Жанр: Любовные романы
Достоин любви
...льно: я недостаточно осведомлен
об обстоятельствах данного дела и поэтому чувствую себя не вправе выносить
компетентное суждение, - пояснил он, упиваясь высокопарным и напыщенным звучанием
юридических терминов. - Но вы же, без сомнения, не хотите лишить меня возможности
судить со всей ответственностью?
- Да-да, разумеется, милорд, - поторопился заверить его Вэнстоун.
Капитан Карнок поддержал мэра. Оба они дружно закивали.
- Стало быть, вы позволите мне обратиться к обвиняемой?
Даже не глядя, Себастьян почувствовал, как ощетинился Вэнстоун, однако его
собственное внимание вновь было приковано к женщине за барьером. В отличие от своих
предшественников она не впивалась побелевшими пальцами в перекладину, а стояла,
отступя от барьера на целый шаг. Ее руки свободно свисали вдоль тела. Короткие волосы
были аккуратно расчесаны на две стороны, образуя на склоненной голове белый, прямой
как стрела, пробор. Себастьяну захотелось посмотреть в лицо женщине, отсидевшей срок
за убийство, - Миссис Уэйд.
- Милорд? - отозвалась она негромким, но звучным голосом, слышным в самых
отдаленных уголках притихшего зала, но головы не подняла.
- Миссис Уэйд, посмотрите на меня. - Слова прозвучали резче, чем ему хотелось, но не
заставили женщину послушно вскинуть голову. Она подняла голову медленным
движением, полным бессознательного драматизма (по крайней мере, Себастьян полагал,
что это вышло неосознанно) и взглянула ему прямо в глаза. На секунду он пришел в ужас
и даже оцепенел, решив, что она слепа. Ее глаза - светлые, прозрачные, как горный
хрусталь, широко раскрытые - смотрели на него, не мигая, словно нарисованные глаза
куклы. У нее был высокий белый умный лоб, заостренные скулы, изящный маленький нос.
Очень привлекательный рот - полный, но суровый, губы сжаты в прямую линию. Можно
было подумать, что она старается удержать любое неосторожное высказывание, не
связанное напрямую с необходимостью выживания.
Она оказалась моложе, чем он подумал вначале, и все же ее гладкое, лишенное морщин
лицо не выглядело молодо, оно казалось опустошенным, а не юным... как будто стертым.
Ей могло быть и двадцать пять, и тридцать пять лет, точно сказать было невозможно:
обычные признаки, по которым определяется возраст человека, здесь начисто
отсутствовали. Себастьян с интересом окинул взглядом ее длинное угловатое тело, скорее
тощее, чем стройное. Уродливое платье почти полностью скрывало какие бы то ни было
проявления женственности. Почти, но все же не совсем. Однако ему никак не удавалось
сосредоточиться: светлые глаза, притягивающие как магнит, заставляли его вновь и вновь
вглядываться в ее необыкновенное лицо.
Прошла уже целая минута с тех пор, как она произнесла одно-единственное слово.
Вэнстоун начал негромко, но выразительно постукивать карандашом по корешку одного
из томов свода законов, словно напоминая, что время идет. Себастьян задал первый
пришедший на ум вопрос, хотя в голове уже теснилось множество других.
- Сколько вам лет?
- Двадцать восемь, милорд.
Двадцать восемь. Стало быть, роза, безусловно, отцвела. Испытав легкий шок, он вдруг
понял, что она попала в тюрьму, когда ей было лишь восемнадцать.
- И кого же вы убили, миссис Уэйд?
Ни он, ни она не обратили внимания на то, как ахнули все вокруг. Рэйчел Уэйд не
опустила глаз, но Себастьян заметил, что ее руки судорожно сжимаются и разжимаются,
комкая юбку по бокам.
- Я была приговорена за убийство моего мужа, - ответила она все тем же тихим, но
звучным голосом.
Себастьян выжидательно молчал, полагая, что она что-нибудь добавит насчет своей
невиновности. Она больше не проронила ни слова. Он положил трость на стол и
откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.
