Жанр: Любовные романы
Анжелика в Квебеке
... сигары
, как их называют, имеют вкус табака из Новой
Англии — то есть вкус запретного плода.
Пользуясь тем, что скрипачи настраивают свои инструменты, господин де Мэгри говорит, качая головой:
— Все же их табак лучше нашего...
— Не должны ли мы считать его товаром, импортируемым из-за
границы? — осведомляется прокурор Ноэль Тардье де ла Водьер.
Бросают украдкой взгляд на господина ле Башуа, но так как тот занят лишь
своей партией и курит с явным наслаждением инкриминируемый табак,
успокаиваются.
Несколько позже господин Гобер де ла Меллуаз говорит:
— Присутствие этих авантюристов, многие из которых без совести и чести,
вызовет волнение среди наших жителей, которые и так достаточно беспокойные
по своей природе. Достаточно лишь финансовой проблемы. Как мы будем
оплачивать их расходы? Наш и без того непрочный бюджет окончательно
пошатнется...
Ле Башуа отвечает, не отрываясь от своего шара:
— Не волнуйтесь... Базиль все устроит.
В доме господина Базиля граф д'Урвиль сидит напротив самого хозяина — одного
из самых богатых коммерсантов Квебека. Здесь тоже курят
сигары
из
Вирджинии, что не мешает господину Базилю активно работать. Он заканчивает
взвешивать на маленьких весах жетоны из чистого серебра, которые его
приказчик складывает затем в кожаный кошелек.
— Вы можете заверить господина де Пейрака, что с хождением этих монет
не возникнет никаких затруднений. Я служу вам гарантом. Кроме того, с
завтрашнего утра я вручу вам определенное количество билетов с моей
подписью, которыми вы сможете расплачиваться с различными лицами или
предприятиями города. Как только они будут парафированы, мой приказчик вам
их передаст.
Господин д'Урвиль встает и благодарит от имени господина де Пейрака.
Из вежливости он не показывает своего удивления. Но никогда еще ему не
приходилось видеть столь непохожих хозяина и приказчика. Насколько у хозяина
внешность респектабельного буржуа, настолько его приказчик — худой, бледный,
с быстрым, настороженным взглядом, производит впечатление человека с
постоянно пустым желудком, существующего лишь воровством. Конечно же, это не
так. У него вполне прочное положение в доме влиятельного господина Базиля,
который, представляя своего приказчика, сказал:
— Поль-ле-Фоль или Поль-ле-Фолле... Как вам будет угодно.
В самом деле, в его внешности есть что-то, что напоминает Пьерро из
итальянских комедий. Он может казаться то забавным, то мрачным, зловещим. А
впрочем, он быстр, понятлив, с умом столь же гибким, как и тело. Он ведет
себя настолько свободно, что не удивляет то, что он иногда обращается на
ты
к своему хозяину.
Положив руку на эфес шпаги, граф д'Урвиль раскланивается и уходит.
Как только он выходит, приказчик открывает окно, и холодный воздух тотчас же
наполняет комнату, прогоняя табачный дым.
Поль-ле-Фоль выглядывает из окна. К шуму реки, плещущей о скалы и сваи
причала, примешивались приглушенные звуки музыки из дома господина ле Башуа.
Аккорды скрипок и вирджинала, растворяясь в воздухе, казалось, убаюкивал
индейца, сидящего на пороге дома, который, несомненно, обменял недавно шкуру
выдры на полбутылки алкоголя.
Он сидел неподвижно, не чувствуя холода. А тем не менее мороз усилился этой
лунной ночью.
Приказчик слушал шум бегущей реки, которая уже вскоре должна будет
умолкнуть.
— Когда же мы вернемся на берега Сены? — спросил он. — Всякий
раз, когда я слышу эту песню воды, меня охватывает тоска...
Господин Базиль покачал головой, раскладывая по местам гири, пинцеты и весы.
— Что касается меня, я никогда не вернусь туда. Меня там ничто не
привлекает. Я погибну с тоски или взбунтуюсь.
Приказчик закрыл окно и уселся рядом с купцом. Привычным жестом он обхватил
его за плечи, в то время как на лице его появилось выражение грусти и
одновременно насмешки.
— Ну что ж, значит, я умру, не повидав Парижа... Так как ничто ведь не
сможет нас разлучить, не так ли, брат?
