Жанр: Любовные романы
Анжелика 6. Анжелика и ее любовь
...мел добиться от него столь значительных услуг, не
унизив ни принуждением, ни пыткой. По совету Османа Ферраджи, который сам не
присутствовал на аудиенции, Мулей Исмаил не заговаривал со своим гостем о
предмете, наиболее ему близком, а именно о переходе в ислам этого великого
таланта, которому судьба назначила родиться в стране ложной веры.
Три дня празднеств скрепили их дружбу. Когда торжества подходили к концу,
Мулей Исмаил объявил Жоффрею де Пейраку, что направляет его послом в
Стамбул, к великому султану Оттоманской империи.
Когда французский дворянин стал уверять, что не способен выполнить такую
миссию, Исмаил помрачнел. Ему пришлось признаться, что он, увы, все еще
вассал турецкого султана и, сказать по чести, это турок потребовал у него
прислать в Стамбул белого колдуна. Великий султан желал, чтобы тот повторил
- на этот раз с серебром - чудо с добычей золота, совершенное для его
прославленного верноподданного, государя Марокко.
- Эти выродившиеся, изнеженные турки, забывшие о вере, воображают, что я
держу тебя в башне и что ты делаешь мне золото из верблюжьего помета! -
вскричал Мулей Исмаил, раздирая на себе плащ в знак величайшего презрения.
Жоффрей де Пейрак заверил султана, что останется ему верен и не примет
никаких предложений повелителя Блистательной Порты, если они будут во вред
государю Марокко.
Вскоре он был уже в Алжире. После трех лет невероятных приключений в
самом сердце Африки, он, бывший смертник, чудом вырвавшийся из пыточных
застенков короля Франции, вновь оказался на берегах Средиземного моря с
обновленным, исцеленным телом и глубокими шрамами в душе.
Часто ли за эти долгие годы думал он об Анжелике? Терзался ли тревогой за
судьбу своей семьи? По правде сказать, зная психологию прекрасного пола, он
понимал, что любая женщина сочла бы себя вправе упрекнуть его за то, что он
не посвятил все свое время горьким сожалениям и безутешным слезам. Но он был
мужчина и по характеру был склонен всегда жить настоящим. К тому же
единственная задача, которую он тогда себе поставил - выжить - оказалась
невероятно трудной. Он помнил времена, когда физическая боль становилась
столь мучительной, что огонек его мыслей потухал и он полностью утрачивал
способность думать. Тогда он осознавал только одно - что он голоден,
немощен, гоним, что это смертельное кольцо вокруг него сжимается и ему нужно
во что бы то ни стало из него спастись. И он брел дальше.
Воскресший сохраняет лишь смутное воспоминание о том, как он шел по
царству мертвых. И когда в Фесе он вновь обрел здоровье, ему не хотелось
возвращаться к пережитому и думать о том, что осталось в прошлом. Его
поступление на службу к султану Марокко было залогом того, что у него есть
будущее. В самом деле, стоило ли выживать, если бы этого будущего у него не
было, - если бы он так и остался отверженным, для которого нет места под
солнцем? К счастью, теперь он мог ходить как все. Какое чудесное, какое
удивительное ощущение! Абд-эль-Мешрат порекомендовал ему как можно больше
ездить верхом, и он подолгу скакал на коне по пустыне, тщательно обдумывая
детали предстоящей экспедиции. Человек, у которого есть только один шанс,
предоставленный ему покровителем, не может позволить себе роскоши
разочаровать этого покровителя своим небрежением и не вправе расточать себя
ни на что, кроме работы, которую он обязался исполнить.
Но однажды вечером в Фесе, вернувшись в покои, отведенные ему во дворце
Абд-эль-Мешрата, он с удивлением увидел в свете луны хорошенькую девушку,
которая ожидала его, сидя на подушках. У нее были прелестные глаза лани, под
легким тюлевым покрывалом - алые, как спелый гранат, губы, а прозрачная
туника позволяла без труда различить безупречно красивое тело.
Жоффрей де Пейрак, бывший хозяин Отеля Веселой Науки, где галантные
дворяне и благородные дамы Лангедока поклонялись любви, был в это время
настолько далек от мыслей о любовных забавах, что поначалу подумал, будто
перед ним служанка, которой вздумалось над ним подшутить. Он уже собрался
было ее выпроводить, когда девушка сказала, что святейший Абд-эль-Мешрат
поручил ей услаждать ночи его гостя, который отныне может отдавать женщинам
часть своих сил, полностью восстановленных благодаря его, Абд-эль-Мешрата,
стараниям.