- У вас здесь есть родные?
Из публики раздался прервавшийся на середине возглас, но Себастьян так и не увидел,
кто это вскрикнул: он не отрываясь смотрел на обвиняемую.
- Нет, милорд.
- Друзья?
- Нет, милорд.
- Нет никого, кто мог бы вам помочь?
- Нет, милорд.
Ее голос ничего не выражал: ни отчаяния, ни надежды, ни слезливости, ни даже скуки
- вообще ничего. Она опять опустила голову и сразу же сделалась безликой: высокая,
худая, ничем не примечательная фигура. Себастьяну оставалось только недоумевать: что
привлекло его в ней с такой непреодолимой силой всего секунду назад?
- Вы знаете грамоту, миссис Уэйд?
- Да, милорд.
- Вы ведь искали работу, не так ли?
- Искала.
- Ну и?..
Она опять подняла голову, и ее неземной взгляд вновь приковал его к себе.
- Я не смогла найти места, - ответила женщина, одинаково ровно и бесцветно
произнося каждое слово.
- Вы говорите, что у вас украли деньги. Сколько именно?
- Девять фунтов и четыре шиллинга, милорд.
- В самом деле? И каким же образом в вашем распоряжении оказалась эта сказочная
сумма?
- Я заработала эти деньги в тюрьме, милорд.
- Что именно вы делали?
Она перевела дух, словно необходимость говорить истощила весь запас ее скудных
сил.
- В последнее время я работала в швейной мастерской.
- Вы швея?
- Нет, я была счетоводом.
- Счетоводом?
Себастьян поднял брови, давая ей понять, что ответ произвел на него впечатление, но
это не побудило миссис Уэйд к дальнейшим разъяснениям.
- Однако после освобождения вы не смогли найти работу по специальности?
- Нет, милорд.
- Вы пытались найти другую работу?
- Да, милорд.
Себастьян сделал нетерпеливый жест, словно приглашая ее продолжать.
- Я пыталась найти место продавщицы в ателье, в мануфактурной лавке, в табачном
магазине... Потом попробовала устроиться поломойкой или прачкой... но так и не нашла
места.
- Из-за вашего прошлого?
Она молча кивнула в знак согласия. Он следил за ней, нахмурившись, мучительно
ощущая, как идет время, и сердясь на нее за безволие. Конечно, ему было жаль ее, но
одновременно у него появилось нездоровое чувство предвкушения чего-то запретного.
Вопреки всем доводам разума его влекло к миссис Уэйд. Что за тайна кроется в
некоторых женщинах, стоящих перед судом? В женщинах, чья жизнь и судьба находятся в
руках мужчин, преисполненных праведного гнева и сознания своего гражданского долга,
чувствующих за собой моральную поддержку всего общества? Такие женщины
пробуждают в мужчинах скрытую и постыдную тягу к насилию и пороку. Ему
вспомнилось далекое, но бесславное прошлое Англии, когда лицемерные судьи
безжалостно посылали женщин на костер по обвинению в колдовстве. Должно быть,
вынося приговор, они испытывали непристойное удовлетворение. Глядя на бледную
молчаливую женщину, неподвижно стоящую за барьером, Себастьян ощутил невольное,
но неоспоримое сходство с ними. Осуждая их за беззаконие, он в то же время чувствовал,
как при виде беззащитной жертвы его неудержимо охватывает тот же похотливый азарт.
- Если бы наш викарий был здесь, - вставил между тем Вэнстоун, - он смог бы что-то
предпринять. Но, как вам известно, преподобный Моррелл сейчас находится в Италии и
вернется не раньше чем через несколько недель.
- Неужели никто больше не может ей помочь?
- Помочь ей? - Мэр начал тщательно подбирать слова. - Мы являемся судом первой
инстанции, о чем вам, без сомнения, известно, милорд, - добавил он торопливо, - поэтому
обустройство неимущих и обездоленных, предстающих перед нашими слушаниями, не
входит в нашу компетенцию. Наши полномочия в отношении бедных, как заслуживающих,
так и не заслуживающих лучшей доли, сводятся к одному - к исполнению того, что
предписано законом.
