Жанр: Любовные романы
Большое кино
...и.
— Да уж, Китсия любила пустить пыль в глаза. Меня она одевала в морские
костюмчики или в китайские курточки. Судя по фотографиям, на меня тогда
нельзя было смотреть без смеха.
— Зато теперь вы определенно не ярмарочное диво, — не сдержалась
Либерти.
Араб-официант принес в бельведер соломенные салфетки, серебряные ложки и
глиняные миски с кушаньем. Либерти принюхалась:
— Что это?
— Какая разница? — заговорщицки подмигивая, проворчал Ренсом. — Вы мне не доверяете?
— Дело не в вас, а во мне. По утрам я стараюсь есть поменьше. —
Она злилась, что появление еды прервало его рассказ.
— Вы совсем не ощущаете голода?
— Только когда работаю, тогда у меня волчий аппетит.
— Наверное, вы очень преданы своей работе? Вы похожи на ночного
зверька: одни глаза и руки. Зато у вас очень длинные пальцы. — Он
встряхнул полотняную салфетку и положил ей на колени. — Хотя бы
попробуйте.
— Это мой крест — все вечно заставляют меня есть. — Однако она все
же послушалась, и, как оказалось, не зря: такого вкусного йогурта — легкого,
пенистого, с кусочками мандарина, ягодами, орехами и специями — она еще не
пробовала.
— Вам удается спать по восемь часов в сутки? — поинтересовался
Арчер, отправляя в рот одну ложку йогурта за другой. — Большинство
преуспевающих людей, включая меня, обходятся половиной этого времени.
— Половины мне, пожалуй, маловато, но иногда я действительно
превращаюсь в ночное существо. Например, когда я училась, всегда занималась
по ночам, но сейчас... Тогда я считала, что дневной сон — признак
наступающей дряхлости. А сироте так легко представить себя старушкой,
доживающей свой век в богадельне. — Она жизнерадостно облизала свою
ложку.
— Как же случилось, что вы занялись журналистикой?
— Вы хитрец, Арчер, — вам, конечно, хочется самому задавать
вопросы? Да-да, я заметила, что вам это больше нравится. — Она широко
улыбнулась. — Ладно, так и быть, я отвечу: когда я была еще студенткой,
Мадлон Уикс дала мне работу в своем журнале.
— Мадлон Уикс! Что ж, это многое объясняет.
— Можете думать о ней что хотите, но это она мне внушила, что
журналистика — благородное занятие.
— И вам всегда хотелось стать именно журналисткой?
— Во всяком случае, другие профессии меня не успели увлечь — разве что
роль содержанки.
Арчер усмехнулся, словно в это было невозможно поверить — В приюте при
монастыре Святой Марии была одна тощая монахиня — сестра Бертран, которая
держала под своей кроватью старую коробку из-под сигар, полную открыток:
Карибы, Австралия, Полинезия... Она разрешала мне их рассматривать, только
брала с меня слово не читать. Больше всего мне нравилась вода: синяя-синяя!
Бертран говорила, что если я буду изучать в колледже журналистику, то увижу
море, а нет, мой предел — Гудзон позади электростанции. И я ей поверила.
Увы, настоящее море никогда не бывает таким синим, как на открытках.
Рейсом опустил голову и протер глаза.
— Вам нездоровится?
— Все в порядке, — тихо ответил он. — Просто не отдавал себе
отчета, как много выветрилось из памяти.
— Бывает. Но память легко восстановить. Кстати, в этом и состоит мое
ремесло.
— Неужели? — Арчер бросил на нее странный взгляд. — Хотелось
бы мне знать, Либерти, в чем же заключается ваше ремесло и на кого вы
работаете?
— О чем это вы? Кажется, мы давно с этим разобрались. Я работаю...
— Прошу вас, сделайте одолжение: не упоминайте больше
Метрополитен
.
Мы оба знаем, что вы копаете гораздо глубже.
— Согласна, у меня к теме собственный живой интерес. Но если вы
воображаете, что за него мне кто-то платит, то вы глубоко ошибаетесь...
Он дотронулся до ее плеча:
— Простите. Не знаю почему, но мне взбрело в голову, что вы работаете
на мою тетку.
Либерти округлила глаза и ударила себя кулачком в грудь.