— Отправляйся и принеси мне поросячьи ножки, — сказала Жанин де
Гонфарель, хозяйка харчевни
Корабль Франции
своему слуге. — Я хочу
сделать из них рагу.
— Поросячьи ножки? В такой час? Где же их искать?! Рождество еще не
скоро. А потом... вы же знаете, хозяйка, мелкие торговцы и трактирщики не
имеют права покупать товар до девяти часов утра.
— До восьми часов! Зима еще не наступила...
— ...И не раньше того, как товар будет выставлен на продажу в течение
часа на рынках Верхнего или Нижнего города.
— Заткнись! Оставь меня в покое с этими указами олуха Тардье. Не для
этого я добиралась так далеко в Канаду, чтобы снова подчиняться этим
полицейским. Принеси мне поросячьи ножки, говорю я тебе! Это вопрос жизни и
смерти! Попроси приказчика господина Базиля, Поля-ле-Фолле. Для меня он
готов будет даже разбудить мясника. Чтоб к утру ты был здесь с тем, что я
тебе приказала.
Подчинившись, парень уходит в темноту.
Удовлетворенная, Жанин Гонфарель поворачивается к коту, удобно устроившемуся
на мягкой подушке. Кончиками пальцев она почесывает его под подбородком. Кот
лениво принимает ласку, щуря глаза.
— Ты мне нравишься, — говорит Жанин. — Послушай, разве у
матушки Гонфарель тебе хуже, чем у этой шлюхи, увешанной роскошными
побрякушками?.. Знатные дамы, должна я тебе сказать, вовсе не подходящая
компания для кота... Ты же видел, чем это для тебя обернулось. Поверь мне,
малыш, оставайся лучше у матушки Жанин.
Кот мурлычет Она смотрит на него, и на ее круглом лице появляется огорченная
гримаса:
— Да, конечно, я все понимаю, ты такой же, как все мужчины, котяра...
Если надо выбирать между доброй женщиной и шлюхой, ты выберешь последнюю.
Что ж! Я не строю иллюзий, иди к ней! Ты снова предпочтешь ее. Как всегда!
Со вздохом смирения она смотрит в окно на площадь, по которой сегодня
проходила та женщина, одетая в голубое, с бриллиантами в ушах... Та
женщина... Настоящее чудо.
В этот час площадь пустынна. В темноте Жанин различает два силуэта, которые
переходят площадь и скрываются за углом. Это граф де Сент-Эдм и Мартен
д'Аржантейль.
— Интересно! Что делают эти благородные господа в нашем захолустье?
Держу пари, они направляются к Красному Плуту, колдуну из Нижнего города.
Притон Красного Плута находится в том жалком квартале, который образовался
на месте бывшего деревянного форта, построенного господином Шамплэном у
подножия скалы; теперь от него остались лишь следы защитного рва,
превратившегося в канаву, в которой запоздалые пьяницы принимают иногда
ледяную ванну.
В этом квартале изобретательные иммигранты, стремящиеся использовать каждый
кусок свободного пространства, соорудили великое множество домов, хижин,
лачуг, теснящихся буквально друг на друге.
Этот квартал, с его примитивными жилищами, с крышами из соломы или дранки,
взбирающимися по склону скалы Рок, подобно плющу, часто посещает прокурора
Тардье в его кошмарных снах, так как он отвечает за чистоту и
противопожарную защиту города.
Пробираясь между убогими строениями к вертепу Николя Мариэля, прознанного
Красным Плутом, а также Колдуном, они добрались к самому верхнему участку
квартала, где, подобно сорочьему гнезду, примостился дом Красного Плута. За
ним уже начиналась голая каменная стена скалы Рок.
— Кто здесь? — окликнул их голос старухи из-за двери.
Они вошли в комнату, наполненную самыми противоречивыми запахами: запахом
рыбы, различных растений — корней и листьев, развешанных под балками потолка
для просушки, и неожиданным запахом книг в кожаных переплетах, больших и
маленьких, тонких и объемистых, в огромном количестве лежащих в углу.
В другом углу можно было различить странную фигуру, сидящую на корточках и
ловко плетущую сеть. Круглая голова цвета полированного красного дерева, с
узкими глазами, казалась слишком большой для его маленького коренастого
тела. Это был индеец-эскимос.
Под лампой из клюва ворона, на меховых шкурах, брошенных на пол, в позе
индейца сидел человек, писавший что-то на портативном письменном приборе.