- А какой закон нарушила миссис Уэйд?
Вэнстоун ошеломленно заморгал.
- Вы хотите сказать, помимо того, что убила своего мужа? Она неимущая, у нее нет
постоянного местожительства, и...
- Да, но какой...
- Прошу прощения, я не закончил. Она, не местная; приход святого Эгидия не может и
не должен брать на себя ответственность за нее, милорд. Ее родное селение в Дорсете
изгнало ее, чтобы не нести лишних расходов с отчислений, производимых согласно
Закону о бедных , вот она и приехала сюда, чтобы стать обузой для нас. Она не имеет
работы и никогда ее не найдет. По моему убеждению, после своего освобождения она
подлежала высылке в колонии, на каторжные работы. Нельзя допустить, чтобы на Она согласно кивнула.
- В последнее время ее стало меньше. Похоже, она... исчезает.
- Вот и хорошо. Вы слишком молоды для седых волос.
Она держалась так замкнуто, что простое прикосновение к ней уже выглядело как
неслыханное святотатство, нарушение общепринятого запрета. Но разве не это делало ее
такой неотразимой? Верхний краешек уха показался между прядями волос - бледнорозовый,
нежный, почти прозрачный. Себастьян провел кончиком пальца по хрупкому
изгибу ушной раковины. Она показалась ему упругой и прохладной, зато впадинка за ухом
была теплой и мягкой. Тело женщины едва заметно вздрагивало с каждым биением
сердца, но она так и не сдвинулась с места и ничего не сказала, даже когда он просунул
пальцы за стоячий воротничок ее платья.
- Посмотрите на меня.
Она покорно повернула голову, и при этом ее подбородок скользнул по тыльной
стороне его ладони. Взгляд ее опаловых глаз молниеносно охладил его пыл, заставив
прекратить медленную ласку.
"Что бы ты ни делал, - говорил этот взгляд, - какими бы грубыми или, наоборот,
изощренными ни были твои уловки, затронуть меня они не смогут".
Отлично: значит, они друг друга поняли. Хотя вообще-то ее отношение никак нельзя
было назвать лестным. Ее несгибаемая стойкость вызывала у Себастьяна невольное
восхищение, но ему не нравилось, что эта стойкость направлена против него самого.
Он убрал руку и отступил на шаг.
- Доброй вам ночи, миссис Уэйд. Мы еще поговорим завтра утром.
- Спокойной ночи, милорд.
Она отлично владела своими чувствами, однако на этот раз облегчение просквозило
слишком явно. Ладно, она ему за это еще дорого заплатит.
Где-то вдалеке колокол пробил полночь. Церковный колокол в деревне, сообразила
Рэйчел. Низкие протяжные удары звучали грустно, как голос одиночества. Время тянется
медленно, говорил размеренный звон колокола. Но время в обычной жизни и в тюрьме
нельзя было измерить одной меркой, а низкое мелодичное гудение церковного колокола
было куда предпочтительнее воя тюремной сирены, безжалостно вырывавшей из души
последние остатки надежды.
Откинув одеяло, Рэйчел, опустив ноги, села на край кровати. Как странно видеть свои
босые ноги на ковре! Она зарылась пальцами в ворс, проверяя его густоту. Матрац
оказался слишком мягким, словно ей его подсунули по ошибке. Воздух был невыразимо
сладок: она намеренно оставила окно открытым, хотя ночью было холодно, чтобы
ощущать его свежесть. Вчерашнюю ночь она провела, сидя на холодном кирпичном полу в
Тэвистокской тюрьме, в камере площадью девять квадратных футов , без воздуха и света,
отодвинувшись как можно дальше от ведра с нечистотами, оставшимися после
предыдущего обитателя.
Нашарив на столике у постели спички, она зажгла свечу в медном шандале. Наверное,
скоро ей суждено к этому привыкнуть (так же, как и к слишком мягкой кровати), но пока
одна лишь мысль о том, что она может сама, когда пожелает, зажечь свет в своей комнате,
наполняла ее душу ликующим трепетом. Как быстро человек приноравливается к
невообразимым прелестям свободы!