— Я работаю на нее? Никогда не слышала более забавного
предположения. — Она чувствовала, что краснеет, и молилась, чтобы он не
догадался, насколько близок к истине. Лежавшая в ее кожаной сумке черепашка
словно повторяла заклинания Китсии:
Скажите об этом только Кит! Никому не
доверяйте, даже Арчеру!
Либерти запустила руку в сумку, нашарила пачку
Кэмел
, и Арчер тут же
любезно поднес к ее сигарете огонек.
— Моя тетушка все еще курит гашиш, или это глупый вопрос?
Либерти воодушевленно закивала:
— Я не привыкла к таким слоновым дозам и вообще в колледже не курила
травку. Боюсь, у нее в гостях я утратила самоконтроль.
— Когда моя жена была беременна, Китсия вздумала дать ей гашиш. Узнав
об этом, я ее едва не убил.
Либерти раскрыла рот, как рыба, выброшенная на берег.
— Вы и вправду были женаты?
— Мы прожили меньше года, потом она умерла. С тех пор минуло больше
тридцати лет, так что успокойтесь.
— Успокоиться? Учтите, я не жалею сил на подготовительную работу.
Можете мне поверить, нигде в сценарии не сказано, что у вас была жена.
— Моя жена не входить сценарий. — Рейсом затушил сигарету и
встал. — Мне пора.
— Минуточку! — Она поспешно отдала ему пиджак. — Не кажется
ли вам ваше поведение немного странным: бросаете бомбу — и бежать?
Он с улыбкой накрутил на палец ее локон.
— Можете посидеть здесь, поработать, а я должен ехать: уже восемь
часов, впереди нелегкий рабочий день. — Арчер провел пальцем по ее
лицу. — Простите мне мою подозрительность. Либерти, но не забывайте,
что моей тетке нельзя доверять.
— Понимаю...
— А еще не забывайте следить за собой и побольше спите Мне не нравятся круги у вас под глазами.
— Мне они тоже не нравятся. — Она подмигнула. — Благодарю за
аудиенцию.
— Кстати, — бросил Рейсом, спускаясь
по ступенькам, — думаю,
когда вы в следующий раз обратитесь к Кит, она уже не будет такой
неприступной.
Проводив его глазами до ворот. Либерти попросила подать ей телефон.
— Привет, Пег. Это я.
— Ты где-то далеко? Очень плохо слышно.
— Я рядом, но такое впечатление, что за тридевять земель Сейчас я
накидаю тебе заданий, но сперва доложи, как ситуация. Никто не подает на
меня в суд?
— В агентстве Трансуорлд эйрлайнз
тебя ждет оплаченный билет первого класса до Лос-Анджелеса.
Разговаривая по телефону, Либерти наблюдала за черной рыбкой. Та пряталась
за камень, и тогда выплывала красная рыбка, огибала куст водорослей — и
вместо нее появлялась черная. Это очень напоминало хоровод: Либерти — Арчер
Рейсом, Арчер Рейсом — Либерти.
— В аэропорту Лос-Анджелеса тебя встретит машина, — тараторила
Пег. — Ты поедешь в Мортонс
, где тебя будет ждать Джей Скотт.
— Отлично. А как насчет Бика Кроуфорда?
— Его секретарша сказала, что он сможет увидеться с тобой только за
ужином. Я ответила, что ты занята...
— Этот день никогда не кончится. — Либерти обреченно
вздохнула. — Передай, что я согласна. Мортонс
, без пятнадцати восемь.
Что-нибудь еще?
— Хочу еще раз попытать счастья с калифорнийской секретаршей. Эта Саша
— лапочка, но, по-моему, она не соединила бы с Кит Рейсом даже самого
американского президента.
— А у меня такое впечатление, что тебе вот-вот повезет, —
подбодрила ее Либерти.
— Вряд ли. Зато есть одно хорошее известие: Алварро уже вне опасности;
правда, лечащий врач сказал, что задавать ему вопросы еще рано. Ну вот,
теперь все, жду указаний.
— Собственно, задание одно-единственное, зато важное.
Побывай сегодня у Мадлон Уикс, в журнале, по вторникам она всегда обедает во
Флэш
. Скажи, что это я тебя прислала. Пускай припомнит, когда работала в
отделе некрологов, не готовила ли она лет тридцать назад некролог на жену
Арчера Ренсома?
— Ты шутишь! Он был женат?
