Жанр: Любовные романы
Непристойное предложение
...ь
логическим аргументам, ты, а не я! Никому не удалось убедить тебя к ним
прислушаться. Кроме того, ты до сих пор не объяснил мне, что мы будем делать
с твоей похабной аферой.
Штефан глубоко вздохнул.
— Боже, Олли, я и сам не знаю. Я — мужчина. Такое запросто может
случиться. — И после паузы, в течение которой я пристально смотрела на
него, добавил: — Мне очень жаль.
— Ты любишь ее? — спросила я.
— Боже мой, нет! — сказал Штефан. — Она вообще не в моем
вкусе. Ты же видела, какие у нее кривые ноги?
Некоторое время я смотрела на него, сбитая с толку.
— Но почему же ты тогда?..
— Понятия не имею, — сказал Штефан. — Во мне, знаешь ли,
похоже, взыграло самолюбие. Все мои друзья сделали карьеру, только у меня
под ногами болтается этот питомник.
— И я, — тихо добавила я.
— Ах, Олли, — сказал Штефан и слабо улыбнулся. — Я же люблю
тебя.
— Что?
— Конечно, я люблю тебя, — повторил Штефан. — Иначе и быть не
может. То, что произошло с Петрой... это какое-то помутнение
рассудка. — Он откинулся на спинку своего рабочего кресла и
чистосердечно посмотрел мне в глаза. — Помутнение рассудка, за которое
я прошу меня простить. Ничего подобного никогда больше не повторится. —
И совершенно безо всякого перехода улыбнулся своей улыбкой а-ля Брэд Питт: —
Если мы продадим наш питомник, то в любом случае никогда ее больше не
увидим.
Я покачала головой:
— Я не хочу продавать питомник, Штефан.
Улыбка Штефана исчезла так же внезапно, как и появилась.
— Олли, ты что, не расслышала меня?
— Отчего же. Работа здесь делает тебя несчастным. Ты чувствуешь, что
способен на большее и хочешь ездить на шикарном автомобиле и носить дорогие
шмотки. Это я поняла. Но сделай милость и постарайся понять, что сказала я.
У нас скоро будет достаточно денег, чтобы не экономить на воде, и нам для
этого не понадобятся даже миллионы Фрица.
— Я не стану вкладывать наши деньги в эту бестолковую торговлю, —
с нажимом произнес Штефан. — Если за полгода нам удастся избавиться от
этой обузы, то у нас будет шанс начать все сначала. И я не дам тебе загубить
этот шанс.
— Понятно, — сказала я. Я стала холодна как лед.
— Олли, — произнес Штефан, тон его голоса снова смягчился, —
если я получу хорошую работу — а это произойдет, — мы сможем подобрать
себе великолепную квартиру в городе и начать жизнь, которой достойны. Мой
отец уже задействовал свои старые связи. В его прежней фирме для меня есть
совершенно изумительная работа. Может быть, мы даже на несколько лет поедем
за границу. Мы вдвоем — этакая сказка. Обещаю тебе, что ты ни о чем не
пожалеешь, если послушаешь меня.
— Понятно, — снова повторила я.
— Вот теперь я рад, — сказал Штефан. — Иди же, Олли, иди к
папочке.
Я сделала шаг назад. Штефан вздохнул.
— Пожалуйста, только не злись больше. Я же уже извинился, или нет?
Один из нас, похоже, сошел с ума. Я была не особенно искушенной в таких
делах, но никогда в жизни люди не возвращались так быстро к нормальным
взаимоотношениям после измены одного из супругов. Или я ошибалась? Разбитая
посуда, синяки под глазами и долгие часы у психотерапевта, чтобы после
сотого или тысячного приема снова вернуться в нормальное состояние, а совсем
не то, что изобразил тут Штефан.
— Мне надо работать, — сказала я и выскользнула из кабинета в
торговый зал.
— Вы не имеете права меня уволить, — заявила Петра. — Иначе я
натравлю на вас своего мужа.
— Не пугай, — ответила я. — Даже если он у тебя вышибала в
диско-салоне или исполнительный пристав в кредитной конторе.
— Чепуха. Он адвокат.