Сначала он рассмеялся. Он смотрел, как она расстегивает свою тюлевую
чадру, как одно за другим снимает покрывала со свойственной ее ремеслу
искусной простотой, одновременно кокетливо и непринужденно. Затем по тому,
как стремительно и неистово вдруг забурлила в его жилах кровь, он понял - в
нем проснулось желание.
Как умирая от голода на тяжком пути в Париж, он тянулся к хлебу, умирая
от жажды - к источнику, так и сейчас его неудержимо потянуло к женщине, и,
слившись с этой шафрановой, благоухающей амброй и жасмином плотью, он
окончательно осознал, что жив.
Именно в ту ночь он впервые за долгие месяцы вспомнил Анжелику, и
воспоминания эти были столь остры и пронзительны, что он так и не смог
уснуть.
Женщина, молодое, красивое животное, спала на ковре, и сон ее был так
спокоен, что он даже не слышал ее дыхания.
Он лежал на подушках и вспоминал. Когда в последний раз он сжимал в
объятиях женщину, то была она, Анжелика, его жена, его милая фея из болот
Пуату, его зеленоглазый кумир.
Теперь все это терялось во мгле минувшего. Ему и прежде случалось
ненадолго задумываться о том, что с нею сталось, но он за нее не тревожился.
Он знал: она живет в Монтелу, в своей семье, и ей не грозят ни одиночество,
ни нужда. Ведь в свое время он поручил Молину, своему давнему компаньону в
Пуату, позаботиться о финансовых делах юной графини де Пейрак, если с ним
самим что-нибудь случится. Она с обоими детьми наверняка укрылась в
провинции.
Внезапно он почувствовал, что не в силах смириться с этой разлукой, с
тем, что между ними пролегла бездна молчания, глухое пепелище. Он желал ее,
и желание это было так сильно, что он рывком сел на своем ложе и огляделся в
поисках какого-нибудь волшебного средства, которое помогло бы ему сейчас же,
в одно мгновение, перенестись через окружающие его руины и вернуть ушедшие
дни и ночи, когда, запрокинув голову, она лежала в его объятиях.
Когда в Тулузе он решил жениться, ему было тридцать лет, и он уже
несколько пресытился любовными похождениями. Он вовсе не ожидал открытий от
того, что поначалу было для него всего лишь сделкой, коммерческим
контрактом. Но, увидав Анжелику, он был поражен ее красотой, а потом еще
более поразился, узнав, что она девственна. Он был ее первым мужчиной.
Посвящение в тайны любви этой прелестной девушки, на удивление страстной и
вместе с тем дикой и неприступной, как горная козочка, было прекраснейшим из
его любовных воспоминаний.
Все другие женщины перестали для него существовать: как те, кого он знал
тогда, так и те, с кем был близок в прошлом. Он с трудом вспомнил бы их
имена и даже лица.
Он преподал ей уроки любви, научил ее наслаждению. Он научил ее также
многому другому, чему, по его прежним понятиям, мужчина не мог научить
женщину. Прочные узы соединили их умы, их сердца. Он видел, как меняется ее
взгляд, ее тело, ее движения. Три года держал он ее в своих объятиях. Она
подарила ему сына, носила под сердцем их второго ребенка. Родился ли он?
Тогда он не мог жить без нее. Она была для него единственной. А теперь он
ее потерял!
На следующий день он был так мрачен, что Абд-эль-Мешрат осторожно
осведомился, вполне ли он удовлетворен утехами вчерашней ночи и не
испытывает ли после них какого-либо разочарования или беспокойства, от
которых могли бы помочь средства медицинской науки. Жоффрей де Пейрак
успокоил друга, но о своих терзаниях ничего ему не сказал. Несмотря на всю
их духовную близость он знал, что Абд-эль-Мешрат его не поймет. Любовь к
одной-единственной женщине - редкость среди мусульман, для них женщина -
только источник наслаждения, их интерес к ней - чисто плотский, а потому, по
их разумению, потеряв одну женщину, мужчина легко может заменить ее другой.
Совсем иное дело - любимая лошадь или друг.
Жоффрей де Пейрак старался отогнать наваждение, за которое немного
презирал себя. Прежде он всегда умел вовремя освободиться из-под власти
чувств, считая, что с его стороны было бы слабостью позволить любви занять в
его жизни главенствующее место в ущерб его свободе и его трудам. Неужели ему
придется признать, что Анжелика своими тонкими ручками и белозубой улыбкой
околдовала его?