— Похоже, был. Спроси, не помнит ли она каких-нибудь подробностей или
сплетен об умершей. У Ренсома должна была быть веская причина, чтобы
скрывать свой брак.
— Ладно. А что ответить, если она поинтересуется, почему тебе
захотелось об этом узнать?
— Скажи старушке, что мы стираем белые пятна. Если надо, я позвоню
Мэдди из Лос-Анджелеса и все растолкую.
— Такое впечатление, Либ, что ты стала учитывать критику.
— Вот как?
— Помнишь, в Тайме
написали, что теперь твои статьи похожи на смесь
крутого Реймонда Чандлера и изнеженной Ирмы Бомбек? Теперь ты все больше
напоминаешь одного Чандлера.
— Ты права, с Бомбек покончено. — Либерти положила трубку и
попросила еще чаю. Вынув из сумки свои записи, она огляделась, потом достала
черепашку и, поставив ее перед собой на стеклянный столик, стала набрасывать
первые страницы черновика...
Слабое жужжание.
— Есть кто-нибудь? — Гуляющий по пустыне ветер возвращает мне мой
клич. Я звоню в шестой раз.
Жужжание не смолкает. Я бы решила, что где-то работает мотопила, но
поблизости не растет ни одного дерева — только скалы причудливых очертаний,
разбросанные по плоской пустыне до самого горизонта. Мне кажется, что я стою
посреди древнего ритуального капища вроде Стоунхенджа. Сама постройка,
внутрь которой я пытаюсь проникнуть, имеет фантастический вид: огромная,
приплюснутая, с высокими узкими окнами — то ли завод, то ли немного
сплющенный мыльный пузырь; позади вращает лопасти высокий ветряной двигатель
И все это подавляет своими размерами огромный каменный куб без окон, похожий
на самолетный ангар.
Жужжание доносится оттуда. Я оставляю свои вещи у двери и бреду по тропинке,
огибаю угол постройки. Звук становится громче, и я вижу в стене ангара
распахнутую дверцу.
Заглядываю внутрь, готовясь узреть инопланетян, монтирующих нечто
чудовищное, однако вижу всего лишь паренька в замызганном комбинезоне,
фуражке, маске и очках, забравшегося высоко на строительные леса. Он
обтачивает наждачным кругом с моторчиком живот гигантского каменного ангела.
Кашляя от пыли, иду к нему, перелезая через трубы, спотыкаясь о камни,
скользя на листах жести и цепляясь за мотки проволоки. Нечто — видимо,
собрание готовых скульптур — накрыто брезентом. Подойдя к лесам, задираю
голову, щуря глаза. Купол постройки окружен рядом окон. От яркого света
глаза слезятся, и только тут я понимаю, как меня утомило путешествие.
— Где мне найти Китсию Рейсом?..
Я тут же зажимаю себе рот ладонью, чтобы скрыть ужас.
Смуглая морщинистая кожа, узкое лицо под очками — хорош паренек!
— Здравствуйте, Китсия!
Старуха смотрит вниз, выключает свой инструмент и опускает его на мостки.
— Ты?! — удивленно произносит она каркающим голосом.
Я не знаю, что сказать. Она снимает очки, пыльную маску, и я невольно
сравниваю ее с бабулей, решившей прокатиться с шайкой байкеров, к которой
примкнул ее внук.
— Что стоишь? — кричит она. — Лучше помоги мне спуститься!
Я беспомощно смотрю на веревки, свисающие с лесов.
— Конечно... А как?
— Ха-ха-ха! Хороша помощница!
Я морщусь. На этот раз мне хочется сравнить ее смех с собачьим тявканьем. Я
не знаю, стоит ли ее бояться.
— Нет, вы скажите, я с удовольствием помогу.
— Так-то лучше. Похвальное желание учиться. Видишь веревку с красным
концом? Нет, другую! Разве у этой красный конец? Теперь правильно. Отвяжи ее
от штыря. Да, эта металлическая штуковина и есть штырь. Нет, в другую
сторону. Молодец! Теперь отойди к противовесу, натяни веревку и обвяжи ею
противовес. Сгодится квадратный узел. Не знаешь, что это такое? Вот-вот!
Видишь, получилось! Некоторые узлы мы завязываем инстинктивно. Теперь
перебирай, перебирай... Только не урони меня!
Она сходит с лесов и одобрительно хлопает меня по плечу, причиняя мне боль,
но я не подаю виду.