— Ах нет? — сказала я. Жаль, а я-то думала, сюда прибежит какой-
нибудь громила и накостыляет Штефану как следует. — А что скажет твой
адвокат после того, как узнает, чем ты занималась со своим шефом на диване
вот в этом кабинете?
— Он знает, как я ему дорога и что для него значу, — сказала
Петра. — В конце концов, я мать его детей.
— Бедный муж. Однако все будет так, как сказано. Ты уволена.
— Это мы еще посмотрим.
Эвелин я нашла в оранжерее номер пять. Она обихаживала свой урожай.
— Мне показалось, ты собиралась что-то печь.
— Я все еще хочу. Ты уже видела кухню?
— Да! — Кухня стала выше всяких похвал. Просто мечта любой хозяйки
в кремовых тонах. — Это самая лучшая кухня, которую я когда-нибудь
видела.
— Да, я знаю, — довольно нескромно заметила Эвелин. —
Господин Кабульке и я обсудили и продумали столько великолепных идей, что ни
один человек при всем желании не в состоянии переработать. Как тебе
понравились лампы?
— Потрясающе, — вставила я.
— Ты говоришь это без особенного энтузиазма, — сказала
Эвелин, — Ах, мне жаль, ты, конечно, сейчас не в настроении обсуждать
такие темы. Ну и? Ты воткнула Штефану вилы в пузо?
Я покачала головой:
— Это того не стоит.
— Ты права, — поддержала Эвелин. — Мужчина как особь вообще
ничего не стоит, если тебе интересно мое мнение.
— Ах, ты говоришь так только потому, что Петра увела его у тебя из-под
носа.
Эвелин рассмеялась.
— Но, Оливия, ты же на самом деле так не думаешь?
— Нет.
— Тогда я спокойна, — произнесла Эвелин. — А то уж я начала
беспокоиться. Но ведь ты прекрасно знаешь, как я требовательна в вопросах
вкуса. А ипохондрики с загаром из солярия — совершенно не мой тип мужчин.
И не мой тоже, подумала я. Но Штефан не всегда был таким.
— Кроме того, — сказала Эвелин, на этот раз серьезно, — кроме
того, я бы никогда не стала что-то затевать с братом моего мужа. Это вообще
отсутствие всякого стиля.
— Полное, — согласилась я, и чья-то невидимая рука сдавила
холодными пальцами мое горло.
Ох, что же я наделала!
У меня нет никакого стиля.
Я спала с братом моего мужа.
— И я бы не стала делать этого еще и потому, что уважаю тебя и нуждаюсь
в тебе, — мягко сказала Эвелин, и рука с холодными пальцами сжала мое
горло с такой силой, что я потеряла способность дышать.
— И я в тебе, — услышала я свой собственный хрип.
И это была абсолютная правда. Я нуждалась в Эвелин и любила ее.
Действительно любила. Особенно с того момента, как узнала, что у нее ничего
не было со Штефаном. Она отремонтировала мой дом. А что я сделала в
благодарность? Переспала с ее мужем.
Я — самое настоящее отребье. Еще хуже, чем Петра. Я виновато посмотрела на
Эвелин. Как теперь отмыться от этой грязи?
— Так что же все-таки с тестом на беременность? — спросила я с
замиранием.
О мой Бог. Мысль о том, что я легла в постель с отцом ее ребенка, снова
лишила меня возможности дышать.
Я, я была самым отвратительным и мерзким отребьем.
— Позитивно, — сказала Эвелин и рассмеялась. — Во всяком
случае, для меня. — Перехватив мой сконфуженный взгляд, она снова стала
серьезной. — Нет, собственно, сам тест показал отрицательный результат.
Я смутилась еще больше.
— Так это значит, что ты теперь беременна?
Эвелин покачала головой:
— Нет, я не беременна. И знаешь что? Я больше не стану к этому
стремиться. Прошедшее время ясно показало: я вообще не хочу иметь детей.
— Правда, нет?
— Нет. Я и до этого не хотела, но думала, что тогда жизнь будет
считаться прожитой зря. И если не сейчас, то когда? Но это была идея фикс.
Множество людей просто не созданы для того, чтобы иметь детей.
