Жанр: Любовные романы
Анжелика 6. Анжелика и ее любовь
... но сейчас он казался ей более близким, чем минуту назад. Она
чувствовала облегчение от того, что теперь может обращаться только к
Рескатору.
- Мои друзья обеспокоены, монсеньор Рескатор, - сказала она, - потому что
не понимают, куда вы их везете. Ведь это весьма необычно - не правда ли? -
встретить льды неподалеку от Африки, где мы должны сейчас находиться.
Он подошел к черному мраморному глобусу, испещренному странными знаками.
Положив на него руку - руку патриция, хотя теперь она была смугла, как у
араба, - он медленно провел пальцем по инкрустированным золотом линиям.
Наконец, после продолжительного молчания он словно вспомнил о ее присутствии
и равнодушно ответил:
- Скажите им, что северный путь тоже ведет в Вест-Индию.
Глава 10
Граф Жоффрей де Пейрак, иначе - Рескатор, проскользнул в люк и быстро
спустился по крутому трапу в трюм. Следуя за несущим фонарь мавром в белом
бурнусе, он углубился в лабиринт узких коридоров.
Мерное покачивание нижней палубы под ногами подтверждало, что он был
прав: опасность миновала. Хотя они шли в густом холодном тумане, который
одел все реи и палубные надстройки тонким слоем инея, он знал - все будет
хорошо. "Голдсборо" плыл по волнам легко, как судно, которому ничто не
угрожает.
Он, Рескатор, отлично знал этот язык - знал, что означают различные
скрипы и подрагивания корпуса и мачт - всего того, что составляет огромное
тело его корабля, задуманного для плаваний в полярных морях и построенного
по его собственным чертежам на главной верфи Северной Америки, в Бостоне.
Он шел, касаясь рукой влажного дерева, - не столько в поисках опоры,
сколько для того, чтобы постоянно ощущать под ладонью могучий, способный
противостоять любым опасностям корпус своего непобедимого корабля.
Он вдыхал его запахи: запах секвойи, привезенной с гор Кламат, из
далекого Орегона, запах белой сосны с верховьев Кеннебека и с горы Катанден
в Мэне - "его" Мэне - сладостные ароматы, которые не могла перебить
проникавшая повсюду морская соль.
"Нигде в Европе нет такого прекрасного леса, как в Новом Свете", -
подумал он.
Высота и мощь деревьев, великолепие сочной, глянцевитой листвы - все это
стало для него подлинным откровением, когда он впервые увидел леса Америки -
а ведь к тому времени его, казалось, уже трудно было чем-либо удивить.
"Открытие мира бесконечно. Каждый день мы убеждаемся, что в сущности еще
ничего в нем не знаем... Всегда все можно начать сначала... Природа и ее
четыре стихии всегда с нами, чтобы поддерживать наш дух и побуждать идти
вперед".
Однако долгая схватка с враждебным морем и льдами, которую он вел
прошедшей ночью, не принесла ему знакомого удовлетворения: он не чувствовал
ни радости победы, ни воодушевления от того, что его душа обогатилась новым
сокровищем, которого у него никто не сможет отнять.
Это потому, что затем ему пришлось выдержать другую бурю и она - хотя он
и не желал себе в этом признаться - произвела в его душе немалые
опустошения.
Мог ли он себе представить, что станет участником такого фарса, где не
знаешь чего больше: гнусности или дурного вкуса! Произнести слово "драма" он
все еще отказывался.
Он всегда стремился видеть всякую вещь в ее истинном свете. Истории, в
которых замешана женщина, как правило, более походят на фарс, чем на драму.
И даже теперь, когда речь шла о его собственной жене, женщине, которая, к
его великому несчастью, оставила в его сердце более глубокий след, чем
другие, он не мог подавить в себе желания саркастически рассмеяться, когда
начинал мысленно выстраивать в ряд все сцены этой комедии. Объявляется
пятнадцать лет как позабытая супруга, не узнав его, требует, чтобы он отвез
ее в Америку, и наконец - того хлеще - собирается просить у него
благословения на брак со своим новым возлюбленным. Как известно, случай -
господин весьма изобретательный по части создания комичных ситуаций, но тут
он, пожалуй, перешел все границы. Следует ли ему, Жоффрею де Пейраку,
благословлять его за это? Благодарить, быть может? Довериться этому
кривляющемуся шутнику, который только что, словно в насмешку, представил их
глазам поблекший призрак прекрасной любви их молодости?