— Смотри-ка, не больше меня! Так-так...
Я не усматриваю в этом ничего смешного, но на всякий случай улыбаюсь.
— Мне не открыли дверь... — объясняю я.
Она поднимает брови, лоб покрывается густой сетью морщин.
— Наверное, курят позади дома гашиш.
Я вежливо киваю.
— Небось интересно, как я здесь живу? Вот так и живу, моя милая. Мирюсь с местными привычками.
Она обнимает меня и ведет среди мусора, рулонов брезента, комков глины к
уголку перед камином, в котором тлеют угли. Рядом трутся друг о друга две
тощие кошки.
— Это Фати. — Китсия гладит рыже-коричневую абиссинку. — А
это Нати. — Она показывает на изящную сиамскую кошку, которая
приветствует меня вертикально задранным хвостом. — Наверное, надо
напоить тебя кофе и дать перекусить, прежде чем приставлять к делу.
У меня лезут на лоб глаза. Я летела сюда сутки, сделала две пересадки. Душ,
еда, сон и только потом работа — вот какая последовательность меня бы больше
всего устроила.
— Присядь, я велю принести чего-нибудь с кухни. Чего тебе больше
хочется?
Я пожимаю плечами, и она хватает телефонную трубку.
Меньше всего я ожидала увидеть здесь телефон.
— Что вы себе позволяете? — гаркает старуха. — Моя гостья
стоит на пороге, а ее не пускают в дом! Вы внесли ее вещи?
Тем лучше. Отнесите их в ее комнату, а потом подайте ей холодную баранину и
салат. Кофе я сварю сама. Да сядь ты! — Это уже ко мне.
Я тону в стоге сена, накрытом восточным ковром. Все здесь засыпано пылью, а
я мечтаю о прохладных простынях...
Китсия будит меня легкими пощечинами:
— После чашечки кофе от тебя будет больше толку.
Странная постановка вопроса. Впрочем, столь же странная, сколь и сама
хозяйка. Я ожидала совсем не этого. Старуха, присевшая на корточки перед
камином, словно не имеет возраста. Я уже предвкушаю, каким ярким получится
репортаж, прочищаю горло, достаю из сумочки диктофон.
— Надеюсь, вы не возражаете?.. Просто мне не хотелось бы что-то
пропустить.
— Что именно пропустить? — В ее взгляде откровенная насмешка.
Я краснею, сама не знаю почему:
— Я слишком устала, чтобы делать записи. Сами понимаете, разница
часовых поясов...
Надеюсь, что старуха поймет намек и хотя бы мне посочувствует, но, судя по
всему, сочувствие к ближнему не в ее правилах. Она готовит кофе: засыпает
кофейные зерна в кофемолку, ставит медную турку с водой и намолотым кофе
прямо на угли.
Потом, схватив меня за руку, тащит от огня обратно в мастерскую, где срывает
брезент с переплетения проволоки.
— Я закончила это некоторое время назад. Ну, что скажешь?
Я смотрю на скульптуру, затылком ощущая взгляд Китсии.
— Да говори же! — торопит она.
— Пока не знаю...
Она нетерпеливо тянет меня к холсту с наброском. Я смотрю на набросок,
Китсия — на меня. Мне кажется, что я сдаю экзамен. Я пытаюсь сосредоточиться
и постепенно различаю, что изображает набросок.
— Похоже на женские бедра.
Китсия разочарованно сплевывает.
— Думаешь, я предлагаю тебе сыграть в
Угадай-ка
? Конечно, ты видишь
нижнюю часть женского тела, но дело-то не в этом! — Она заставляет меня
оглянуться на композицию из проволоки, и я понимаю, что на холсте изображено
то, что стало потом скульптурой.
— Честно говоря, рисунок мне нравится больше, — осмеливаюсь
произнести я.
— Это потому, что ты не умеешь смотреть. Не расстраивайся, это мало кто
умеет. Иди сюда.
Она подводит меня вплотную к скульптуре и заставляет смотреть в конкретную
точку, где соединяются проволока и медь.
Только тут до меня доходит.
— Кажется, поняла! Изображено одно и то же, но скульптура гораздо
живее, объемнее...
Китсия торжествует:
— Вот, уже лучше!
— Но только если смотреть под одним углом, — оговариваюсь
я. — Вот отсюда уже совсем не то. Надо сделать пометку, чтобы человек
знал, где встать.