Рэйчел прижала руку к ноющему животу. За обедом она мало ела и почти не
прикасалась к вину, но все же пища оказалась для нее слишком тяжелой, и теперь ее
слегка подташнивало. К тому же после обеда она выпила кофе - настоящего кофе! Он
показался ей таким крепким и диковинным на вкус, что она едва сумела отпить несколько
глотков.
Она встала, взяла свечу и босиком прошла в кабинет, просто чтобы еще раз
осмотреться. Тут был письменный стол-конторка с креслом и рядом с ним полка для
книг. На столе стояли заправленная маслом лампа и резная деревянная чаша для цветов, а
может быть, и для фруктов. Теперь у нее есть собственное окно, которое можно будет
открывать и закрывать по своей прихоти в любое время, когда вздумается. И мягкое
кресло, в котором можно сидеть у камелька и смотреть на огонь, - это лучшие предметы
обстановки. Нет, стол-конторка и окно еще лучше. А может, все-таки чаша для цветов?
Рэйчел никак не могла выбрать.
Она наперед знала, как ей будет мучительно трудно принимать решения по любому,
даже самому пустяковому поводу. В тот день, когда ее выпустили из Дартмура, ей
хотелось, чтобы надзирательница подошла к ней и прокричала над ухом: "Ступай на
вокзал! Поезд сорок четыре! Береги вещи! Купи билет! Садись в поезд! Сорок четвертый,
и нечего глазеть по сторонам!" Необходимость делать выбор заставляла ее цепенеть от
страха. Любое действие, даже самое простое, было чревато непредсказуемыми
последствиями. В Оттери, до того, как за ней пришел констебль, она провела две ночи в
пансионе миссис Пиви. Но сначала она несколько часов простояла на улице под дождем,
не решаясь войти, не зная, что сказать хозяйке, как попросить сдать ей комнату, сколько
за нее платить. А больше всего она боялась, что хозяйка пансиона ее узнает. Миссис Пиви
ее, разумеется, не узнала, имя Рэйчел Уэйд ей ничего не говорило. Много лет назад она
знала Рэйчел Крэншоу, но та девушка ничего общего не имела с запуганной,
изможденной, странной на вид женщиной, которая не смела поднять на нее глаз, пока
просила комнату.
Надо попытаться заснуть - завтра ей будет необходима свежая голова и присутствие
духа, если она хочет сохранить за собой новое место. Если бы только Себастьян Верлен
мог хоть в отдаленной степени представить себе, насколько она не готова к той работе,
которую он столь необъяснимым образом ей предложил, он бы... А впрочем, что бы он
сделал, если бы знал? Разве он мог не знать? Должен был знать! Но в таком случае как же
он мог ее нанять? Лорд д'Обрэ был для нее загадкой. Он казался существом иного
человеческого рода. Она не могла предсказать ни единого его шага.
За исключением одного, казавшегося, однако, самым непонятным и необъяснимым.
Зачем она ему понадобилась? Человек с утонченным и изысканным вкусом, красивый,
богатый, влиятельный, - что он мог найти в такой, как она? Зачем решил сделать ее своей
любовницей? Чем она могла его привлечь хотя бы на одну ночь, на один час? Какой в
этом смысл?
У нее застучало в висках. Она унесла свечу обратно в спальню и поставила ее на
ночную тумбочку, а потом выдвинула неглубокий ящик, в котором с легкостью (еще
осталось много свободного места) поместились все ее пожитки: щетка для волос,
фланелевое полотенце, смена белья, катушка черных ниток с иголкой. Все это она купила
в Принстауне перед тем, как сесть в поезд. Затраты проделали устрашающую брешь в ее
кошельке, но никакого иного выхода она не видела. Пришлось купить самое необходимое,
так как при освобождении из тюрьмы ей выдали только серое вязаное платье.