Мартен д'Аржантейль с удивлением разглядывал его одежду из замши с бахромой,
меховой колпак, надвинутый на глаза. Трудно было определить его возраст.
— Кто вы? — спросил он, неприветливо глядя на них из-под меховой
шапки — Я вас не знаю.
— Знаете, — возразил ему Сент-Эдм, — я уже приходил к вам с
графом де Варанжем.
— Где он?
— Это именно то, что я хотел бы узнать, и вы один можете мне в этом
помочь.
— Я не прорицатель.
— Нет, вы именно он. Я видел ваши действия, Николя Мариэль.
— Ничего вы не видели. Я занимаюсь толкованием Большого и Малого
Альбера, изготовлением снадобий и талисманов против несчастий.
— Вы умеете гораздо больше. Среди ваших книг не только Большой и Малый
Альбер. Из ваших книг вы узнали то, что Джон Ди увидел в черном зеркале. И я
знаю, что вы умеете общаться с духами и вызывать их. Повторяю, не так давно
я видел ваши действия.
— Времена изменились.
— И что же нового?
— Плохие предсказания.
— Какие же?
— Я видел, как в ночном небе над лесом прошла вереница лодок...
— Об этом всем известно... вы об этом уже давно рассказали.
— Но то, о чем я не рассказал, это то, что в вашем спутнике я узнаю
одного из сидящих в горящей лодке. Я его видел.
— Меня! — в ужасе вскричал Мартен д'Аржантейль.
Это откровение ему вовсе не понравилось. Означает ли это, что он скоро
умрет? Он пожалел о том, что последовал за графом Сент-Эдмом. Мартен
д'Аржантейль и сам интересовался магией, но ему вовсе не нравится слушать
разглагольствования этого низкопробного колдуна.
Чего еще мог он ожидать в темной и невежественной Канаде? В Париже он был на
сеансах магии Лезажа и аббата Гибура, в их салонах, пропитанных запахом
ладана и дурманящих трав. У него сохранились об этом неописуемые
воспоминания. Как в тумане перед ним возникало нежное лицо странной и
воздушной Мари-Магдалины д'Обрей, маркизы де Бринвильер, которая, должно
быть, его околдовала. Но она его не замечала. Она жила, полностью подчиняясь
воле своего любовника, шевалье де Сент-Круа. Вспоминая об этом, Мартен
д'Аржантейль горько сожалел о своей теперешней участи.
Граф де Сент-Эдм попытался задобрить колдуна.
— Вы должны нам помочь. Я принес вам то, что вам нужно.
— Что же?
— Прежде всего вот это, — сказал граф, показывая кошелек, набитый
экю, — а затем — это.
И он достал маленькую жестяную коробочку, которую ему недавно передал Юсташ
Банистер. Откинув крышку, он показал хранящиеся там белые пастилки пресного
хлеба.
— Облатки!
Но колдун не шевельнулся. Уставившись невидящим взором на то, что принес ему
граф, ой медленно встал и покачал головой.
— Берегитесь, господа, — пробормотал он наконец. — Оставьте в
покое эту женщину, прибывшую сегодня в Квебек.
— Мадам де Пейрак?
— Не произносите ее имени, — вскричал колдун гневно. —
Тише! — произнес он затем таинственным шепотом. — Вы погубите
себя. Она сильнее вас и ваших колдовских штучек. Сила ее такова, что она
избежит все ловушки, пройдет сквозь огонь, который ее не коснется, отведет
занесенный над нею меч, заставит дрогнуть руку с поднятым на нее камнем, я
знаю это, я видел ее сегодня, выходящую из воды. Это она убрала ту женщину,
которую вы ждали.
— Мадам де Модрибур?
— Я повторяю, не произносите имен.
— Значит, видение монахини-урсулинки было правильным?
— Меня не касаются видения монахинь. Каждому свое. То, что видела мать
Магдалина, знает она одна. Что же до меня, то больше я вам ничего не скажу,
и я повторяю вам: забирайте ваши облатки. Я не желаю участвовать в ваших
святотатственных ухищрениях. У меня есть мои книги, мои формулы и
провидческий дар, полученный от рождения и усиленный наукой. Вот почему я
говорю вам: я не хочу ничего предпринимать против этой женщины, так как мое
предчувствие говорит мне, что это бесполезно. Ее чары делают ее неуязвимой.
— Но, по крайней мере, вы поможете нам отыскать мессира де Варанжа. Вы
сами признали его умение в области магии. А уж он-то будет против нее, за
это я вам ручаюсь.
