран этой проклятой кованой решеткой. Анжелика
ринулась на нее и стала трясти. К ее удивлению, та поддалась первому же
натиску. Она выбежала на лестницу. Из темноты бледной тенью появился евнух и
последовал за ней. Другой, с алебардой, стоял на верху лестницы и выставил
руку с оружием, преграждая путь. Анжелика ощутила в себе силу горного
потока. Она оттолкнула его плечом. Он схватил ее за запястье. Не потеряв
самообладания, она отхлестала его по дряблым щекам, схватила за ворот и
швырнула наземь. Оба евнуха стали визжать, как обезьяны, а Анжелика меж тем
взлетела выше и столкнулась с еще тремя визжащими евнухами, которым удалось
ее остановить. Она сражалась как тигрица, но они повалили ее. Сейчас же к
ним приблизился толстенный увалень, подняв над головой многохвостую плетку с
узлами. Появившийся Осман Ферраджи жестом велел ему отступить. На нем не
было парадного тюрбана и плаща — лишь подобие пунцового атласного жилета без
рукавов и длинные раздувавшиеся шаровары с поясом из драгоценного металла.
Простой белый тюрбан тесно облегал тонко вылепленную голову. Теперь яснее
проступала некоторая двусмысленность его облика: эти гладкие, пухлые,
перехваченные браслетами руки, хрупкие кисти с унизанными перстнями пальцами
могли бы принадлежать очень красивой негритянке. Он окинул Анжелику
бесстрастным взглядом и мелодичным голосом произнес по-французски:
— Не желаете ли чаю? Или лимонного ликера? Не угодно ли отведать
жареной баранины на шампуре? Или жаркого из голубя с корицей? А может быть,
рогаликов из миндального теста? Вам необходимо подкрепиться и утолить жажду!
— Я хочу на свежий воздух! — воскликнула Анжелика. — Хочу
видеть небо, выйти из этой темницы!
— И только-то? — мягко спросил Верховный евнух. — Прошу вас,
следуйте за мной.
Хотя предложение было произнесено милостивым тоном, стражи не выпустили
молодую женщину, внушавшую им ужас, поскольку пятерым из них она уже стоила
жизни. Ей пришлось подняться по одной узенькой лестнице, затем по другой, и
она очутилась на плоской крыше. Над ее соловой сверкал огромный звездный
купол. Лунный свет пронизывал легкую дымку, тянувшуюся от моря и голубоватой
вуалью окутывавшую все вокруг, придавая дымчатую призрачность даже
тяжеловесному куполу ближайшей мечети. Ее высокий минарет выглядел
прозрачным, проницаемым для лунных лучей и казался таким вытянутым,
колеблющимся и легким, что от одного взгляда на него кружилась голова.
Временами молчание прерывал лай собак, разносившийся в душной ночи вместе с
дуновением влажного морского ветерка. Выкрики из Каторжной таверны
не
долетали до этого красивого, утонувшего в зелени садов квартала, где
расположились серали алжирских богачей. Царила тишина мусульманской ночи,
еще более плодоносная, нежели дневной жар. Ведь именно по ночам плетутся
интриги, осуществляются заговоры, немые душат приговоренных, а плененные
женщины получают право помечтать, созерцая огромный, запретный для них мир.
На некоторых крышах угадывались их бледные силуэты. Нежась на подушках или
диванах либо неслышно прогуливаясь, они могли, наконец, открыть лицо и без
помех впивать легкое соленое дыхание моря. Рокоту волн вторили щебет их
голосов, приглушенный смех, звон серебряных стаканчиков. Разносился свежий
запах мятного чая и пряностей.
Время от времени то тут, то там появлялся евнух-страж. Он делал обход,
следуя по узким галерейкам, окаймлявшим крыши, и по закоулкам двориков. На
высветленном луной небе выделялись эти медленно бредущие сумрачные фигуры,
инспектирующие все потайные уголки, где мог бы спрятаться дерзкий
возлюбленный, но совершенно равнодушные к переговорам и перешучиванию между
соседствующими крышами.
Евнухи отпустили Анжелику. Она обернулась и увидела широкое аметистовое
покрывало моря с серебряными бороздками волн. Трудно было вообразить, что по
другую сторону этой феерии красок существовали европейские берега с серыми
или темно-бурыми домами...