Нет, не только: они вернули ей то единственное, что она взяла с собой в тюрьму десять
лет назад в наивном убеждении, что ей позволят держать это в камере. Они это,
разумеется, конфисковали, и за прошедшие годы она успела позабыть о самом
существовании дорогой для нее вещицы. Сунув руку под сложенное в ящике белье, Рэйчел
вынула небольшую фотографию в серебряной рамке. За последние несколько дней она не
раз разглядывала этот дагеротипный снимок как зачарованная. Это был семейный
портрет, сделанный всего за несколько месяцев до того, как она познакомилась с
Рэндольфом. Ее родители сидели рядышком на стульях с прямыми спинками,
вытянувшись как по стойке "смирно", а она и ее брат стояли у них за спиной. Том
положил руку на плечо матери. Мать была в своем лучшем платье, которое обычно
бережно хранила в кедровом сундуке и вынимала лишь по особо торжественным случаям;
глядя на него, Рэйчел даже сейчас едва ли не ощущала запах камфары, исходивший от
тяжелой ткани. Отец надел свои новые очки ("Может, я и не ослепну на старости лет", -
ворчал он, покупая их; его всегда удивляло и даже немного раздражало, когда события
принимали не такой скверный оборот, какого он ожидал). На фотографии он был похож
на школьного учителя, то есть именно на того, кем и был в действительности. Рэйчел
вспомнила, как стояла у него за спиной, спрашивая себя, не положить ли и ей, по примеру
Тома, руку ему на плечо, но в конце концов не решилась, потому что знала: отец этого не
одобрит.
А Том... Она и забыла, как он был хорош собой, как удивительно похож на их мать. У
всех в семье были голубые глаза, но глаза Тома были самыми яркими, а волосы - иссинячерными.
Рэйчел сильно вымахала к восемнадцати годам и превратилась в довольно-таки
долговязую девицу, однако Том высился над ней, как башня, и смотрел в камеру сверху
вниз с самонадеянным выражением красивого и здорового молодого человека, только что
достигшего совершеннолетия , перед которым открывается блестящее будущее.
В первый год заключения родные один раз приехали к ней на свидание в тюрьму, но
условия встречи оказались настолько мучительными и варварскими, что никто из них не
смог этого вынести. Рэйчел попросила их больше не приезжать, и они с ней согласились.
А теперь никого из них не осталось. Ее родители умерли восемь лет назад: сначала
отец, а через четыре месяца и мать. Том эмигрировал в Канаду, чтобы начать новую
жизнь, оставив скандальную историю позади. Первые несколько лет Рэйчел получала от
него поздравительные открытки на Рождество со штампом тюремной цензуры, потом и
они перестали приходить. Она поняла, что брат хочет позабыть о ней. Это было
совершенно ясно.
Получив фотографию назад, Рэйчел подолгу всматривалась в нее и иногда при этом
закрывала пальцем свое лицо, чтобы не отвлекаться и получше рассмотреть остальных. Но
сегодня ей хотелось рассмотреть именно себя. Как всегда, первый взгляд на светлокоричневое
изображение потряс ее. "Это не я, нет, нет, не может быть, чтобы это была я!"
Эта девушка, эта незнакомка на фотографии была счастливым подростком на пороге
женственности, она улыбалась в объектив с безыскусной верой в собственные силы.
Воплощенная инженю . Ее блестящие волосы были заплетены в толстые косы и уложены
на голове в замысловатую "взрослую" прическу, которая, по правде говоря, не очень-то
шла ей. Но она так гордилась своими волосами, своей "величавой короной" (кто-то
сделал ей этот глупый комплимент, и она, конечно, не забыла). Несмотря на
неподвижность, которую приходилось сохранять, чтобы изображение на снимке не
расплылось, ее лицо излучало неудержимую жизнерадостность и готовность услужить.
Смазливое личико неопытной простушки. Рэйчел хотелось плакать над воплощенной на
снимке невинностью, над душераздирающим неведением этой девушки, которая не знала
и не могла знать, что ждет ее в скором будущем.
Она спрятала фотографию и задвинула ящик.