Ни он, ни она не желают возврата к прошлому. Но тогда зачем он открыл ей
сегодня утром, кто он такой? Раз уж она так упорно его не узнавала, не проще
ли было отпустить ее к столь любезному ей протестанту?
В помещении, куда он через мгновение вошел, было светло, и этот внезапный
свет резанул его глаза той же острой слепящей болью, что и пронзившая мозг
очевидная мысль.
"Глупец! Ради чего ты прожил сто разных жизней, для чего сотни раз
избежал смерти, если до сих пор тщишься скрыть от себя правду о себе самом!
Признайся, что ты не мог допустить, чтобы она стала женой другого, потому
что ты бы этого не вынес".
Весь во власти гнева он обвел трюм угрюмым взглядом. Несколько усталых
матросов спали в гамаках или на грубо сколоченных койках, поставленных возле
лафетов пушек. Порты были открыты, потому что на этой батарее, спрятанной в
тесном твиндеке, отсутствовала вентиляция. На время плавания Жоффрею де
Пейраку пришлось разместить здесь часть экипажа, чтобы более удобное
помещение под баком предоставить пассажирам.
Время от времени через какой-нибудь открытый порт вплескивалась морская
вода и спящий под ним матрос недовольно ворчал сквозь сон.
Именно здесь проходила ватерлиния, и явственно слышалось, как в борта
ударяются волны. Их можно было тронуть рукой и погладить, словно больших
укрощенных зверей.
Он подошел к одному из портов. Проникающий сквозь него свет был окрашен в
сине-зеленое из-за близости моря.
Всегда такой заботливый, когда дело касалось его команды, Жоффрей де
Пейрак сейчас совсем о ней не думал. Громадные бледно-зеленые волны, более
светлые на гребнях, более темные внизу, среди которых, казалось, то и дело
коварно поблескивали льдины, неодолимо вызывали в его памяти зеленые глаза,
чью власть над собою он так упрямо не хотел признать.
"Нет, я бы этого не вынес! - снова подумал он. - Чтобы отдать ее другому,
нужно, чтоб она стала мне совсем безразлична. А она мне не безразлична!.."
Вот он и признался в этом самому себе, но такое признание едва ли
облегчит для него ответ на вопрос: что делать дальше? Даже самое ясное
осознание истины не всегда помогает найти лучшее решение. Кто-кто, а он мог
бы сказать о себе, что ко времени вступления во вторую половину жизни
научился подходить к своим душевным конфликтам достаточно беспристрастно и
спокойно. Пути ненависти, отчаяния, зависти всегда казались ему бесплодными,
и он их избегал. Дорогу ревности ему также удавалось обходить стороной - до
того дня, когда его посланец принес ему весть о том, что его "вдова",
госпожа де Пейрак, сочеталась счастливым браком с известным красавцем и
распутником маркизом дю Плесси-Белльер. Тогда он сумел довольно быстро
оправиться от разочарования. По крайней мере так ему казалось.
Но рана, как видно, была более глубокой, из тех скверных ран, что снаружи
затягиваются слишком быстро, в то время как ткань внутри гноится или
усыхает. Про такие случаи ему рассказал его друг, Абд-эль-Мешрат, когда
лечил его ногу. Арабский врач не давал зияющей ране под коленом закрыться до
тех пор, пока все: нервы, мышцы, сухожилия - не срастется с той скоростью,
которую определила для человеческого тела природа.
Как бы то ни было, он страдал из-за женщины, которая больше не существует
и не может возродиться.
Но тут, глядя на море, он опять вспомнил бездонные зеленые глаза и с
грохотом захлопнул деревянную дверцу порта.
Стоявший за его спиной мавр Абдулла готовился потушить фонарь.
- Не надо, мы идем дальше, - бросил ему граф.
И вслед за мавром нырнул в еще один темный колодец - прорезанный в
орудийной палубе люк. Такие спуски были ему до того привычны, что нисколько
не отвлекали от мыслей.
Никаким напряжением воли он не смог бы сейчас избавиться от этого
наваждения - мыслей об Анжелике. Впрочем, отчасти из-за нее ему и
приходилось спускаться на самое дно трюма.
Раздражение, злость, растерянность - он и сам не знал, что из этого
преобладает в нем сейчас. Но увы! - только не безразличие! Те чувства,
которые возбуждала в нем женщина, пятнадцать лет назад переставшая быть его
женой и всячески его за эти годы предававшая, и без того были достаточно
сложны, а сегодня к ним добавилось еще и желание!