Но что он мог поделать? Помчаться к ней? Не будучи пленником, он, тем не
менее, понимал, что несмотря на почет, которым его окружили, он не волен
отвергнуть покровительство таких могущественных особ, как султан Мулей
Исмаил и его визирь Осман Ферраджи. Они держали в своих руках его судьбу.
Он справился с собой, выдержав и это испытание. Время и терпение, говорил
он себе, в конце концов помогут ему вновь обрести ту, которую он никогда не
сможет забыть.
Поэтому, снова оказавшись на берегу Средиземного моря, он первым делом
послал гонца в Марсель, чтобы узнать, что сталось с его женой и сыном, а
возможно, и двумя сыновьями. По зрелом размышлении он решил, ничего не
сообщать о себе своим прежним друзьям из французской знати. Они наверняка
давным-давно о нем забыли. И он снова обратился к отцу Антуану, капеллану
королевских галер в Марселе и попросил его поехать в Париж и отыскать там
адвоката Дегре. Ловкий и умный молодой адвокат, который с немалым мужеством
защищал его в суде, внушал ему доверие.
А пока он должен был плыть в Константинополь<Константинополь - столица
Византии; в 1453 г, город был взят турками, провозглашен столицей Османской
империи и переименован в Стамбул. Однако европейцы продолжали называть его
Константинополем.>. Перед этим он заказал одному испанскому ремесленнику в
Боне несколько масок из тонкой, жесткой кожи, чтобы скрыть под ними лицо. Он
не хотел, чтобы его узнали. Случай наверняка сведет его и с подданными его
величества короля Франции и с кем-нибудь из родственников, которых он,
происходя из родовитой семьи, во множестве имел среди европейской знати.
Только среди рыцарей Мальтийского ордена у него было два кузена. Средиземное
море, эта великая арена битв с неверными, влекло к себе дворян со всей
Европы.
Встав под знамена берберийцев, тулузский граф поставил себя в весьма
двусмысленное положение. Изгнанный своими единоверцами, он влился в мир, им
противостоящий, в мир ислама, который на протяжении многих веков расширял
свои владения при всяком отступлении христианства. Воспользовавшись их
духовным упадком, Оттоманская империя захватила страны, дотоле глубоко
христианские: Сербию, Албанию, Грецию. Вскоре ее воины дойдут до золоченых
ворот одной из твердынь католицизма - Вены. Рыцари Ордена святого Иоанна из
Иерусалима потеряли и Крит, и Родос, и теперь у них оставалась лишь
крошечная Мальта.
Итак, Жоффрей де Пейрак отправился к турецкому султану. Угрызения совести
его не терзали. Ведь речь не шла о том, чтобы он христианин, оказывал помощь
врагам веры, от которой он не отрекся. Нет, он задумал иное. Для него было
очевидно, что царящий в средиземноморских водах безумный хаос порожден не
одним только берберийским разбоем и оттоманской экспансией, но также
бесчинствами и лихоимством государств христианской Европы. Если взять все в
целом, то турки, довольно наивные в делах коммерции, никогда не смогут
тягаться в жульничестве с венецианскими, французскими или испанскими
банкирами. Оздоровление денежной системы могло бы способствовать
установлению мира - только до этого еще никто не додумался. Чтобы добиться
своей цели, Жоффрей де Пейрак решил взять в руки контроль над двумя главными
рычагами эпохи: золотом и серебром. Он уже знал, как он это сделает.
После бесед с султаном султанов и его советниками из Великого Дивана граф
разместил свою штаб-квартиру на Крите, во дворце в окрестностях Кандии. Он
давал там празднество, когда ему доложили, что вернулся гонец, которого он
посылал во Францию. Тотчас забыв обо всем, что занимало его за мгновение до
этого, он оставил гостей и поспешил навстречу слуге-арабу: "Входи быстрее!
Говори!.."
Слуга отдал ему письмо отца Антуана. В нем священник кратко и нарочито
бесстрастно сообщал о результатах розысков, произведенных им в Париже. Он
узнал от адвоката Дегре, что бывшая графиня де Пейрак, вдова дворянина,
который, как все считают, был сожжен на Гревской площади, вышла замуж за
своего кузена, маркиза дю Плесси-Белльер, родила от него сына и живет в
Версале, при королевском дворе, где занимает почетную должность.