— Но Оливер, — сказала я и попыталась проигнорировать угрызения
совести. — Он же так хотел.
— Да, — сказала Эвелин. — Он страшно разочарован. Но он это
понимает. Он всегда все понимает. Он такой тонкий человек, ты знаешь. Я не
хотела сделать ему больно.
— Да, — прошептала я.
Отребье, отребье
, — шептал голос внутри меня. Эвелин улыбалась:
— Я всегда буду любить его, это он тоже знает. Но он никогда не
смирится с тем, что не сможет стать отцом моих детей. Ни он — никто другой.
Когда эти шесть месяцев наконец закончатся, я начну искать новую работу. Я
слишком хороша для того, чтобы заниматься пеленками. А еще лучше — уеду на
какое-то время за границу.
— А что с твоими наркотиками?
И что, кстати, с Оливером и нашим шоу? Ему придется положить это дело на
алтарь амбиций Эвелин?
Не уводи дело в сторону, ты, отребье
, — продолжал шептать внутренний
голос.
— Я все равно не смогу этим долго заниматься, — сказала Эвелин и
подмигнула мне. — Несмотря на то, что мы получили превосходные семена.
При небольшой реконструкции и настройке системы орошения в этой оранжерее
можно выращивать до тридцати килограммов в месяц. И годовой доход был бы
порядка миллиона евро. Причем без налогов. Очень заманчиво, ты не находишь?
— Нет, — ответила я. — Определенно нет. Я лучше останусь с
разрешенными растениями.
— Как знаешь, — заметила Эвелин. — Но этот урожай мы
протестируем вместе.
— На мне, — предложила я. Я — отребье и должна до смерти
обкуриться коноплей, выращенной Эвелин. Я это заслужила. — Но я не умею
курить взатяжку, — сказала я виновато. — А по-другому, наверное,
это не подействует.
Эвелин засмеялась.
— Есть множество возможностей принять в себя это зелье, —
проговорила она. — Не обязательно его курить. Можно делать таблеточки,
можно добавлять в пищу. Я нашла в Интернете замечательные рецепты.
Тоже хорошо. Можно будет до смерти наглотаться таблеток. Далеко не худший
способ покончить с собой для такой дряни, как я.
— Только, к сожалению, на дворе пока август, а нам надо продолжать до
октября, — сказала Эвелин.
— Чтобы конопля дошла до необходимой кондиции для таблеток?
— Нет, чтобы получить наши миллионы. А конопля уже давно готова, Старые
мешки вчера попробовали первые косячки. Товар действительно превосходного
качества. Даже Оливер вынужден был это признать.
— Оливер?
— Да, он тоже сделал пару затяжек. Добрый старина Шитти. — Эвелин
хихикнула.
Значит, Оливер вчера был обкурен. Ну, замечательно — мы нашли друг друга:
алкоголичка и наркоман.
— Я дам тебе знать, если соберусь делать таблетки, — сказала
Эвелин. — Ах, еще, Оливия, ты не против, если господин Какабульке
ошкурит межкомнатные двери и покрасит в белый цвет?
Придется искать для дома покупателя. Слезы навернулись у меня на глаза.
— Он мастер на все руки, — продолжала Эвелин, все еще ожидая от
меня ответа.
— Ах, Эвелин, для чего все эти старания, если Штефан все равно хочет
продать наше хозяйство?
— Он не может решать в одиночку. И я бы ни за что не стала все это
продавать.
— Но ты же находила наш дом таким ужасным, — удивилась я.
— Теперь я так не считаю, — твердо сказала Эвелин. — И ты же
видишь, что может получиться от одной лишь покраски стен в новые цвета.
— Но в одиночку мне не осилить.
— Подумай о миллионе, — возразила Эвелин. — Половина будет
принадлежать тебе. И если Штефан непременно захочет отойти от дела, ты
сможешь вести его сама!
После этого разговора я почувствовала себя немного лучше, Как отребье,
конечно, но не самое последнее.
Глава 13
Я бы с удовольствием отравилась наркотиками, чтобы либо совсем больше не
встретиться с Оливером один на один, либо не воспринимать общение с ним на
трезвую голову. Но Эвелин сказала, что ей сначала следует попробовать разные
рецепты.