Что толкнуло ее на этот странный, неожиданный жест - рвануть корсаж и
показать ему клеймо, выжженное на ее плече?
Его тогда поразил не столько вид этого позорного знака, сколько
царственная красота ее обнаженной спины. Он, привередливый эстет, привыкший
рассматривать и оценивать женскую красоту по всем статьям, был ею ослеплен.
Прежде линии ее спины не были так безупречны - она еще только избавлялась от
отроческой худобы и хрупкости. Когда он на ней женился, ей было всего
семнадцать лет. Теперь он вспоминал, как лаская ее юное, едва
сформировавшееся тело, иногда думал о том, как прекрасна станет Анжелика,
когда вполне расцветет под воздействием прожитых лет, материнства и
всеобщего почитания.
Но не он, а другие помогли ей расцвести и достичь нынешнего ее
совершенства. И сегодня, когда он меньше всего этого ожидал, она вдруг явила
ему тот пленительный образ, который он создал в мечтах много лет назад.
Освобожденное от темных, плохо сшитых одежд, ее тело неодолимо вызывало в
памяти статуи античных богинь плодородия, стоящие кое-где на
средиземноморских островах. Сколько раз он любовался ими, говоря себе, что в
жизни - увы! - такие фигуры встречаются редко.
Нынче утром, в полумраке салона ее красота потрясла его еще больше, чем
тогда, в Кандии. Молочно-белая кожа, нежданно явившаяся его взору в хмуром
сумраке туманной, тоже молочно-белой северной зари, движение плеч, полных,
крепких и в то же время поражающих нежностью и чистотой линий, сильные,
гладкие руки, не прикрытая волосами стройная шея, с едва заметной продольной
ложбинкой, придающей ей какую-то невинную прелесть, - все это пленило его с
первого взгляда, и он подошел к ней, пронизанный ошеломляющим чувством, что
она стала еще прекраснее, чем раньше, и что она принадлежит ему!
Как она сопротивлялась! Как защищалась! Казалось, она забьется в припадке
падучей, если он сейчас же ее не отпустит. Что же все-таки так ее в нем
испугало? Его маска? Или догадка, что сейчас он откроет ей что-то такое, что
будет ей неприятно?
Что ж, самое меньшее, что здесь можно сказать, - это то что он ее ничуть
не привлекает. Все ее желания явно устремлены к другому.
- Идем, идем, - нетерпеливо бросил он мавру. - Я же сказал тебе: мы
спустимся в самый низ, туда, куда я помещаю арестантов. "Ее заклеймили
цветком лилии, - подумал он. - За какое преступление? За какое распутство?
Хотел бы я знать - насколько низко она пала? И почему? Как случилось, что
она подпала под влияние этих чудаковатых, чопорных гугенотов? Раскаявшаяся
грешница?.. Да, похоже, так оно и есть. У женщин такой слабый ум..."
Он догадывался, что ему нелегко будет получить ответ на эти вопросы, и
оттого возникающие в его воображении картины мучили его еще больше.
- Ей выжгли клеймо... Я знаю, что такое застенок, знаю леденящий ужас тех
мест, где фабрикуют боль и унижение... Страх, который может внушить жаровня
с лежащими в ней странными, докрасна раскаленными инструментами... Для
женщины это тяжкое испытание! Как она его перенесла? Почему? Стало быть,
король, ее любовник, лишил ее своего покровительства?.."
Они дошли до самого низа. Здесь, в этой темной глубине, не был слышен
даже шум моря. Его можно было только чувствовать: тяжелое, могучее, грозно
напирающее на тонкий деревянный борт. Эта часть корабля всегда оставалась
под водой, и все здесь было покрыто влагой. Жоффрею де Пейраку вспомнились
сырые своды камер пыток в Бастилии и Шатле. Жуткие места, но воспоминания о
том, что он там претерпел, никогда не преследовали его в сновидениях в годы,
прошедшие после его ареста и суда в Париже. Он все же выбрался оттуда, хотя
и едва живой, и считал, что для душевного равновесия этого довольно.
Но женщина? И особенно - Анжелика! Он не мог представить себе ее в этих
страшных застенках.
"Они поставили ее на колени? Сорвали с нее рубашку? Она громко кричала?
Вопила от боли?" Он прислонился к липкой переборке, и мавр, думая, что его
хозяин хочет осмотреть трюм, в который они только что вошли, высоко поднял
фонарь.