"Мне не нравится ваша прическа, - заявил ей лорд д'Обрэ. - Больше не стригитесь".
Рэйчел потрогала бесформенные, неровно отрастающие пряди, вспоминая, как он
прикасался к ним. (Зачем он это сделал?) Из всех унижений, что ей пришлось перенести,
когда она оказалась в тюрьме, - включая конфискацию личных вещей, присвоение
номера, чудовищный "медицинский осмотр", - самой оскорбительной для юной Рэйчел
Уэйд оказалась процедура стрижки. Ее остригли наголо: надзирательница так плотно
прижимала ножницы к темени, что едва не сняла с нее скальп. До этого момента ей
каким-то образом удавалось сдерживать слезы, но, когда она провела рукой по голове и
ощутила под ладонью колючую щетину на голой коже, плотину прорвало. Ее даже не
стали ругать: такое явно случалось не впервые. Стрижка проводилась регулярно, но после
нескольких первых лет ее стали стричь не так коротко, оставляя на голове короткий
"ежик", а за полгода до намеченного освобождения перестали стричь вообще. И пусть
лорд д'Обрэ издевается сколько его душе угодно, для Рэйчел ее теперешняя прическа и
впрямь была роскошью.
Она задула свечу, и дымный запах сгоревшего фитиля защекотал ей ноздри. Какой
чудный запах! Рэйчел легла, укрывшись простыней, одеялом и покрывалом с вышивкой
тамбуром. Три слоя тепла: какое баловство! А под головой - вместо ее собственной,
свернутой валиком одежды - у нее была настоящая подушка! Никто не следил за ней
сквозь зарешеченный "глазок" в двери. Ничьи вопли или плач не разбудят ее среди ночи.
Но ей ни за что не уснуть на этом нелепом матраце! Это же не постель, а скорее
пуховое облако. Просто подумать смешно, до какой крайности могут дойти люди! Даже в
роскоши надо знать меру.
Церковный колокол пробил половину часа. Она уснула прежде, чем в воздухе замер
звон последнего удара.
4.
Рэйчел проснулась, как всегда, в пять утра, но в этот день ее не поднял с постели вой
тюремной сирены. Она проснулась сама: легко и просто открыла глаза в полной тишине.
Было еще совершенно темно. В котором часу встают слуги лорда д'Обрэ? Надо было
спросить вчера вечером. Рэйчел прислушалась, не возятся ли где-нибудь слуги, но вокруг
не раздавалось ни единого шороха. Можно было подумать, что Линтон-Грейт-холл укрыт
толстой снежной периной.
Когда она вновь открыла глаза, уже пели птицы, а в щель между синими шторами
проникал яркий свет. Рэйчел выскочила из постели, словно ее обожгли крапивой.
Который час? Ни настенных, ни тем более карманных часов у нее не было. Трясущимися
руками она кое-как натянула на себя одежду. Сердце отчаянно колотилось в груди, во рту
пересохло. Она опоздала, и теперь они... они ее...
Она прижалась лбом к дверному косяку, переводя дух и вытирая вспотевшие ладони о
подол платья. Ничего они ей не сделают. Не занесут в кондуит отметку о ее плохом
поведении, не обвинят в лености и праздности, не прибавят на этом основании штрафной
час к ее тюремному сроку. Все с ней будет в порядке. Она же экономка. Новая экономка в
доме его светлости.
Как раз в эту минуту прозвонил церковный колокол, у Рэйчел едва не подкосились
ноги от облегчения. Шесть! Всего шесть часов утра. Слава тебе Господи.
В ее крыле здания было тихо: здесь больше никто не жил. Она пересекла коридор,
заглядывая через открытые двери в необжитые, пахнущие затхлостью комнаты
непонятного назначения. Там, где коридор, ведущий к центральной части дома,
поворачивал под прямым углом, находилась часовня - небольшое, холодное, как склеп,
каменное помещение с запыленными витражными окнами. Рэйчел прошла под аркой и
оказалась на лестничной площадке. Ступени вели и вверх и вниз. Служебная лестница,
догадалась она. Отсюда можно спуститься в подвал. Не там ли кухня? Несомненно, там.