— Если продукт употреблять в пищу, то его действие будет намного
сильнее, — разъяснила она. — Поэтому очень важно подобрать
правильную концентрацию.
— Даже чтобы отравиться, надо экспериментировать, — сказала я.
Что касается меня, то она могла бы и не стараться.
Целый день меня мучили приступы мигрени. Разговор со Штефаном никак не шел
из головы. То, что он попытался сделать меня виноватой, было довольно подло
с его стороны. То, что питомник был моей мечтой и я была инициатором ее
воплощения в жизнь, правда. Но Штефан обещал разделить со мной всю
ответственность.
Было очень больно от того, что время, проведенное нами здесь, он
рассматривал как потерянное. Со временем к нам приходило все больше клиентов
и все меньшее количество из них разменивалось на дешевые бегонии, а обращало
внимание на более серьезные растения. Мы были на правильном пути.
Вот только слово
мы
, по-моему, уже не годилось. Штефан хотел от жизни чего-
то иного. Но то, чего хотел он, казалось мне бесконечно далеким: шикарный
автомобиль, роскошные путешествия, дорогие тряпки.
А я всегда думала, что в нашей семье такими поверхностными людьми были
Оливер и Эвелин. Как сильно я заблуждалась.
— Ну, ты все еще дуешься? — спросил Штефан.
Дело близилось к вечеру, и я занималась розами. Согласно лунному календарю
сегодня был подходящий день для обрезки и посадок растений.
— Я не дуюсь, — сказала я и печально посмотрела на него.
Впервые в жизни я подумала, что моя приемная мать была не так уж и не права,
повторяя все время:
С красивого блюда есть не пристало
. Можно поставить
его на полку и любоваться им, можно выложить на него фрукты, но если
использовать это блюдо каждый день, то его красота примелькается, а глянец
потускнеет.
Глянец Штефана был для меня безвозвратно потерян.
— Конечно, дуешься, — сказал он. — И я могу тебя понять. Но
может быть, ты задумываешься и над тем, почему это вообще могло случиться?
— Я только об этом и думаю, — ответила я.
— При безупречных отношениях не случается измен, — сказал
Штефан. — Я пытался найти в Петре то, чего не смог найти в тебе.
— Ха, — хмыкнула я. — Можешь мне поверить, то, что ты нашел в
Петре, во мне пришлось бы искать очень долго!
— Я же говорю.
— Нет, ты говоришь не об этом! Но ты слишком твердолобый, чтобы понять,
почему эта твоя афера так больно по мне ударила.
— Твердолобая ты, — сказал Штефан. — Хотя бы потому, что
никак не можешь осознать, что этот питомник ставит под вопрос все наше
будущее.
Я посмотрела на него. Вот он стоит — как всегда безупречный, словно
фотомодель с этой ямочкой над верхней губой, в которую я влюбилась сразу и
безвозвратно. Я лишь покачала головой, пытаясь отогнать снова подступившие
слезы.
Все прошло. Все.
— Штефан, питомник и история с Петрой — две совершенно разные вещи.
— Не совсем так. Но я понимаю, что ты просто не хочешь видеть
взаимосвязь. Мне жаль, Олли. И как долго я еще должен извиняться?
— Можешь не напрягаться, — холодно сказала я. — Такие вещи не
прощаются.
Штефан вздохнул:
— Хорошо. Нет так нет. Может быть, ты будешь попрекать меня этой Петрой
и через двадцать лет.
— Совершенно точно — нет.
— А ты не находишь, что следовало бы сделать усилие, чтобы попытаться
меня понять? Хоть немного?
— Ах, Штефан. Я тебя понимаю. Раз уж тебе так ненавистен этот питомник,
раз уж ты так рвешься в свой маркетинг, я — последнее препятствие на твоем
пути!
Штефан улыбнулся.
— Тогда мне уже легче, — сказал он. — Я-то думал, что ты и в
самом деле собираешься стоять до последнего.
Я уставилась на него. Да, похоже, он ничего не хотел понимать.