Китсия смотрит на меня, как на клиническую идиотку.
— Зритель сам разберется, где стоять. — Ее взгляд безжалостен.
— Скажите, мисс Рейсом, почему ваш выбор пал именно на меня?
Она отводит взгляд:
— Потому что мне нужны молодые, расторопные помощники. Остальные
сбежали в казино, а ты сейчас мне подсобишь. Думаю, грунт уже высох.
Она движется стремительно, словно сбросив груз лет, и мне приходится бегом
догонять ее. Вот и натянутый на распорки холст. Я натягиваю его еще туже,
старуха следит за мной, щелкая степлером в опасной близости от моих пальцев.
Я чуть не подпрыгиваю, боясь, что она изуродует мне пальцы и я не смогу о
ней написать.
— Страшно? — смеется Китсия. Она то ли подтрунивает надо мной, то
ли хвалит за хорошую натяжку холста. Время от времени мне удается задать ей
вопрос:
— Ваша дочь Кит помогала вам в мастерской?
— Когда моя дочь жила на острове, она была еще совсем ребенком и ничем
не могла мне помочь. Чаще всего, когда я хотела чего-нибудь от нее добиться,
она начинала реветь.
— На одной из пресс-конференций она тоже расплакалась Лицо Китсии
собирается в морщины.
— Это было много лет назад, когда она была очень несчастлива.
— А сейчас она счастлива?
Старуха молчит. Мы снова принимаемся за работу. Наконец, когда я буквально
валюсь с ног от усталости, все готово.
— Что дальше? — спрашиваю я.
Китсия улыбается и хлопает меня по спине с такой силой, что я едва не валюсь
на пол.
— Пожалуй, теперь можно и отдохнуть.
Она ведет меня обратно в
гостиную
и с загадочной улыбкой усаживает. Открыв
резную шкатулку, стоящую на каминной полке, Китсия достает весьма
внушительную щепоть гашиша.
Я наблюдаю, как она закладывает гашиш в ту же кофемолку, где перед этим
молола кофейные зерна. Уж не был ли и мой кофе сдобрен гашишем? Как у меня
сейчас с головой?
Китсия берет в рот кончик трубки от кальяна и делает глубокую затяжку.
Черные глаза художницы глядят на меня в упор — Да, — говорит она
кивая, — я не могла тебя не вызвать.
Теперь я понимаю, что ты — единственная моя надежда.
Одна из двух кошек запрыгивает мне на колени, и я вздрагиваю от
неожиданности.
— Не понимаю, — говорю я, поглаживая кошку. — Как это —
единственная надежда?
— Скоро поймешь. Только ты можешь спасти ей жизнь.
— Чью жизнь я должна спасти? — Кошка спрыгивает с моих колен, а
старуха снова сует мне в рот кончик шланга. — Чью жизнь?.. —
повторяю я, наклоняясь к ней и ощущая запах гашиша.
— Моей дочери — Кит Рейсом, конечно. Боюсь, времени для этого осталось
совсем мало. — Старуха пристально смотрит на меня своими твердыми, как
оникс, глазами. — Будь внимательна: теперь все зависит только от тебя.
В конце зимы 1940 года она дала подруге телеграмму:
Дорогая Пози! После
рождения дочери я не могу работать. Из-за войны Европа для меня закрыта, а
на Дальний Восток я не поеду.
Америка — единственная надежда; ты — моя спасительница.
Шесть недель — вот все, о чем я прошу. Китсия
.
Дорогая Китсия! Поглощена академическим экспериментированием. Открыв дверь
ветреной художнице и непослушному ребенку двух лет, я полностью утрачу
сосредоточенность. Пози
.
Дорогая Пози! Ветреная художница скроется на чердаке, у непослушного
ребенка есть няня. За сосредоточенность не беспокойся. Китсия
.
Дорогая Китсия! Если бы я могла все бросить! Пози
.
Дорогая Пози! Брось все! Верньер-Плана везет из Женевы африканские
акварели. Это все, чем я могу тебя отблагодарить.
Китсия
.
Дорогая Китсия! Приезжай. Сообщи, нужны ли деньги. Пози
.
Что она от меня скрывает?
— гадала Китсия. Тем не менее ей нравилась
перспектива покинуть Звар и снова оказаться среди старых друзей. Ее
тревожило не затворничество, а мертвый период: работы не продавались,
несмотря на уверения Верньер-Планка, что ее вот-вот признают.