Едва он успел закончить фразу, как вскочил, оглядываясь вокруг и пытаясь
понять, откуда исходит этот звук трещотки, так внезапно возникший.
Ему понадобилось некоторое время, чтобы осознать, что это смеется их хозяин.
Красный Плут раскачивался, сотрясаемый смехом, растянув рот в глумливом
оскале и хлопая себя по ляжкам, настолько смешным ему показалось то, что он
только что услышал.
— Надо уходить, — прошептал Мартен д'Аржантейль. — Он пьян.
— Почему вы смеетесь? — спросил граф. Красный Плут с видимым
трудом перестал смеяться и внезапно протянул свою костлявую ладонь.
— Дайте мне ваши экю, добрые господа, и я вам скажу почему...
Его пальцы сомкнулись на кошельке, который тут же исчез в складках одежды.
Затем он вытер со своих губ слюну, коричневую от табака.
— Я смеюсь над тем, что вы только что сказали, добрые господа... Какой
вздор! Мессир де Варанж никогда не победит эту женщину...
Глаза его лихорадочно блестели. Он вполголоса добавил:
— Потому что именно она его убила, своей собственной рукой.
Юсташ Банистер вернулся в свой дом в Верхнем городе.
Это была старая лачуга, построенная еще его отцом во времена первых
колонистов.
Тощий пес, привязанный к большому дереву во дворе, поднялся, звеня цепью,
ему навстречу. Юсташ сильно пнул его ногой и направился в другой конец
двора.
С этой стороны его участок примыкал к дому ближайшего соседа, маркиза Виль
д'Аврэя. Фасад этого дома выходит на улицу де ла Клозери, а большой двор
позади дома простирается до границы с участком Банистера. Банистер прекрасно
знает, что маркиз, как крот, роет землю под его участком, чтобы устроить там
погреба для своих вин, провизии, чтобы хранить летом лед.
Вокруг полным-полно естественных погребов. Нет никакой надобности залезать
со своей лопатой на участок соседа.
А теперь еще маркиз пригласил в свой дом такое множество гостей. Такая куча
народу! Наверняка они доставят ему неприятности.
С этого места далеко виден речной простор, острова, мысы, заливы. Белые
облака застилают небо, а там вдали — в серо-голубой дымке — линии гор,
уходящие в бесконечность.
В городе человек, как в тюрьме. Он не может больше ходить в лес. Если он
уходит, у него забирают его имущество.
Самые страшные ругательства, самые ужасные богохульства прозвучали в голове
Банистера. Но вслух он остерегается их произносить. Не хватало еще, чтобы
вдобавок ко всему ему отрезали язык...
То, что из-за боязни он не может выругаться вслух, еще больше озлобляет его
сердце. Человек, доведенный до предела, и если при этом он не может
выругаться вслух, подобен надутому пузырю, который вот-вот лопнет.
Когда-нибудь у него будет золото, много золота, и он отомстит всем, даже
епископу.
Своей медвежьей походкой Юсташ Банистер возвращается в свою лачугу.
Тощий пес, лежащий у подножия красного бука, остается один в ночи.
Тощий пес Юсташа Банистера лежит у подножия красного бука, его мучает голод.
Ночь сменила день. И за все это время он получил лишь удар ногой. Каждый
момент его ожидания наполнен тяжестью разочарования.
Бедный пес, побитый, голодный, посаженный на цепь, не отрываясь смотрит в
одну сторону — туда, где стоит жалкий домишко.
Оттуда придут четверо детей, его хозяева. Он увидит, как они идут к нему,
одетые в коричневое, серое, черное, ковыляя и спотыкаясь. Их лица похожи на
толстые розовые луны. Когда они наклоняются к нему, он видит, как горят их
глаза и смеются их белые зубы.
Тогда взгляд собаки взывает к их безграничному могуществу.
Чувство, охватившее его и влекущее его к ним, так велико, так полно, что он
чувствует, как его хвост начинает шевелиться сам собой.
Из их рук приходит жизнь. Кость, кусочек свиной кожи. Он на лету хватает
все, что они ему бросают, грызет, глотает и млеет от счастья. Иногда,
правда, неприятный сюрприз: гвоздь или камень...
Однажды они бросили ему горящий уголь. У него до сих пор обожжена морда.