В тусклом свете стали видны наваленные друг на друга окованные железом
сундуки и подле них - какие-то большие блестящие предметы, тщательно
закрепленные, чтобы их не швыряло при качке. Поначалу глазу трудно было
разобрать их форму, но стоило приглядеться - и начинали вырисовываться
затейливо украшенные кресла, столы, вазы и множество других, самых разных
вещиц: все из золота или - реже - из "малого серебра" - платины. Пляшущие
отблески пламени пробудили к жизни теплый блеск этих благородных металлов,
которые не могли испортить ни сырость, ни морская соль.
- Ты любуешься своими сокровищами, мой господин? - спросил мавр гортанным
голосом.
- Да, - сказал Жоффрей де Пейрак, хотя на самом деле не видел ничего.
Он зашагал дальше и, когда в конце коридора натолкнулся на массивную,
обитую медью дверь, его охватило раздражение.
- Протаскать с собой столько золота - и все зря!
Его торговые партнеры в Испании напрасно будут ждать прибытия
"Голдсборо". Из-за ларошельцев он вынужден был пуститься в обратный путь,
прервав рейс, которым намеревался завершить поставку золота, и не заключив
соглашений о будущих сделках. И все это ради женщины, которая, как он
пытался себя уверить, совсем ему не дорога! А ведь прежде ни разу не
случалось, чтобы он из-за женщины провалил торговую сделку... Но гугеноты
ему заплатят! И немало! И в конце концов все устроится к лучшему.
Он бесшумно, одним пальцем отодвинул заслонку, прикрывавшую зарешеченное
отверстие в двери, и склонился к нему, чтобы посмотреть на арестованного.
Тот сидел прямо на полу возле большого фонаря, который давал ему разом
свет и тепло, правда и то, и другое - довольно скупо. Его скованные цепью
руки лежали на коленях, и вся поза выражала терпеливое смирение. Но Жоффрей
де Пейрак не верил этой показной покорности. За свою бурную жизнь он повидал
слишком много разных людей, чтобы не суметь оценить человека с первого
взгляда. То, что Анжелика, прежде такая утонченная, смогла полюбить этого
тупого, холодного гугенота, повергало его в бешенство. Ему доводилось
наблюдать гугенотов за работой едва ли не всюду, где он побывал. Иметь с
ними дело было трудно и не всегда приятно, но все они - и мужчины и женщины
- были людьми твердого закала. Жоффрей де Пейрак восхищался их честностью в
делах (она гарантировалась всей общиной), их широкой образованностью, их
знанием языков. А между тем сколь многие его единоверцы, равные ему по
знатности французские дворяне, отличались прискорбным невежеством, и при
этом им даже не приходило в голову, что мыслящие существа могут обитать вне
их узкого круга.
Особенно он ценил удивительную сплоченность гугенотов, порожденную их
религией, суровой и к тому же гонимой. Преследуемые меньшинства - это,
конечно, соль земли, но за каким чертом понадобилось прирожденной дворянке,
католичке, какой была Анжелика, связываться с этими нетерпимыми, угрюмыми
торговцами? Значит, чудом спасшись от опасностей, грозящих ей в землях
ислама, - куда ее понесло Бог знает зачем - она так и не продолжила свои
подвиги при дворе? Думая о ней, он всегда видел ее только так -
блистательной придворной дамой в сверкании огней Версаля и нередко говорил
себе, что именно для этого она и создана. Может быть, маленькая честолюбка,
начинавшая осознавать свою власть над мужчинами, задумала возвыситься до
трона короля Франции еще тогда, когда он привез ее на свадьбу Людовика XIV в
Сен-Жан-де-Люз? Уже в то время она была самой красивой и одевалась лучше
всех, но мог ли он похвалиться, что навсегда покорил это юное сердце? У
разных женщин представления о счастье так различны... Для одной вершиной
счастья будет жемчужное ожерелье, для другой - взгляд короля, для третьей -
любовь одного единственного человека, а для кого-то еще - маленькие радости
домашней хозяйки, скажем, такие, как удавшееся варенье...
Но Анжелика? Он никогда не знал наверно, что таится за гладким лбом его
девочки-жены, когда, бывало, глядел на нее, спящую рядом, усталую и
счастливую после таких, еще новых для нее, любовных утех.
Потом, много позже, узнав, что она достигла своей цели - воцариться в
Версале, он подумал: "Это справедливо. В сущности, для этого она и создана".
И разве не назвали ее - и притом сразу же - самой красивой пленницей в
Средиземноморье?