Анжелика уселась у края. На крыше были и другие женщины, но они хранили
молчание, возлежа на подушках. Даже служанки, наливавшие им чай и
разносившие блюда с печеньями, казались очень робкими. Ведь и они были
рабынями, купленными Верховным евнухом или презентованными Меццо-Морте,
поэтому никто ни с кем еще не был знаком.
Осман Ферраджи с глубоким вниманием наблюдал за Анжеликой и вдруг, словно
объятый внезапным прозрением, произнес:
— Хотите турецкого кофе?
Ноздри Анжелики задрожали. Она вдруг поняла, что именно турецкого кофе ей
так не хватало в Алжире.
Не дожидаясь ее согласия. Осман Ферраджи хлопнул в ладоши и отдал короткий
приказ. Через несколько мгновений был развернут ковер, принесены низкий
столик и стопка подушек, и к небу потянулся душистый пар черного кофе. Осман
Ферраджи знаком велел служанкам удалиться. Усевшись за столик и скрестив
длинные ноги, он пожелал самолично прислуживать плененной француженке. Он
подал ей сахар, предложил толченый перец и абрикосовый ликер, но она
отказалась. Она пила едва подслащенный кофе. Глаза ее сомкнулись от внезапно
нахлынувшей ностальгии.
Этот запах напоминает Кандию... торговый зал, где он так странно смешивался
с запахом табачного дыма... Мне хочется возвратиться туда и вновь
почувствовать, как рука Рескатора приподнимает мой подбородок... Как вкусно
пахнул тогда кофе! Я была счастлива в Кандии...
Она отпила три глотка и, наконец, заплакала, сотрясаемая всхлипываниями, с
которыми не могла совладать.
Она не желала выказывать слабость, стыдилась своего поражения перед лицом
Верховного евнуха, тем более что абсурдность охватившего ее чувства казалась
ей несомненной. Ведь в Кандии она была лишь жалкой, истерзанной невольницей,
выставленной на продажу. Тогда у нее еще теплилась надежда, оставалась цель!
Там же обретался ее старый предприимчивый друг Савари, он мог ободрить,
встряхнуть, направлял каждый ее шаг. Где он теперь, бедняга? Может, ему
выкололи глаза, чтобы запрячь в колодезную норию вместо осла? Или бросили в
море, или кинули на растерзание псам?.. Они же на это способны!..
— Не понимаю, почему вы плачете или кричите, почему вы волнуетесь...
— Ну да, — выговорила она между всхлипами. — Вам не понять,
почему женщина, которую разлучают с близкими и заточают в тюрьму, может
плакать! Но, насколько я понимаю, я не одинока. Послушайте, как воет внизу
та, другая.
— Но вы — это совсем другое дело.
Он поднял руку, растопырив веером пальцы в перстнях, и начал их загибать:
— Женщина, которая свела с ума маркиза д'Эскренвиля, грозу
Средиземноморья, которая подвигла самого осторожного из известных мне
коммерсантов, дона Хозе де Альмада, дойти до ставки в двадцать пять тысяч
пиастров за покупку, которая была ему ни к чему. Та, что ускользнула от
непобедимого Рескатора. Та, что разговаривала с Меццо-Морте таким
оскорбительным тоном, на какой не отважился бы никто из его врагов. И
добавлю, первая женщина, выскользнувшая из рук Верховного евнуха Османа
Ферраджи! Это большая честь. Когда, сударыня, являешься подобной женщиной,
можно ли позволять себе плакать или поддаваться истерике?
Анжелика отыскала платок и одним глотком допила остывавший кофе. Конечно, ее
не мог не впечатлить такой перечень собственных заслуг, и воля к
сопротивлению снова пробудилась в ее душе. Она подумала:
А почему бы сверх
всего этого мне не стать первой женщиной, сбежавшей из гарема?
Ее зеленые глаза уставились на сидящего напротив Верховного евнуха. Она
чувствовала к нему смесь симпатии и уважения, возникших сразу же, как только
он появился около нее во время казни немецкого рыцаря. Сейчас его лицо,
освещенное луной, казалось искусно вычеканенным из бронзы, с густыми и
слишком тонко очерченными для мужчины тенями. Однако низкие брови негра,
когда он не улыбался, придавали ему мрачноватую суровость. Впрочем, как раз
в это мгновение Верховный евнух улыбнулся, подумав, что зеленые глаза этой
женщины походят на глаза пантеры. Она была из той же породы, и ее слезы
указывают лишь на раздражение хищника, попавшего в клетку. Ничего, он сумеет
укротить ее.
