Жанр: Любовные романы
Анжелика в Квебеке
...nbsp;Не преждевременно ли было упоминание имени господина де
Пейрака? — возразил Обур де Лонгшоф.
Господин Мэгри де Сен-Шамон кашлянул и, не глядя на Пейрака, обратился к
нему;
— Мы слышали, мессир, что вы были организатором восстания, в Аквитании
приблизительно пятнадцать лет тому назад, и это причинило королю немало
хлопот?
— Какая провинция не знала восстаний в те времена? — возразил
граф.
Он встал, серьезно и внимательно вглядываясь в лица присутствующих:
— Не являемся ли мы все здесь, в той или иной мере, жертвами немилости
короля? — спросил он. — Немилости, которую мало кто действительно
заслужил. Но приходится терпеть, так как те смутные времена, так или иначе,
всем нанесли урон, который нам не возместили. Король, окруженный
меньшинством, тяжело страдал, видя, как против него поднимаются знатные
сеньоры, и притом большинство из них — его родственники, такие, как его
собственный дядя, Гастон Орлеанский, брат его отца Людовика XIII. Поэтому
нас не должно удивлять то, что он затаил глубокое недоверие к могущественной
знати из провинции и ко всем тем, кто по его мнений, угрожал трону и
единству Франции. Я, как и многие, испытал на себе тяжесть этого недоверия,
хотя оно было абсолютно беспочвенно. Господа, хотел бы вам напомнить, что во
времена Фронды я был еще слишком молод, чтобы принимать участие в заговорах.
Лишь позже волнения в Аквитании действительно были связаны с моим именем. Я
был отстранен от управления этой провинцией, и она, желая быть мне верной,
поднялась на мятеж. Но оставим в стороне историю и не будем преувеличивать
ее значение. Времена изменились. Кардинал Мазарини, бывший наставником
короля в его молодые годы и помогший ему выйти победителем в борьбе с
Фрондой, был последним первым министром. Ныне король правит один. Никто не
оспаривает его власть. И мы видим, что в Версале он окружил себя теми, кто
когда-то поднимал на него оружие. Сегодня же они осыпаны милостями и
наградами, так как король забывает то, что он хочет забыть, и даже больше
того, что можно было бы ожидать.
Анжелика была восхищена тем, как ловко Жоффрей представил свою защиту в
таком свете, что обвинявшие его почувствовали себя в затруднительном
положении.
Он подчеркивал очевидный факт: великодушие короля.
Всем было известно, что король столь же безгранично щедр, как и злопамятен.
Если он хотел помиловать, то забывал все и осыпал своими щедротами тех, кого
недавно принижал.
Глядя на этого дворянина в костюме из красного бархата с алмазной звездой,
сверкавшей на его груди, который говорил с ними властно и в то же время
сдержанно, все собравшиеся понимали, что Жоффрей де Пейрак оставался
последним из тех знатных сеньоров, величие которых король хотел когда-то
уничтожить.
Что ж, изгнанный и понесший суровое наказание когда-то, он был теперь более
могуществен и свободен, чем другие, те, которые там, в Версале, окованные
золотыми цепями, вдалеке от своих родовых поместий, существовали лишь за
счет своих титулов и службы при блистательном дворе, где Людовик XIV собрал
их, чтобы они были под его присмотром и зависели от его милости.
Господин Мэгри де Сен-Шамон подал голос:
— Ваше послание королю, господин губернатор, открывает совершенно новые
перспективы. Увы! Мы узнаем мнение короля лишь по возвращении корабля.
— Мнение короля самое положительное.
Эти слова были произнесены королевским посланником Никола де Бардане, не
проронившим до этого ни единого слова.
Собрание замерло. Господин де Фронтенак, казалось, был удивлен больше всех.
В недоумении он крутил свои усы. Но он первый понял, что означало это
заявление.
— Вы хотите сказать, что ваша миссия в Канаде имеет целью рассмотреть
возможности того союза с господином де Пейраком, о котором мы только что
говорили?
— В том числе и это, — несколько сухо ответил посланник короля.
Но Фронтенак настаивал:
— Его Величество просило вас информировать его об изменении ситуации в
Акадии в связи с присутствием там господина де Пейрака?