Даже нагая она была великолепна. Но когда он неожиданно увидел ее в
убогом платье служанки и выяснил, что У нее есть хозяин - торговец спиртным
и соленьями, большой знаток Библии - тут было отчего потерять рассудок! Ему
никогда не забыть, как она явилась перед ним - мокрая, растерянная... Ее вид
так разочаровал его, что он даже не почувствовал к ней жалости.
Мальтиец, охранявший трюмы, подошел к нему со связкой ключей в руке. По
знаку своего капитана он открыл обитую медью дверь. Рескатор вошел в карцер.
Габриэль Берн поднял голову и взглянул на него. Лицо узника было бледно, но
взгляд оставался ясным.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Ларощелец не торопился
требовать объяснений по поводу бесчеловечного обращения, которому его
подвергли. Дело было не в том. Если уже этот щеголяющий во всем черном
молодчик в маске спустился в трюм, чтобы нанести ему визит, то, разумеется,
не для того, чтобы угрожать или делать выговоры. У них обоих сейчас на уме
другое - женщина.
Габриэль Берн с обостренным вниманием разглядывал одежду своего
тюремщика. Он мог бы оценить ее стоимость с точностью до луидора. Все в этом
наряде было самого лучшего качества: кожа, бархат, дорогое сукно. Сапоги и
пояс из Кордовы и наверняка изготовлены по заказу. А бархат, из которого
сшит камзол, - итальянский, из Мессины, тут он готов держать пари.
Французам, несмотря на все старания господина Кольбера, пока не удается
ткать бархат такого качества. Все на этом Рескаторе - лучше не сыщешь:
маска, и та в своем роде - произведение кожевенного искусства, одновременно
жесткая и тонкая. Каково бы ни было лицо, скрываемое под маской, уже самой
этой роскошной, но строгой одежды и гордой осанки того, кто ее носит,
довольно, чтобы вскружить женщине голову. "Все женщины легкомысленны, - с
горечью подумал Берн, - даже те, что кажутся умнее прочих".
Что произошло ночью между этим пиратом-краснобаем, привыкшим легко брать
понравившихся ему женщин, точно так же, как драгоценности или перья для
шляпы, и госпожой Анжеликой - бедной, неимущей изгнанницей?
При одной мысли об этом Берн сжал руки в кулаки, и его бескровное лицо
слегка покраснело.
Рескатор склонился к нему, коснулся рукой его задубевшей от крови куртки
и сказал:
- Ваши раны опять открылись, мэтр Берн, а сами вы оказались в карцере, на
дне трюма. Между тем элементарное благоразумие должно было бы подсказать вам
хотя бы этой ночью соблюдать судовую дисциплину. Ведь любому ясно: когда
судно в опасности, неукоснительная обязанность пассажиров - не устраивать
никаких инцидентов и ни в коем случае не мешать капитану и команде,
подвергая риску всех.
Ларошелец нисколько не смутился.
- Вы знаете, почему я так поступил. Вы незаконно задержали одну из наших
женщин, которую до того имели наглость позвать к себе как.., как
какую-нибудь рабыню. По какому праву?
- Я мог бы ответить: по праву господина. - И Рескатор продемонстрировал
самую сардоническую из своих улыбок. - По праву хозяина добычи!
- Но мы же доверились вам, - сказал Берн, - и...
- Нет!
Человек в черном пододвинул табурет и сел в нескольких шагах от
заключенного. В красноватом свете фонаря стало отчетливо видно, насколько
они различны: один - тяжеловесный, неповоротливый; другой - непроницаемый,
защищенный броней своей иронии. Когда Рескатор садился, Берн заметил, с
каким непринужденным, уверенным изяществом он откинул назад полу плаща и как
бы невзначай положил руку на серебряную рукоять длинного пистолета.
"Он - дворянин, - сказал себе ларошелец. - Разбойник, но, без сомнения,
человек знатный. Что я против него?.."
- Нет! - повторил Рескатор. - Вы мне не доверялись. Вы меня не знали и не
заключали со мной никакого договора. Вы прибежали ко мне, чтобы спасти свои
жизни, и я взял вас на борт - вот и все. Однако не думайте, что я
отказываюсь исполнять долг гостеприимства. Я отвел вам куда лучшее
помещение, чем своей собственной команде, вас лучше кормят, и ни одна из
ваших жен или дочерей не может пожаловаться, что кто-либо нанес ей
оскорбление, или хотя бы просто ей докучал.
- Но госпожа Анжелика...