Напоследок Китсия отправилась на базар. Это было единственное место, где она
могла теперь работать. Она зашла в чайную, пробралась по захламленному
проходу и оказалась в небольшом помещении, где сидели вокруг кальяна
седобородые старцы. Они находились в трансе и не возражали против этой
женщины, одетой как мужчина. В их черных слезящихся глазах не было ни
малейшего интереса к Великой Шлюхе, как теперь именовал ее эмир.
Потом, снова оказавшись среди прилавков, она выбрала местечко для своего
мольберта. Единственная женщина, не скрывающая свое лицо, да еще белая, она
пыталась привлекать к себе как можно меньше внимания и рисовала то, что
видела.
Она вспоминала Париж, вид из окон на цветочные прилавки в серой кружевной
тени Нотр-Дам, и в душе ее росла печаль. Ей больше не суждено туда
вернуться, настало время отказаться от прошлого и возложить все надежды на
Америку.
Ее брат, сетуя, что из-за войны гражданские лица лишены л возможности
свободно переезжать с места на место, использовал все свое влияние, чтобы
сестра и племянница могли уехать с острова. Ребенок был очаровательным, но
жена брата при виде малышки не могла обойтись без нашатыря. К тому же эмир
утверждал, что у девочки глаза его убитого сына.
В конце мая мать и дочь сели на военный корабль, шедший через Суэцкий канал
в Каир и Лиссабон, откуда перелетели в Гавану. Взлетая из гаванского
аэропорта, они трижды были вынуждены возвращаться обратно из-за тропического
шторма, но в конце концов все же оказались на американской земле.
Путешествие на поезде из Майами в Нью-Йорк было для девочки захватывающим
приключением: она всю дорогу прижималась носом к стеклу. В Нью-Йорк они
прибыли на волне жары, превратившей этот серый город в пекло, а через неделю
добрались до Бостона, откуда паром доставил их в Провинстаун, где среди дюн
стоял дом Пози, носивший название
Замок на песке
. Едва войдя в дверь,
Китсия тут же плюхнулась на диван в гостиной и закурила черную сигарету.
— Фу! — Пози попыталась разогнать дым и достала пепельницу, чтобы
подставить ее под сигарету, словно из нее вот-вот должен был потечь
яд. — Какое зловоние! Что это?
Китсия с наслаждением затянулась:
— Синий египетский табак, смешанный с гашишем.
Пози схватилась за сердце:
— Надеюсь, ты шутишь? От такой дряни можно тронуться рассудком.
— Я могу тронуться, только если не буду работать. Здесь я рассчитываю
изменить подобное положение и полюбоваться океаном. — Она посмотрела в
окно на стального цвета поверхность, покрытую белыми барашками.
— Что же не дает тебе работать — — дочь или обстоятельства ее
рождения ?
— И то и другое. — Китсия пожала плечами. — Но теперь она
подросла, и я смело могу оставлять ее на нянино попечение.
— Она совсем не похожа на отца!
Женщины молча уставились на ребенка, который, безуспешно пытаясь встать,
падал и заливисто смеялся. У девочки были прямые и черные, как у индианки,
волосы, ярко-зеленые глаза, румяные, как яблоко, щечки.
— Защитный окрас, — тихо вымолвила Китсия.
— Я не понимаю, дорогая, как ты могла оставаться на острове после всего
происшедшего? Ведь это вовсе не тот рай для творческой личности, каким ты
его поначалу воображала.
Китсия хмуро уставилась на дикие розы, заглядывающие в окна.
— Иногда я и сама удивляюсь... Лоуренс Аравийский называл пустыню
чистой.
— Зато Париж — грязная дыра, но как ты его любила!
— А теперь его еще испакостили боши!.. Нет, из Парижа я бы уехала в
любом случае, война тут ни при чем. Пустыня действительно чиста, я не шучу.
Она не обезображена человеческим присутствием, там ничто не отвлекает взор.
Только это. — Она постучала себя по голове. — И еще свет! Свет,
просеиваемый миллионами крупинок песка. Как он мерцает, Пози! Ладно,
довольно. Лучше расскажи мне о своих экспериментах.
Пози, все не отводившая взгляд от окна, словно ждала
...Закладка в соц.сетях