— В том числе и это, — повторил де Бардане, который желал оставить
некоторую неясность относительно целей своего визита. — По правде
говоря, — продолжал он после короткой паузы, — Его Величество
больше всего интересует, кто такой господин де Пейрак, короче, мне поручено
собрать точные сведения о нем, о его действиях и его намерениях.
— Ну что ж, — радостно воскликнул Фронтенак, — ну что ж...
надо полагать, король уже ознакомился с моим письмом? Ваш отъезд в Новую
Францию предопределен тем, что я изложил ему в моем послании?
Члены Совета лихорадочно подсчитывали про себя, сколько времени прошло с
момента отправки письма и прибытием королевского посланника.
— ...Как бы то ни было, король в курсе дела. Та поспешность, с которой
он ответил на мои письма, доказывает, насколько он в нем заинтересован.
Господин посланник, что вам сказал король?
— Государственная тайна. Но тем не менее я могу вам сказать, что Его
Величество с симпатией отнесся к вашему проекту. Уже из Тадуссака я написал
ему письмо, где изложил мою точку зрения.
— Положительную, я надеюсь, — живо заметил Фронтенак.
Он ликовал.
— ...Вот видите, господа, больше нет сомнений. Его Величество одобряет
ту дружественную политику, которую я провожу относительно господина де
Пейрака.
— ...Одобрит, может быть... — поправил первый советник Мэгри де Сен-
Шамон.
Но его пессимизм никто не поддержал.
Посланник короля дал понять, что монарх относится благосклонно к политике
мирной экспансии.
Почему бы этому Никола де Бардане не сказать об этом
раньше?
— думали члены Совета. Им бы не пришлось терять так много времени.
Господин де Шабли-Монтобан, чей изощренный нюх сразу же чувствовал малейшую
любовную или чувственную подоплеку, подумал, что красота мадам де Пейрак
такова, что, увидев ее однажды, вряд ли любвеобильный Людовик XIV мог
остаться безразличным.
Итак, они выиграли. Де Бардане почти невольно помог им в этом.
В том, что он сказал, прозвучала воля короля. А для этих людей это было
единственное, что имело значение, — воля короля. Анжелика посмотрела на
большую картину, висевшую над камином и изображавшую монарха.
Для нее он стал чем-то вроде мифа, каким-то смутным воспоминанием.
Постепенно она забыла его человеческую сущность. И здесь, в замке Святого
Людовика, он вновь вернулся к ней, она вспомнила его темные глаза, которые
по его желанию могли казаться тусклыми, но блеск которых был так
красноречив, когда король сгорал от желания.
Когда-то он хотел сделать ее королевой Версаля. Мадам де Меркувиль, решив,
что главные дебаты остались позади, сочла момент весьма благоприятным для
того, чтобы поговорить о своих проектах развития ткацкого ремесла. В стране
сеяли лен и выращивали овец. Женщины, не имеющие зимой никаких занятий,
могли бы ткать простыни и одежду для семьи. У нее была просьба к Совету
относительно двух пленных англичан, находящихся в деревне у гуронов. Ей
сказали, что эти два пленника из Бостона знали секрет окраски ткани. Она
хотела, чтобы интендант Карлон дал приказ, позволяющий этим людям прибыть в
Квебек, чтобы научить своему искусству местных жительниц.
— Господин Гобер де ла Меллуаз, — сказала она, — часто
пользуется их услугами.
Но Гобер де ла Меллуаз, скрестив свои пальцы, обтянутые на этот раз
перчатками цвета зеленого миндаля, заметил, что эти люди весьма глупые и
неразговорчивые, как и все представители низших слоев англосаксонской расы,
никогда не выдадут свой секрет и что она ничего не добьется.
— Они не знают ни слова по-французски.
— Но я знаю английский.
— Будьте уверены, что их хозяева индейцы добровольно не расстанутся с
ними даже на неделю.
— Господин интендант Карлон пошлет им приказ.
Гобер де ла Меллуаз снисходительно улыбнулся. Он заверил, что ему одному
известен способ уговорить индейцев и заставить время от времени их
английских рабов изготовлять краску, состав которой они никому не откроют.
— Вы просто-напросто хотите оставить их для себя! — негодующе
воскликнула мадам де Меркувиль.
Видя, какой оборот начинает принимать этот разговор, Фронтенак решил
объявить заседание закрытым.
Сегодня они хорошо потрудились.