- Госпожа Анжелика даже не гугенотка. Я знал ее задолго до того, как она
вздумала цитировать Библию. Я не считаю ее одной из ваших женщин...
- Но она скоро станет моей женой! - выкрикнул Берн. - И поэтому я обязан
ее защищать. Вчера вечером я обещал вырвать ее из ваших лап, если она не
вернется к нам через час.
Он всем телом подался в сторону Рескатора, и цепи, сковывающие его руки и
ноги, звякнули.
- Почему дверь нашей палубы была заперта на засов?
- Чтобы доставить вам удовольствие высадить ее плечом, как вы и сделали,
мэтр Берн.
Ларошелец чувствовал, что не может больше этого терпеть. Он очень страдал
от своих ран, но еще ужаснее были для него душевные муки. Последние часы он
провел в полубреду: временами ему чудилось, будто он снова в Ла-Рошели, на
своем товарном складе, сидит с гусиным пером в руке над книгой доходов и
расходов. Ему уже не верилось, что прежде у него была совсем иная жизнь,
правильная и размеренная. Все началось на этом проклятом судне, началось со
жгучей ревности, которая разъедала его душу, искажала все мысли. Он не знал,
как назвать это чувство, потому что никогда раньше его не испытывал. Он
жаждал освободиться от него, словно от одежды, пропитанной отравленной
кровью Несса<Несс - герой древнегреческого мифа, кентавр. За попытку
похищения своей жены Деяниры Геракл смертельно ранил его стрелой, смазанной
ядом лернейской гидры. Желая отомстить Гераклу, Несс, умирая, собрал свою
отравленную кровь в сосуд и отдал его Деянире, сказав, что, если Геракл ее
когда-нибудь разлюбит, ей достаточно будет натереть этой кровью его одежду -
и он вновь полюбит ее. Когда через много лет Геракл решил оставить Деяниру,
она последовала совету Несса и послала мужу плащ, натертый кровью кентавра.
Этот плащ прилип к телу Геракла и причинил ему жесточайшие мучения.>. А
когда Рескатор сказал, что Анжелика - не из их круга, ему вдруг сделалось
больно, точно его кольнули кинжалом. Ибо это была правда. Она пришла к ним,
она приняла самое деятельное участие в их тайном бунте, в их борьбе,
наконец, она спасла их, рискуя собственной жизнью, - но одной из них она так
и не стала, потому что была другой породы.
Ее тайна, такая близкая и вместе с тем непостижимая, делала ее еще
притягательнее.
- Я женюсь на ней, - сказал он упрямо, - и мне неважно, что она не
приняла нашей веры. Мы не так нетерпимы, как вы, католики. Я знаю - она
женщина преданная, мужественная, достойная всяческого уважения... Мне
неизвестно, монсеньор, кем она была для вас, и при каких обстоятельствах вы
с ней познакомились, зато я хорошо знаю, кем была она в моем доме, для моей
семьи - и этого мне достаточно!
Его охватила тоска по тем навсегда ушедшим дням, когда у него и у его
детей был дом и в нем - скромная, хлопотливая служанка, которая исподволь,
так, что они это не сразу осознали, наполнила светом их унылую жизнь.
Берн был бы немало удивлен, узнай он, что его собеседника мучают те же
чувства, что и его: ревность, сожаление.
"Значит, торговец знал ее с такой стороны, которая мне неизвестна, -
говорил себе Жоффрей де Пейрак. - Еще одно напоминание о том, что она жила и
для других и что я потерял ее много лет назад".
- Вы давно с ней знакомы? - спросил он вслух.
- Нет, по правде сказать, - не больше года. Жоффрей де Пейрак подумал,
что Анжелика ему солгала. С какой целью?
- Откуда вы ее знаете? Почему ей пришлось наняться к вам в служанки?
- Это мое дело, - раздраженно буркнул Берн, и, почувствовав, что такой
ответ задел Рескатора, добавил, - вас оно не касается.
- Вы ее любите?
Гугенот молчал. Этот вопрос понуждал его вторгнуться в область, для него
запретную. Он был им оскорблен, как если бы ему сказали непристойность.
Насмешливая улыбка противника еще больше усиливала его неловкость.
- О, как тяжело для кальвиниста произнести слово "любовь". Можно
подумать, что оно обдерет вам губы.
- Сударь, любить мы должны только Бога. Вот почему я не стану произносить
этого слова. Наши земные привязанности недостойны его. В сердцах наших
властвует один лишь Бог.
- Зато женщина вла
...Закладка в соц.сетях