Но она решила сперва осмотреть помещения на этом этаже.
Когда она повернула за угол, каменный пол сменился паркетным - должно быть, эта
часть дома являлась новейшей пристройкой. Рэйчел дошла до столовой и заглянула
внутрь. Вчера вечером здесь было слишком темно, она не сумела ничего толком
разглядеть. Парадная столовая с высоким потолком выглядела очень внушительно, вокруг
громадного полированного стола были расставлены стулья на сорок персон. Но в ярком
утреннем свете было заметно, что обстановка поблекла и обветшала. Ну что ж, вот и
работа для нее: надо навести здесь порядок, чтобы все засияло. С таким заданием Рэйчел
могла справиться с легкостью: кто, как не она, каждое утро на четвереньках полировал до
блеска выложенную плиткой лестничную площадку перед дверью камеры на протяжении
последних десяти лет?
Читальня, бильярдная, утренняя столовая. И гостиные, большие и малые, - не меньше
полудюжины гостиных только на этом этаже, считая ту, где они с лордом д'Обрэ пили
кофе вчера вечером. Парадный холл с необъятным камином и закопченными балками под
потолком, в котором мог бы запросто поместиться весь дом ее отца. Стены были увешаны
оленьими рогами, старинными мушкетами, саблями, пиками, щитами и копьями. А ведь в
доме еще имелась ружейная комната: настоящее мужское логово с темными, обшитыми
дубом стенами, где хранилось современное оружие и охотничьи трофеи. В комнатах,
выходивших на северо-запад, убожество и запущенность обстановки скрадывались
благодаря великолепному виду на речку Уик, сверкающую серебром под лучами
утреннего солнца.
Вернувшись в старое крыло, Рэйчел спустилась по истертым каменным ступеням в
подвал и услышала чей-то голос, доносившийся из-за двери, расположенной примерно в
середине узкого коридора. Подходя ближе, она замедлила шаг. Теперь она отчетливо
различала сразу несколько голосов, мужских и женских, а также стук столовых приборов.
Значит, здесь столовая для слуг. Они завтракают.
Рэйчел остановилась в нерешительности. Что ей делать? Прямо так взять и войти? И
что сказать для начала? А может, кто-то из них заговорит первым? От волнения у нее
заныло под ложечкой. Она назовет им свое имя и объявит, что она - новая экономка.
"Здравствуйте..." Нет, не так. "Доброе утро. Я - Рэйчел..." Нет, не годится. "Я - миссис
Уэйд. Я новая экономка". А потом... она не могла вообразить, что будет потом. Будь что
будет. Пусть все идет своим чередом. Слуги что-нибудь спросят, она ответит. Она будет
смотреть им в глаза и разговаривать с ними, то есть делать то, что ей категорически
запрещалось на протяжении последних десяти лет.
Расправив смятые юбки и пригладив волосы, Рэйчел выпрямилась. В горле у нее стоял
ком, но она решила не обращать на это внимания. Сейчас или никогда. Глубоко вздохнув,
она заставила себя переступить через порог столовой для прислуги.
Их было слишком много! Кто-то умолк на полуслове, в комнате мгновенно воцарилась
тишина. Она оглядела обшарпанный дубовый стол. Половина стульев вокруг него
пустовала, но все же... сколько лиц! И все они поворачиваются к ней, смотрят, глазеют,
таращатся, пялятся, меряя ее взглядами с головы до ног! Рэйчел не отвела глаз. Ведь если
бы она смалодушничала, отвернулась, ссутулила плечи и попыталась стушеваться, то
лишилась бы этого места, а вместе с ним и последней возможности спастись. Поэтому
она выдержала устремленные на нее взгляды, хотя они кололи ей кожу, как иголками. Но
не смогла, просто не сумела вымолвить ни слова.
Молчание затягивалось, становилось неловким. И тут кто-то засмеялся. Да, это
...Закладка в соц.сетях