Он встал, и остальные последовали его примеру.
— А! Моя нога, — вскричал господин де Кастель-Моржа. Никто уже не
обращал внимания на эти восклицания, которые время от времени боль вынуждала
делать несчастного военного губернатора.
Он извинился перед дамами.
— Это ваши старые раны причиняют вам такие страдания? — спросила
Анжелика.
— Нет, если бы так! Это было бы более почетно. Это болезнь, которую я
нажил во время зимней кампании против ирокезов.
Анжелика уже собиралась посоветовать ему мазь, рецепт которой она знала —
плоды рябины, ароматическая смола и козье масло смешиваются с настоем травы
безвременника. Применяемое в правильных дозах, это лекарство было
чудодейственным. Но Анжелика промолчала. Не без сожаления оставила она
бедного Кастель-Моржа с его страданиями.
Она дала себе слово из осторожности не обнаруживать свои знахарские
способности. От знахарки до колдуньи один шаг.
Решив изображать в Квебеке знатную даму, модную и изысканную горожанку, она
старательно стремилась стереть тот наивный и опасный образ, который помимо
ее воли сложился в воображении людей и проявление которого могло ей дорого
обойтись.
Пробило полдень. Монсеньер де Лаваль прочел молитву и на этом Большой Совет
торжественно закрылся. Его участники небольшими группами направились в
вестибюль.
Анжелика подошла к Никола де Бардане.
— Я хочу поблагодарить вас за ваше сегодняшнее выступление, —
сказала она ему.
Он ответил ей долгим взглядом. Выражение его лица растрогало Анжелику, она
поняла, что уже одной этой фразой она отблагодарила его стократ.
— Сколько в вас жизни! — сказал де Бардане. — Я смотрю на
вас, и мне кажется, что это именно то качество, которое так понравилось мне
еще в Ла Рошели. Ваш азарт, тот пыл, который сопровождает все, что бы вы ни
делали, ваше умение найти правильное решение. В Ла Рошели я был поражен тем,
с какой страстью и отвагой вы защищали гугенотов, не думая, какие это будет
иметь для вас последствия.
В те времена мне очень хотелось знать, какого цвета ваши волосы, которые вы
так тщательно прятали под чепцом служанки. Теперь я знаю, — сказал он,
останавливаясь на пороге и глядя на нее. — Вы похожи на прекрасную
фею...
Робким движением он слегка прикоснулся к ее светлым золотистым волосам. На
какой-то момент ему показалось, что они одни на всем белом свете. Но к ним
приближался граф де Ломени, и де Бардане, поцеловав руку Анжелике, отошел в
сторону.
Жоффрей де Пейрак задержался, беседуя с губернатором и с неким Морийоном,
заместителем интенданта.
Виль д'Аврэй, покидая замок, рассказывал трем первым советникам о том, как
он собирается обновить и украсить свой новый корабль.
— Я надеюсь, вы дадите ему не такое языческое название, как вашему
первому кораблю, — вздохнул господин де Сен-Шамон.
— Я назову его
Афродита
... И я собираюсь попросить столяра ле Бассера
сделать скульптуру для носовой части корабля: Афродиту, выходящую из пены
морской... Это хоть немного отвлечет его от дарохранительницы.
Во дворе солдаты гвардейского корпуса, поставив в угол свои ружья, собрались
вокруг костра, над которым висел котелок. Его содержимое распространяло
аппетитный запах. В этот час из всех домов вкусно пахло приготавливаемым
обедом. К запаху жаркого из дичи, рагу или свежевыпеченного хлеба
примешивался запах горящих дров, и хотя все двери и окна были наглухо
закрыты, звук оловянных ложек проникал на улицу.
Члены Большого Совета торопливо расходились по домам, так как после долгих
дискуссий у них пробудился отменный аппетит.
Мадам де Меркувиль по дороге продолжала спорить с господином Робером де
Меллуазом, решив во что бы то ни стало заполучить этих двух пленных
англичан.
Шедшая позади нее Анжелика услышала, как Жоффрей говорил господину Базилю:
Я вам очень признателен. Мне известно, что ничего не происходит без вашего
участия
.