Он смял листок в кулаке.
Его первым побуждением было не верить. Этого не может быть, это
невозможно!.. Затем очевидность произошедшего начала становиться все яснее и
яснее по мере того, как с глаз его словно спадала пелена и он осознавал,
насколько наивно было с его стороны не подумать о подобной развязке. И
правда, что может быть естественнее? Разве стала бы юная, блистающая
красотой вдова хоронить себя в старом провинциальном замке и ткать
покрывало, подобно Пенелопе?
Быть окруженной толпой поклонников, домогающихся ее любви, вступить в
новый брак, красоваться при дворе - вот что назначено ей судьбой. Почему он
не додумался до этого раньше? Почему не приготовился к этому удару? Почему
он так страдает?
Любовь притупляет разум. Любовь делает человека слепым. И только ученый
граф де Пейрак об этом не догадывался.
Да, Анжелика была его творением, он изваял ее по своему вкусу, но
означало ли это, что она уже никогда не выйдет из-под его влияния? Жизнь и
женщины переменчивы. Ему следовало об этом помнить. Однако он оказался
слишком самонадеянным.
То, что она вдобавок была его законной женой, еще более укрепляло в нем
чувство, которое внушила ему сама Анжелика: что она существует только
благодаря ему и для него. Он дал увлечь себя в западню утонченных
наслаждений, которые щедро дарил ему богатый, веселый ум его молодой жены,
подвижный и быстрый, как горный поток. Но едва он вкусил это блаженство:
знать, что она связана с ним вечными узами любви, как судьба их разлучила.
Он стал отверженным, лишился всего своего могущества - так мог ли он
требовать, чтобы она осталась верна воспоминаниям о былом? Женщина, которую
он любил, его жена, его творение, его сокровище, отдала себя другим!..
Что может быть естественнее, снова и снова повторял он себе. Неужели она
до того ослепила его, что он совсем не видел в ней зачатков иных
склонностей? Женщина, которую так одарила природа, не способна быть верной.
Разве он не познал на себе силу ее женских чар, неодолимую притягательность
окружающего ее ореола, этого неуловимого очарования, которым дышит в ней
все, ее походка, жесты... Нечасто, куда реже, чем принято думать,
встречаются на свете женщины, рожденные, чтобы пленять мужчин. Не
единственного избранника, а всех мужчин, которым случается оказаться
поблизости. Анжелика - из этой породы... Она пленяет неосознанно,
неумышленно... По крайней мере когда-то он в это верил! Какие же тайные
замыслы уже зарождались в ее мозгу, когда он привез ее на свадьбу короля в
Сен-Жан-де-Люз? В ту пору она была еще так молода, едва вышла из отрочества,
но он отлично знал, что она обладает железным характером, умом, интуицией,
хитростью - качествами опасными и оттого еще более обворожительными.
Ей достаточно было поставить все это на службу своему честолюбию - и до
каких высот могла она подняться!
До красавца маркиза дю Плесси, любимца герцога Орлеанского, брата короля.
А потом и до самого короля - почему бы и нет? Как же он был прав, что не
тревожился о ней!
Увидев, что глаза хозяина вспыхнули гневом, гонец пал ниц, окаменев от
страха. Жоффрей де Пейрак судорожно сжимал в кулаке письмо, словно под его
пальцами был не листок бумаги, а белая шея Анжелики.
Потом он засмеялся, но смех застрял в горле, и у него перехватило
дыхание. Потому что с тех пор, как голос его сорвался, он уже не мог
смеяться, как смеялся прежде. Здесь все искусство Абд-эль-Мешрата оказалось
бессильно. Врач вернул ему только способность говорить. Но он не мог
смеяться, как раньше. Не мог петь. Его горло было словно стиснуто стальным
ошейником.
В пении изливается боль души. Даже теперь, много лет спустя, его грудь
иногда переполнялась звуками, которым он не мог дать выхода. Он свыкся с
этим увечьем, но когда на него нападала тоска, ему бывало тяжело его
выносить. А тоска эта всегда была вызвана одним и тем же - сознанием, что он
потерял Анжелику. Остальное, он повторял себе это сотни раз, он перенес
легко: телесные муки, изгнание, разорение. Он бы выдержал все, что угодно, -
ведь тогда у него была она.
Она была его единственной слабостью. Единственной женщиной, которая
заставила его страдать. И за это он злился на нее тоже.
Разве можно страдать из-за любви? Разве можно страдать из-за женщины?