— Я уже нашел в Интернете потенциальных покупателей, — продолжал
между тем Штефан. — Состояние рынка недвижимости сегодня довольно
скверное, но не хуже, чем было два года назад. Поэтому, я думаю, мы можем
вернуть те средства, что тогда вложили. По крайней мере, сможем остаться при
своих.
Я слушала его со все возрастающим нетерпением.
— Штефан, ты снова неправильно меня понял. Я не собираюсь продавать
питомник. Сколько раз я должна тебе это повторять!
— Но ты только что...
— Я сказала, что могу понять твое стремление найти для себя новое дело!
Я же буду заниматься питомником одна. И совсем начистоту: от тебя последнее
время здесь совершенно никакого толка.
Штефан рассвирепел:
— Ты действительно не хочешь ничего понимать? Я не позволю, чтобы наши
деньги продолжали утекать, словно вода сквозь пальцы!
— Половина денег принадлежит мне, — сказала я. — И если я
захочу, чтобы они утекали сквозь пальцы, то так и будет. С оставшейся
половиной можешь делать что хочешь.
— Олли, девочка, теперь я действительно опасаюсь, в здравом ли ты уме.
У нас пятьсот семьдесят тысяч долга за то, что мы здесь имеем, и даже если
мы их заплатим, то от нашего миллиона останется меньше половины.
— Да, и на них мы отремонтируем дом и построим школу для садоводов-
любителей, — заметила я. — То есть я хотела сказать, что могу
сделать это сама. А ты можешь продолжать искать работу своей мечты.
Останется достаточно и для автомобиля твоей мечты.
— Я этого не вынесу! Столь бесконечное упрямство граничит с абсолютным
кретинизмом, — прошипел Штефан. — Пойми наконец своими куриными
мозгами, что я не хочу больше видеть это дерьмо! Я хочу нормальную городскую
жизнь, нормальную квартиру, встречаться с друзьями, путешествовать. Я хочу
побывать на Мальдивах, в Новой Зеландии, в Сан-Франциско наконец.
Мне постепенно наскучила эта нудная песня. Я снова принялась за работу. Моя
невозмутимость привела Штефана в ярость.
— А ты останешься совсем одна со своим любимым садиком. Будешь одна и в
будни, и в праздники. Так и будешь стоять здесь в своих замызганных штанах и
кедах, высаживая дурацкие цветочки в такие же дурацкие горшочки, и делать
вид, что в мире не существует ничего более важного. Ты будешь говорить своим
цветочкам всякую ерунду, даже не замечая, как это выглядит со стороны. Как
неприятна вечная грязь у тебя под ногтями и постоянно испачканное лицо,
насколько ты вся неприятна. А после этого ты еще спрашиваешь, почему я завел
роман с другой женщиной?
В течение этого монолога я набирала в легкие побольше воздуха, а под конец
со свистом выдохнула его от возмущения. Вот теперь он окончательно меня
добил.
— Я тебе неприятна?!
— Конечно, ты мне неприятна, — ответил Штефан. Его лицо исказила
ярость, полные губы стали совершенно бесцветными. — Ты неприятна любому
мужчине. Как ты думаешь, почему мои друзья все реже и реже приглашают нас к
себе?
Я все еще не могла до конца осознать сказанное им.
— Я тебе неприятна! Я — тебе!
От беспомощности я начала громко смеяться. Это действительно было смешно! Я
ему неприятна. Моему собственному мужу.
— Посмотри на себя, — сказал Штефан.
Но я смотрела только на него и вся тряслась от смеха. Затем совершенно безо
всякой паузы разразилась плачем. Да, я была истеричкой. Нервы сдали
окончательно. Слезы лились из глаз рекой. Но все-таки поводов плакать было
больше, чем поводов смеяться.
Штефан, очевидно, расценил эти слезы как мое поражение и готовность
подчиниться.
— И если ты не хочешь меня потерять, то хорошо бы тебе немножко поднапрячься, — сказал он.
Я лишь всхлипывала, не в состоянии промолвить хоть слово. Я превратилась в
дождевальную установку.
Когда же слезы иссякли, Штефана уже не было в оранжерее.