Купец обогнал их, приветственно приподняв свою меховую шапку, и удалился,
держа руки в карманах сюртука из тяжелого коричневого драпа, отделанного по
воротнику, манжетам и краям карманов мехом норки. Обутый в индейские сапоги,
он шел, ступая одновременно тяжело и быстро, походкой, характерной для
жителей этого края. Выходя за ворота, его приказчик обернулся и заговорщицки
им подмигнул.
Жоффрей взял Анжелику под руку. Испанцы, ожидавшие их во дворе, пошли
впереди них.
Монсеньер де Лаваль, чья величественная фигура в лиловом облачении
возвышалась среди окруживших его черных сутан, поглядывал в сторону
семинарии, где его ждал вкусный обед.
Во время сегодняшнего заседания Анжелика была поражена одним
обстоятельством, показавшимся ей весьма примечательным, а именно: каждый из
этих господ претендовал на абсолютную власть в Квебеке.
Губернатор? Интендант? Епископ? Базиль, тайный советник? Иезуиты,
державшиеся в тени? Королевский прокурор? Приказчик?
— Кто же правит здесь? — спросила она Жоффрея.
— Они правят все... — ответил он.
Анжелике надо было выбрать по совету епископа святого покровителя. Она
отправилась в
Корабль Франции
и рассказала Польке о своем визите к
Монсеньеру де Лавалю.
— Выбери Всевышнего, — посоветовала та. — Помнишь, как наши в
Париже молились той статуе Всевышнего, что стояла на углу улицы Пьер-о-Беф,
в предместье Сен-Дени? Ха-ха-ха! Проклятия и богохульства...
Но тотчас же после этой вспышки грубоватого веселья она перекрестилась и
вновь стала серьезной.
— Над такими вещами не смеются! Нет, с этим покончено! Да простит меня
Бог! Прошлое забито. Теперь я часто хожу на исповедь. Ведь я не хочу гореть
в аду.
Иногда Анжелика с изумлением глядела на свою бывшую подругу, ей казалось,
что это не та Полька, с которой они пережили вместе так много ужасного.
Анжелика поинтересовалась, когда же она сможет познакомиться с господином
Гонфарелем, чье имя она так часто повсюду слышала.
В это время какой-то неожиданный шум в порту привлек их внимание, и они
вышли на порог.
На улице мало-помалу собиралась толпа. Люди смотрели в сторону реки, где две
огромные баржи тащили за собой корабль, который был без мачт и накренился в
сторону так, что казалось, вот-вот его поглотят воды реки
— Но это же
Сан-Жан-Баптист
! — вскричала Жанин Гонфарель.
— Его собираются потопить, — сказал кто-то из толпы. Ужасная
мысль, как молния, пронзила Анжелику — медведь, мистер Виллагби, бывший на
борту!
В недрах корабля ученый медведь Элии Кемптона устроил себе берлогу для
зимней спячки, и вот теперь эту негодную посудину отправляли в открытое
море, чтобы там потопить.
Так же, как и Полька, но по совсем другой причине она застыла в молчании.
Затем хозяйка
Корабля Франции
начала призывать собравшихся людей помешать
происходящему. Из ее возмущенных слов, сопровождавшихся потоком ругательств,
становилось понятно, что ока и ее муж были частично владельцами
Сан-Жан-
Баптиста
, что для них это было целое состояние и теперь они будут
разорены...
Жанин Гонфарель сорвала с себя чепец и, размахивая им, побежала по
набережной, подавая сигналы кораблю. Среди любопытных, собравшихся на
площади, одни усмехались, другие не слишком сочувственно покачивали
головами.
— Это чума, а не корабль, — говорили одни.
— Но он принадлежал мне, — возражала Жанин Гонфарель.
— Его решили потопить.
— Кто это решил? Какой еще ублюдок сыграл со мной такую дурную шутку?
Это прокурор, я уверена... Или майор. Нет, это ле Башуа, очень на него
похоже... Если бы иезуит был здесь... Маркиза, сделай же что-нибудь, прошу
тебя, — сказала она вполголоса, подходя к подруге. — Я не могу
пойти к губернатору, но, может быть, твой Меченый вмешается? Они все у него
в руках. Это нельзя так оставить.
— Да, ты права. Это нельзя так оставить, — повторила Анжелика в
полном отчаянии.