Сегодня они не принесли ничего. Он их не видел. Луна выходит из-за облаков и
освещает крышу хижины, в которой спят люди. На темной стене выделяется
прямоугольник двери.
Дверь откроется... дети выйдут.
Дети, которых он любит!
У подножия Квебека река Сен-Шарль несет серебристые воды среди прекрасных
лугов прихода церкви Нотр-Дам-Дезанж. В устье реки вода плещется о борта
корабля, потонувшего здесь. В прогнившем трюме заброшенного
Сан-Жан-
Баптиста
медведь Виллагби устроил себе зимнюю берлогу.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ДОМ МАРКИЗА ДЕ ВИЛЬ Д'АВРЭЯ
В самую первую ночь, проведенную в доме маркиза де Виль д'Аврэя, Анжелике
снился Пуату, прелестный французский город, где она провела свои отроческие
годы, воспитываясь в монастыре урсулинок. Она видела себя идущей по узким
улочкам, поднимающимся по склонам холма над тихой речкой Клэн.
Ей было пятнадцать или шестнадцать лет, и душа ее была полна грусти и
тревоги.
Она шла к церкви Нотр-Дам-ла-Гранд. Войдя в нее, она удивилась тишине и
полумраку, в то время как она ожидала услышать звучание органа и увидеть
сияние свечей. В замешательстве она хотела выйти, но вдруг очутилась в
объятиях смеющегося молодого пажа, жадно и неловко целующего и обнимающего
ее. Внезапно она проснулась.
Анжелика приподнялась, опершись на локоть. Нежность простыней, мягкость
подушек, запах лимона и лаванды, которым были пропитаны ткани, напомнили ей,
что она находится в роскошной кровати с балдахином, возвышающейся на трех
ступеньках, и что сама эта кровать находится в солидном каменном доме,
стоящем среди других, подобных ему, домов, и постепенно все эти детали
восстановили реальность: она была в Квебеке, в Новой Франции.
Рядом с ней спал Жоффрей. Она пошевелилась, чтобы быть поближе к нему и
ощутить тепло его тела.
Сон, от которого она только что пробудилась, придавал необъяснимую глубину
тем чудесным моментам, которые она переживала.
Когда она проснулась уже окончательно, колокола всех церквей, ближних и
дальних, звонили вовсю.
Жоффрей стоял у окна. Он был уже наполовину одет. Белизна его рубашки со
множеством складок, отделанная кружевами, резко контрастировала со смуглой
кожей.
В утреннем свете был виден его резко очерченный профиль, нос с горбинкой,
выпуклый рот, в складке которого таились нежность и насмешка, даже когда он
был спокоен.
Граф де Пейрак приоткрыл створки окна. Холодный воздух проник в комнату, и
свет стал ярче. Комната была так мала, что, не вставая с кровати, можно было
увидеть то, что происходило на улице. Напротив окна, за фруктовым садом,
виднелась в отдалении река.
Солнце медленно поднималось из-за красноватых, с багровыми оттенками
облаков, застилающих горизонт, и его розовое сияние то меркло, то вновь
загоралось по мере того, как оно становилось все выше.
Святой Лаврентий был зеленоватого цвета. Контуры большого острова Орлеан
были едва различимы. На севере виднелась красиво изогнутая линия побережья
Бопре, с отдельно стоящими большими домами и несколькими хижинами вокруг
колокольни.
Анжелика мечтала о том, чтобы много раз наблюдать из этого окна восход
солнца. Она откинула одеяла и, надев домашнее платье, нечто вроде
душегрейки
из плотного шелка, отделанное мехом по воротнику и рукавам,
присела на край кровати, разглядывая мебель, собранную на этом маленьком
пространстве. Флорентийское зеркало висело над туалетным столиком из
орехового дерева, на котором лежали восхитительные предметы дамского
туалета: расчески, щетки, гребня, так удачно заменившие ей ее личные вещи,
потерянные накануне.
В углу монументальная молитвенная скамья из эбенового дерева,
инкрустированная драгоценными камнями и миниатюрами на эмали, также во
флорентийском стиле, служила одновременно книжным шкафом. Кровать с четырьмя
колоннами, с балдахином, с сундуком для вещей у изголовья и с переносными
консолями, являлась как бы сама по себе комнатой.
Анжелика подошла к графу де Пейраку, стоявшему у окна. Он обернулся и
улыбнулся ей. Она подумала, что впервые после долгих лет они находятся
вдвоем в городском доме, имеющем все удобства и несомненную элегантность.