Глава 20
И вот теперь, вдали от всего того, что составляло их прошлое, "Голдсборо"
снова свел их вместе и увлекал навстречу неизвестности. Теперь он был всего
лишь Рескатором, корсаром, просоленным морскими ветрами, закаленным жизнью,
полной опасных приключений, битв, интриг, ненависти людей, которые борются
друг с другом то огнем и мечом, то прибегая к иному оружию - золоту или
серебру. И Анжелика тоже стала другой, непохожей на ту женщину, которая
некогда заставила его страдать. Неужели же и теперь, когда они оба так
изменились, он снова начнет терзаться тоской и сожалениями, от которых, как
ему казалось, он давно излечился?
Досадуя на себя, он вошел в каюту и принялся ожесточенно мерить ее
шагами.
Возле одного из сундуков он остановился, открыл его и, развернув
аккуратно свернутые куски материи: фетра и шелка - вынул из этой обертки
гитару. Купленная в Кремоне, в те времена, когда он еще надеялся, что голос
к нему вернется, она, как и он, чаще всего молчала. Иногда он перебирал ее
струны, развлекая случайных подруг, но, не сопровождаемая пением, игра на
гитаре доставляла ему только разочарование. Он не утратил своего прежнего
мастерства и играл не просто умело, а удивительно легко, непринужденно,
завораживая слушателей. Но рано или поздно всегда наступала минута, когда,
увлеченный музыкой, он чувствовал, как его легкие наполняются воздухом и в
нем на крыльях поэзии поднималось властное желание петь.
На этот раз он снова попытался. Но, услышав свой сорванный голос -
хриплый, непослушный, ломающий мелодию - замолчал и тряхнул головой: "Какое
ребячество!". Да, человек никогда не смирится с потерями. Чем дольше он
живет, тем больше хочется ему все сохранить, все объять. Но разве закон
жизни не гласит, что, обретая одно, теряешь другое? Можно ли познать радость
любви, не пожертвовав свободой сердца?
Движимый внезапным предчувствием, он пересек каюту и распахнул дверь,
ведущую на балкон.
Она стояла там, призрак другой, давно исчезнувшей женщины, и ее
выступающее из ночной тьмы белое неподвижное лицо было очень похоже на то,
которое он только что вспоминал - и в то же время было иным.
Его охватило глупое смущение при мысли о том, что она слышала, как он
только что тщился петь. Он разозлился и оттого заговорил особенно нелюбезно.
- Что вы здесь делаете? Неужели вы не можете соблюдать установленный на
судне порядок? Пассажирам разрешено выходить на палубу только в строго
определенные часы. Одна вы позволяете себе расхаживать, когда
заблагорассудится. По какому праву?
Ошеломленная этим выговором, Анжелика прикусила губы. Сейчас, подходя к
апартаментам мужа, она была потрясена, услышав звуки гитары. Но ее привели
сюда иные заботы.
Стараясь сохранить спокойствие, она сказала:
- У меня были серьезные основания нарушить судовой распорядок, сударь. Я
хотела спросить вас об Абдулле, вашем слуге. Он у вас?
- Абдулла? А почему вы спрашиваете?
Он повернул голову, ища глазами силуэт мавра в джеллабе, но Абдуллы нигде
не было видно.
Анжелика заметила его жест, полный удивления и досады, и с тревогой
спросила:
- Так его здесь нет?
- Нет... Но в чем дело? Что случилось?
- Исчезла одна из девушек.., и я боюсь за нее.., из-за этого мавра.
Все началось с того, что к Анжелике подошли Северина и Рашель, старшая
дочь адвоката Каррера.
- Госпожа Анжелика, пропала Бертиль.
Она не сразу поняла о чем речь. Рашель рассказала ей, что, когда им
пришло время вернуться на орудийную палубу, Бертиль решила остаться наверху.
- Зачем?
- Ох, она как будто в уме тронулась, - ответила Рашель. - Говорила, что
ей невмоготу толкаться внизу, в этом тесном хлеву, и хочется немного побыть
одной. В Ла-Рошели у нее была своя собственная комната, так что вы
понимаете... - заключила Рашель со смесью восхищения и зависти.
- Но с тех пор прошло уже больше двух часов, а она так и не вернулась, -
подхватила встревоженная Северина. - А что, если ее смыло волной?
Анжелика встала и пошла искать госпожу Мерсело. Та сидела в своем углу
вместе с двумя соседками и вязала. Гугенотские женщины уже обжили свои
закутки на нижней палубе и взяли за обыкновение ходить друг к дружке в
гости.