Она огляделась, ища кого-нибудь, кто мог бы ей помочь. К счастью, она
заметила, как к берегу причалила большая лодка с
Голдсборо
с людьми под
командованием старшего матроса Ванно. Анжелика поспешила им навстречу. Ванно
сообщил ей, что граф де Пейрак должен был находиться в городе.
— Я попробую его найти, — сказала она матросу, — но пока что
сделайте все, что в ваших силах, чтобы не допустить затопления
Сан-Жан-
Баптиста
. Выиграйте время! Кто бы ни дал приказ потопить корабль, будь то
хоть сам губернатор, я беру ответственность на себя. Я уверена, что это
недоразумение.
И она побежала по направлению к замку Монтиньи, теперь расстояние до него
казалось ей далеким, к тому же Анжелика вовсе не была уверена, что найдет
там своего мужа. Поднимаясь по улице Склон Горы, она смотрела во все
стороны, пытаясь увидеть Пиксаретта, быстрые ноги которого ей бы так
пригодились сейчас.
Карета, не без труда взбиравшаяся позади нее по улице, поравнялась с
Анжеликой. Это был очень нарядный экипаж. На дверце кареты красовался
вензель, а на окнах были атласные занавески с золотой бахромой.
Когда экипаж обогнал ее, очаровательное личико Беранжер-Эме Тардье де ла
Водьер показалось из-за бахромы занавесок.
— Мадам, что случилось? Отчего вы так встревожены?
— Я разыскиваю моего мужа, — ответила Анжелика, упрекнув себя за
то, что выглядит озабоченной, так как это делало ее смешной. Ей все время
казалось, что в глазах мадам де ла Водьер она видит какой-то насмешливый
блеск.
— Господина де Пейрака? Я думаю, что знаю, где его можно найти, —
сказала она со значительным видом.
Лакей, соскочивший на землю, уже открывал перед Анжеликой дверцу кареты.
Анжелика уселась, и экипаж, скрипя всеми рессорами, продолжил свой путь.
Копыта лошадей скользили по булыжной мостовой.
Мадам де ла Водьер краем глаза рассматривала Анжелику, не скрывая того
удовольствия, которое она испытывала, находясь с ней рядом. Беранжер-Эме
была в самом деле очаровательная женщина, скорее хорошенькая, чем красивая.
Ее манера держаться с некоторым вызовом позволяла предполагать, что она была
не робкого десятка и что жизнь не пугала ее своими трудностями.
Она приложила известное старание, добиваясь того, чтобы ее называли ее
полным именем: Беранжер-Эме. У нее был серебристый смех, которым она
смеялась часто невпопад. Это была ее манера обезоруживать собеседника. С ней
не осмеливались разговаривать о серьезных вещах из боязни, что неожиданный
смех превратит все сказанное в нелепость. Но в то же время это создавало
вокруг нее атмосферу легкости и непринужденности. Зато она была мастерицей
задавать вопросы. Они еще не успели проехать и полпути, как Анжелика
рассказала ей, зачем она так срочно разыскивает своего мужа
— Но почему вас так беспокоит судьба этого корабля? — удивилась
Беранжер.
— Ведь он принадлежит Жанин Гонфарель, — ответила Анжелика. Этот
ответ еще больше удивил мадам де ла Водьер.
— Но какое вам дело до этой вульгарной женщины?
Она так наивно поднимала свои тонкие брови и округляла темные простодушные
глаза, что тут же хотелось дать ей подробные объяснения.
Анжелике с великим трудом удалось сдержаться и не раскрыть ей свою тайну, а
также тот страх, который внушала ей участь мистера Виллагби. Она сумела
ограничиться тем, что повторила о необходимости поставить в известность
господина де Пейрака.
— Не беспокойтесь, он будет поставлен в известность, — заявила
Беранжер покровительственным тоном. — Но нужно признать, что наш граф
не из тех, кого можно легко застать дома. Чтобы встретиться с ним, мне
приходится вертеться, как флюгер. Мне говорят:
Он там
. Я бегу туда — его и
след простыл.
Анжелика отметила про себя, что менее чем за три дня Жоффрей стал уже для
этих дам
нашим дорогим графом
и что по наивности или преднамеренно мадам
прокурорша не скрывала, что она бегает за ним.
— ...Ваш супруг так любезен! Посмотрите, вот часы, которые он мне
подарил.