После скольких лет? О! Бог мой, со времен Тулузы! Пятнадцать лет? Двадцать?
Она не могла поверить, что наконец это произошло.
Итак, конец блужданиям? Конец ненадежным пристанищам, скрипящим кораблям,
пропитанным соленым воздухом, деревянным фортам в лесной глуши или на
пустынном берегу, где вас подстерегают голод, цинга, насильственная смерть.
— Я хотела бы жить в этом маленьком доме, — сказала она
себе, — и встречать каждый день восход солнца...
Как бы угадав ее мысли, Жоффрей заговорил о замке Монтиньи, отданном в их
распоряжение.
— Это красивый дом, крепкий, прекрасно обставленный, но я понимаю, что
вам не хочется жить в нем, так как вы будете постоянно вспоминать о том, что
он предназначался для герцогини де Модрибур...
Украдкой он насмешливо взглянул на нее.
— В самом деле, вы угадали... Я знаю, что вы, Жоффрей, значительно
менее чувствительны к такого рода вещам.
— Разумеется!
— Я слишком боюсь повстречаться там с ее злосчастной тенью... Я не
перестаю думать о том, что Амбруазина готовилась к своему приезду в Квебек,
а это, вне всякого сомнения, означает, что у нее здесь есть друзья,
соучастники... Хотя самый опасный, самый влиятельный из них — ее друг
детства, отец д'Оржеваль, исчез, остается еще много других... Кто они? Мало-
помалу, они обнаружатся и...
— И... вы будете лучше себя чувствовать, живя в этом доме, —
заключил Пейрак, обнимая ее, — я понимаю... Этот дом сделан как будто
специально для вас... Я полагаю, что это именно то, о чем вы мечтали той
долгой и суровой зимой, с которой мы боролись в прошлом году в Вапассу.
И вы заслужили спокойной и счастливой жизни, такой, какая вам по душе. Вы
пережили столько невзгод и волнений. Ну что ж, тогда часть наших людей мы
разместим в замке де Монтиньи. Правда, в результате он станет похож на
военную казарму. Там будут жить наши офицеры, и в нем мы поместим больных и
раненых из нашего экипажа, а также небольшой оборонительный гарнизон. Однако
в этом замке есть большие гостиные, которые мы сможем использовать для
официальных приемов. А в одном из помещений я устрою свой командный пост.
А этот маленький дом, возвышающийся над веем городом, будет ваш. Отсюда
город будет под наблюдением ваших зеленых глаз. Отсюда вы раскинете ваши
сети, и город, опутанный ими, покорится вашей мудрой стратегии. Ведь таковы
ваши планы, мой прекрасный военачальник?
Он поцеловал Анжелику.
— ...Но никакой войны не будет, — продолжал он. — Мы победили
свою злую судьбу. Наша стратегия отныне будет заключаться в том, чтобы
организовать развлечения по своему вкусу, устраивать наше будущее, заводить
себе друзей в Новой Франции.
Слушая его, Анжелика чувствовала, как в ней просыпаются внутренние силы и
вкус к счастливой и безмятежной жизни В их вкусах было так много общего: они
любили жизнь, приключения, успех, борьбу за гармонию и красоту
существования.
Скрытность Анжелики, ее стремление утаить некоторые эпизоды из прошлой жизни
иногда раздражали слишком свободолюбивую и независимую натуру аквитанского
дворянина, привыкшего к доверчивости женских сердец. Но затем он понял, что
и у мужчины, и у женщины должны быть свои тайны, секретные глубины,
недоступные никому. Богатство внутренней жизни сближало их сильнее и делало
их чувство более изысканным.
Все это выразилось в том поцелуе, который стал для них самым блаженным
моментом сегодняшнего утра.
Как бы хорошо им ни было вместе, приходилось думать о том, как организовать
встречи и приемы, с кем необходимо было встретиться в первую очередь.
— Я собираюсь попросить губернатора Фронтенака созвать как можно раньше
экстренный Большой Совет, чтобы обсудить на нем наше положение и утвердить
статус нашего присутствия в городе.
Анжелика помнила о тех нескольких
особых
случаях: что делать с Аристидом,
с Жюльеной, с англичанином из Коннектикута — Элией Кемптоном, которые
незамедлительно будут сочтены
нежелательными лицами
, несмотря на то, что
они находятся в Квебеке не по свое
...Закладка в соц.сетях