Госпожа Мерсело выслушала Анжелику с удивлением. Она думала, что Бертиль
у подружки. Тут же все пассажиры были подняты на ноги и стало очевидно -
девушки нигде нет.
Мэтр Мерсело в ярости кинулся на верхнюю палубу. В последние дни девчонка
совсем от рук отбилась и стала позволять себе слишком много! Сейчас он ее
проучит, чтоб поняла: дочь должна слушаться родителей на всех земных широтах
и при любых обстоятельствах.
Однако скоро он вернулся очень встревоженный. Бертиль нигде не было. На
этом проклятом корабле так темно, что хоть глаз выколи, сказал он, а
матросы, к которым он обращался с вопросами, только тупо таращились на него
- сущие скоты!
- Госпожа Анжелика, не могли бы вы мне помочь? Вы знаете язык этих людей.
Надо, чтоб они помогли искать ее. Может быть, Бертиль упала в какой-нибудь
люк или сломала ногу.
- Море неспокойно, - сказал Каррер. - Девушку могло смыть за борт, как
недавно смыло Онорину.
- О, Господи! - выдохнула госпожа Мерсело и рухнула на колени.
Всеобщее нервное возбуждение наконец прорвалось наружу. В свете ламп лица
пассажиров выглядели мертвенно-бледными, осунувшимися. Шла уже третья неделя
тяжелого плавания, моральный дух ослабел, и стоило чему-нибудь случиться с
одним, как от внешнего спокойствия остальных не оставалось и следа.
У Анжелики не было ни малейшей охоты идти за Мерсело на верхнюю палубу.
Бертиль, взбалмошная, как и все девушки ее возраста, наверняка сидит сейчас
в каком-нибудь темном закутке и предается грезам, даже не догадываясь, что о
ней беспокоятся. Что ж, в конце концов, ее желание побыть одной вполне
объяснимо. Этого хотелось бы каждому. Но, смутно чувствуя за собой какую-то
вину, Анжелика решила все же выйти наверх и попросила Абигель присмотреть за
Онориной, пока ее не будет.
На палубе она присоединилась к Мерсело, Берну и Маниго. Трое гугенотов
спорили с боцманом, который гневными жестами показывал им, что они должны
немедля убраться восвояси. Не желая слушать никаких объяснений, он сделал
знак матросам, и те схватили протестантов под мышки.
- Не трогайте меня, бандиты, - взревел Маниго, - а то уложу вас всех на
месте!
Он был вдвое сильнее смуглых мальтийцев, которым было приказано его
урезонить, но у тех за поясами имелись ножи - и они не замедлили их
выхватить. Неразбериху усугубляло еще и то, что вся эта сцена происходила
при очень скудном освещении.
И снова, как уже бывало прежде, кровопролитие предотвратил миротворец
Никола Перро. Анжелика объяснила ему, что случилось. Он перевел ее слова
несговорчивому Эриксону, но тот продолжал твердить, что у него есть приказ:
после наступления темноты на палубе не должно быть ни одного пассажира.
Однако поняв, что одна из пассажирок исчезла, он озадаченно покачал головой.
Время от времени Мерсело кричал, сложив руки рупором: "Бертиль, где ты?"
В ответ слышались только свист ветра и неумолчный скрип корабля,
раскачивающегося на черных волнах.
Голос Мерсело то и дело прерывался.
В конце концов Эриксон разрешил отцу пропавшей девушки остаться на
палубе. Остальные, сказал он, должны вернуться вниз. Они подчинились, после
чего дверь на нижнюю палубу была тут же накрепко заперта.
Анжелика осталась с Никола Перро.
- Я боюсь, - призналась она ему вполголоса. - И сказать по правде, море
пугает меня куда меньше, чем ваши матросы. А что, если кто-нибудь из них,
увидев одинокую девушку, уволок ее куда-нибудь, чтобы над ней надругаться?
Канадец обратился по-английски к боцману. Тот что-то недовольно
проворчал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, затем удалился, бросив
несколько слов через плечо.
- Он сказал, что сделает перекличку всего экипажа, от марсовых до тех,
кто сейчас отдыхает в трюме. А мы тем временем обшарим палубу.
Никола Перро раздобыл три фонаря. Он, Анжелика и Мерсело осмотрели каждую
бухту снастей, канадец не поленился загл
...Закладка в соц.сетях