Кончиками пальцев она указала на драгоценную безделушку, висевшую у нее на
шее на черной бархотке и лежащую как раз между приподнятыми очень высоким
корсажем округлостями ее груди. Тонкий прозрачный шарф, накинутый сверху, не
скрывал ее прелестной полноты.
Разговаривая, молодая женщина не переставала внимательно разглядывать
встречающихся им прохожих. Вдруг она воскликнула:
— Ах! Вот кто наверняка сможет нам помочь.
Она позвала, и перед окошком кареты возникло лицо раба-индейца мадам де
Меркувиль. Шрам, оставленный цветком лилии, идущий от угла рта, придавал его
лицу постоянно улыбающееся выражение.
— Этот мальчик знает все о каждом, — сказала мадам де ла
Водьер. — Но он очень своенравный. Надо знать, как к нему подойти.
Последовал обмен вопросами и ответами, из которых Анжелика ничего не поняла.
Затем мальчик прыгнул на козлы рядом с кучером. Мадам де ла Водьер с
решительным видом приказала трогать и ободряюще кивнула Анжелике.
По дороге она рассказывала Анжелике о племени панисов, единственном среди
индейцев Новой Франции, которых брали в рабство. Они жили в очень дальних,
труднодоступных районах, и индейцы, захватив их в плен, продавали затем
белым людям.
Анжелика, рассеянно слушая ее, думала о мистере Виллагби, с трудом сдерживая
нетерпение.
Через Фабричную улицу карета выехала на Соборную площадь.
Индеец спрыгнул на землю, убежал и вскоре появился, подпрыгивая в военном
танце. Таким образом он давал понять, что они нашли то, что искали. Мадам де
ла Водьер ликовала:
— Все именно так, как я и думала! Господин де Пейрак у иезуитов.
— У иезуитов!
Но Беранжер-Эме уже выходила из кареты.
Чтобы подойти к зданиям, где размещались отцы иезуиты, находившимся напротив
собора, но с другой стороны площади, необходимо было перейти ручей.
Таким образом, попадая во владения иезуитов, вы будто переходили границу
иностранного государства. Большие красивые деревья охраняли вход на
территорию, где находились каменные строения, принадлежащие обществу
иезуитов: церковь, колледж, монастырь, дом для гостей, фермы, коровники и
конюшни. Только что было закончено строительства новой церкви, примыкающей к
колледжу.
Епископ давно хотел увеличить собор, красивый и просторный, но имеющий лишь
одну башню, в то время как новая церковь иезуитов, с двумя замечательными по
своей архитектуре башнями, гордо возвышалась над деревьями, окружавшими
ручей, и как бы бросала вызов, глядя на собор стрельчатыми окнами, похожими
на широка распахнутые спокойные глаза.
Мадам де ла Водьер быстро вела за собой Анжелику и предпочла войти не через
главные ворота, а через маленькую боковую дверь, ведущую во внутренний двор.
— Мы ищем господина де Пейрака, — бросила она на ходу одному из
братьев, вышедшему из коровника с двумя ведрами молока. Из-под его длинной
черной монашеской одежды виднелись деревянные башмаки.
Это
мы
раздражало Анжелику.
Мадам да ла Вольер, казалось, хорошо знакома с этими местами. Она не
испытывала ни малейшей робости. В отличие от нее, Анжелика с некоторой
неуверенностью переступила порог вестибюля, вымощенного плитами, в котором
находилось лишь одно большое распятие у стены и кропильница у входа.
Беранжер окунула в нее кончики пальцев с тем покаянным и одновременно
игривым видом, который был верхом женской грации и лицемерия. Она обладала
бесспорным очарованием, в котором сочетались набожность и шаловливость.
Такими изображали некоторых ангелов, окружающих трон Всевышнего.
Глядя на нее, Анжелика вспомнили, что мадам де ла Водьер тоже была
гасконского происхождения, родом из Окситании, той части Аквитании,
солнечной и мятежной, где люди часто имеют свое представление о религии и
относятся совсем иначе к обрядам и верованиям.
Когда-то, когда Анжелика впервые приехала в Тулузу из своего родного Пуату,
она была ошеломлена пылким нравом этих людей, чьи характерные черты так ярко
воплотились в благородной натуре Жоффрея де Пейрака: изящество, ум,
независимость, страстность. И
...Закладка в соц.сетях