— Нет, — заключил он, покачав головой, — пока я жив, вы не
скроетесь. Хотите фисташек? Они из Константинополя. Правда ведь, хороши?
Анжелика нехотя погрызла, заметив, что бывают и лучше.
— Где это? — неожиданно оживился Осман Ферраджи. — Вы помните
имя продавца? Где.он живет?
Он добавил, что одна из его забот — потакать гурманству сотен рабынь Мулея
Исмаила. От его путешествия в Алжир ожидали гастрономических чудес. Он
приехал за греческим мальвазийским вином и восточными сладостями. Благодаря
ему гаремы Мулея Исмаила были всем обеспечены лучше, чем где-либо в
Берберии. Когда она прибудет в Мекнес, то убедится сама.
Анжелика насторожилась и показала когти:
— Я никогда не буду в Мекнесе. Я добьюсь свободы!
— На что она вам?
В вопросе было столько тихого удивления, что Анжелика обмякла, как
прорванный бурдюк. Она могла крикнуть, что хочет видеть близких, свою
страну, но вдруг не нашла слов, и вся ее жизнь предстала перед ней как
нечто, недостойное внимания. У нее не было корней, ничего не привязывало к
жизни, кроме двоих малолетних детей, вовлеченных к тому же в ее безумные
прожекты.
— Здесь ли, там, — шептал между тем голос Верховного
евнуха, — везде, куда привел нас Аллах, насладимся прелестью жизни! Вам
страшно, потому что наша кожа черна или коричнева, а язык незнаком. Но есть
ли в наших нравах что-либо, что вселяет в вас ужас?
— Вы полагаете, что столь милое представление, как казнь мальтийского
рыцаря, на которой мы оба присутствовали, заставит меня считать приятными
мусульманские нравы?
Осман Ферраджи, казалось, был искренне поражен:
— Разве в ваших странах нет подобной казни? А привязывать к четырем
кобылицам лучше? Французы, с коими я беседовал, поведали мне о подобных
наказаниях.
— Это бывает, — признала Анжелика, — но не так часто...
только когда дело идет о цареубийстве. — Казнь мальтийского рыцаря —
тоже редкое явление. Так признается достоинство противника, страх, внушаемый
им, и вред, им нанесенный. Это — большая честь для него. Вы страшитесь,
сударыня, поскольку невежественны, как все христиане, не желающие узнать,
что такое ислам. Они воображают, что мы дикари. Вы повидаете наши города в
Магрибе; Марокко на закате розов, как огонь, и горит у подножия Атласских
гор, чьи снежные вершины сверкают, словно россыпь бриллиантов. Фец — само
имя его означает
золото
; Мекнес, наша столица, кажется выточенной из
слоновой кости... Поистине, наши города прекраснее и богаче ваших.
— Нет, это невозможно. Вы сами не знаете, что говорите. Нельзя сравнить
Париж с этим скопищем белых кубов...
Жестом она обвела спавший у ног Алжир — и осеклась: перед ней мерцал
невообразимый мир, существовавший вне всех времен, словно в сказке.
Там, у ее ног, слабо переливался город, выстроенный магией лунного света,
высеченный из прозрачного фарфора и стоящий у аметистового моря. Это была
сама мечта, и сквозь безвкусное тряпье пиратского гнезда проступали
очертания мечтательной мусульманской души.
— Вы не созданы для страха, — внушал Осман Ферраджи, покачивая
головой. — Будьте послушны, и с вами ничего худого не случится. Я дам
вам время привыкнуть к нашим исламским нравам.
— Не знаю, смогу ли я когда-либо смириться с вашим презрением к
человеческой жизни.
— Стоит ли жизнь человеческая стольких треволнений? Христиане панически
боятся смерти и пытки. Ваше вероучение, по-видимому, плохо готовит вас к
тому, чтобы выдерживать пристальный взгляд Бога.
— Меццо-Морте уже говорил мне нечто подобное.
— Это всего лишь ренегат;
турок-понадобности
, — произнес
Верховный евнух, не скрывая пренебрежения, — но я предпочитаю думать,
что его привлекла к нам не только жажда роскоши и славы, но и свобода веры,
дающая вкус к жизни и вкус к смерти, а не страх перед тем и другим, как у
вас, христиан.
— И верно, какая жалость, что вы не сделались марабутом, Осман-бей. Вы
прекрасный проповедник. Вы надеетесь легко обратить меня
...Закладка в соц.сетях