Я бы с большой охотой спряталась в наших руинах и появилась бы там после
восьми вечера, чтобы сообщить Штефану, что, к сожалению, мы проиграли это
пари. Но дело было не только в Штефане, которого я тем самым могла бы лишить
его доли выигрыша, речь шла также об Эвелин и Оливере. А для этих двоих я
уже сделала достаточно
хорошего
. Мне лишь очень хотелось надеяться, что
Оливер к этому времени был уже обкурен и сам не слишком соображал, когда
ложился со мной в постель.
Никогда еще мне не было так тяжело возвращаться в квартиру Оливера, как
сегодня.
Оливер стоял возле кухонного стола и что-то готовил. Так было почти всегда,
пока я у него жила. Из кастрюли доносился упоительный запах пряностей.
Впрочем, следовало признать, что, когда готовил Оливер, запахи всегда были
упоительные.
— Привет, — сказала я, закрывая дверь.
— Привет, — ответил он, не оборачиваясь.
По его голосу я не смогла определить, какое у Оливера настроение, но то,
что, отвечая на мое приветствие, он не добавил свое традиционное
Блуменкёльхен
, было нехорошим признаком.
С другой стороны, со вчерашнего вечера наши полудетские прозвища стали
неприемлемы. Если называть вещи своими именами, мы потеряли вчера нашу
невинность. И дружбу нашу, по-видимому, тоже.
— Мне очень жаль, — произнесла я, опустив глаза.
Оливер наконец обернулся. Но, даже не глядя ему в лицо, я была уверена, что
брови у него сейчас намного выше своего нормального положения.
— Что это было? — Голос Оливера все еще звучал нейтрально.
— Мне очень жаль, — повторила я.
— А что именно тебе жаль?
— Да, собственно говоря, все.
— Пожалуйста, смотри на меня, когда со мной разговариваешь, —
произнес Оливер.
Его голос сейчас очень походил на голос Фрица, когда тот начинал читать свои
воскресные проповеди. Неужели и он сейчас скажет мне, какая я бездарь?
Я подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. В его красивые, умные,
серые глаза. В данный момент, впрочем, выражение их было довольно мрачным.
— Итак, тебе жаль, что ты вчера переспала со мной? — спросил
Оливер.
Я кивнула. Это не было обманом. Мне было жаль, что я перешла дорогу Эвелин.
Мне было жаль, что тем самым я еще более усложнила все происходящее.
— И потому, что ты сделала это, чтобы досадить Штефану? — спросил
Оливер.
— Откуда ты знаешь?
— Эвелин рассказала мне о Штефане и этой вашей продавщице.
— Получается, что ты знал обо всем раньше меня? — Все знали об
этом, и никто не сделал ни малейшей попытки, чтобы рассказать об этом
мне. — Ну, прекрасно, ты действительно хороший друг!
— Я тоже так думал, — произнес Оливер и посмотрел на меня, качая
головой. — Скажи-ка, Оливия, что это нашло на тебя вчера вечером?
Почему ты просто не рассказала мне обо всем, а вместо этого начала вытворять
все эти номера а-ля
я-очень-злая-девочка
?
Я нервно сглотнула слюну.
— Потому что я и есть злая девочка.
Оливер все еще качал головой.
— То, что тебе было нужно, так это хороший разговор и чашка горячего
какао. Вместо этого...
При упоминании о
вместо этого
по моему телу пробежала дрожь.
— Мы не должны никому об этом рассказывать, — промямлила я. —
Это никто не должен узнать, тогда никому не станет больнее.
— Кроме... — Оливер прикусил губу. — Ты права, —
произнес он. — Мы станем вести себя так, словно ничего не произошло.
— Да, — облегченно согласилась я. — Поскольку я была пьяна, а
ты обкурен.
Оливер поморщил лоб.
— Кто тебе сказал?
— Эвелин сказала, что ты тестировал наш... э-э...
ее продукт.
— Я только пару раз затянулся от косячка господина Кабульке, —
сказал Оливер. — Это и впрямь достойный продукт. Однако, к сожалению,
для меня это не может служить оправданием. Твое же состояние было близким к
горячечному бреду.
— Тебе не нужно ни в чем оправдываться, — сказала я. — В
конце концов, я тебя соблазни
...Закладка в соц.сетях
